Когда первые лучи солнца позолотят вершины седого Урала, я и мой
приятель выходим из дома, чтобы к рассвету добраться до места охоты.
Живём мы во Владимире, в Нечерноземье. Мой друг и наставник,
человек одержимый рыбалкой и охотой, лет на тридцать старше меня. В
свободное от основного нашего занятия время мы работаем на заводе.
Зовут его Аркадич, но отзывается он не всегда: в детстве, во время
войны, он бросил в костёр снаряд и теперь свою хромоту Аркадич
компенсирует тем, что лихо летает на мотоцикле по полям и лесам.
В представлении Аркадича все предметы имеют душу и свой
характер. Некоторым Аркадич даёт имена. Видимо, из-за того,
что он мужчина, полезные вещи получают у него имена женские,
вредные - мужские. "Испанская грусть" в женских именах - императив.
Свой допотопный "ИЖак" Аркадич ласково называет "Чанчита". Когда я
сказал ему, что по-испански "чанчита" значит "свинья", Аркадич
вытаращил глаза на свой "ИЖак", как на изменившую жену. Потом на его
губах появилась улыбка и он произнес: "А ведь и, правда. Посмотри,
какая чумазенькая: хрюша-хрюшей."
Его ружьё, ТОЗ-34, удостоено особой чести. У него несколько
производных от основного имени. Аркадич зовёт его "Тося" или ещё
уменьшительнее - "Тосик". Поначалу, с непривычки, мне резало ухо,
когда он говорил о ружье в женском роде, но на мою попытку
переубедить его - слово "ружьё", мол, среднего рода: "оно моё" -
Аркадич с укором сказал: "Оно не твоё, она моя. Номер моей Тоси в
моём билете записан".
Позже я два раза услышал и полное имя предмета его обожания, но
оба раза звучало оно по-разному. Первый раз это было летом, в
межсезонье. Он сказал: "Тоскания моя тоскует по охоте. И я вместе с
ней маюсь". Второй раз он назвал полным именем своё ружьё, когда мы
уставшие брели по лесу домой: "Таскания сегодня целый пуд весит -
таскай её теперь".
Была у Аркадича резиновая лодка "Стриж". Имени собственного она
не имела: лодка и лодка. Но в процессе его с ней общения, Аркадич
успел-таки окрестить и её перед самой лодкиной кончиной.
Как обычно, всё началось с пустяка: у Аркадича кончился порох и
он прибежал вечерком ко мне за подмогой - утром на охоту. "Сокола"
у меня не было, и я дал Аркадичу банку "Барса". Предупредил, что
порох сильный, требует аккуратного снаряжения патронов - с тем и
разошлись.
В темнозорь выехали и на рассвете уже покачивались в лодках.
Аркадич заплыл на озеро, а я на ближайшие карьеры.
Отзоревав, я выбрался на сушу и пошел к озеру, где был наш
бивуак. Возле костра сидел голый Аркадич и на воткнутых в землю
палках сушил одежду. Заиндевевшая лодка была прислонена к сосне, в
корнях которой валялась утка. Дело происходило в начале октября,
утро выдалось ясное, с легким заморозком. Аркадич после заплыва
задубел. Шрамы на его боку стали синими.
Эти пять длинных, рваных шрамов - память о нашей трагичной
охоте на медведя. Однажды мы ездили в Костромскую область на
"сафари". Добрались до места вечером и даже нашли заброшенную
деревушку, в одном из домов которой и решили заночевать. С устатку
немножко выпили. Аркадич, отправившись "до ветру", оступился в
темноте и упал на кем-то предусмотрительно разложенные грабли.
Пришлось его "штопать" в Кинешме и возвращаться домой.
- Аркадич, ты никак за уткой нырял? - сказал я, в виде приветствия.
- Ты лучше скажи, что за порох мне подсунул? - вопросом на вопрос
ответил он.
- А что случилось? - проявил любопытство и я, в свою очередь.
- Ух, крепкий, гад! Вместе с лодкой переворачивает. Представляешь,
только заплывать стал, замешкался ещё на берегу, прямо на штык идёт
крякуха. А эта лодка, будь она неладна, сидушка-то высокая,
остойчивость, стало быть, низкая. Светло уж совсем, сейчас, думаю,
утка меня заметит и отвернёт. Закипешился, да как-то сразу на два
курка и нажал. Как жахнет! И темнота... Батеньки, думаю, неужели
глаза выбило? Нет, вроде, моргают. Только не видно ни хрена.
Потаращился ещё - так я же под лодкой! Стою в воде по грудь, а
сверху на меня лодка надета. Снял её с себя. Гляжу: крякушку как на
клей посадило - кверху ластами ветерком ко мне подгоняет. Ну, цап
её - и скорей к берегу, что есть мочи.
--
Старый, я же тебе говорил, что порох сильный и его на аптечных
весах взвешивать нужно.
- Безменом только - аптечных весов у меня сроду не было! Меркой
сыпал. Чёрт его знал, что он такой бешеный.
С этого дня и начались мучения Аркадича с лодкой. А она была
старая и ей, видимо, время пришло испортиться. Стала она травить
воздух по всем швам и к началу следующего летне-осеннего сезона
покрылась серебристыми заплатами и ленточками из "аэростатки". Перед
каждой охотой Аркадич что-то там у неё клеил, накачивал её на ночь,
утром довольно хмыкал, нежно хлопая её по упругому боку, складывал,
совал в коляску мотоцикла, на болоте накачивал и, словно серебряный
призрак, уплывал в темноту, чтобы через полчаса выбраться в торфу и
ряске на берег, проклиная сволочную лодку, на чем свет стоит. Нет,
он больше не кувыркался от излишних зарядов, просто лодка, доплыв до
середины карьера, как-то резко сдувалась и Аркадич тонул.
Наконец он обратился к специалисту - Андрюхе Скворцову, за
худобу носившего прозвище Андрольд Скворценеггер и умевшего
обтягивать кресла - с просьбой обтянуть ему лодку "аэростаткой". За
литр жидкой "валюты" в два дня все было готово. Счастливый
Аркадич прибежал звать меня на охоту.
Заплыли и встали по местам. Аркадич с воды выбрался в куст ивы и
часам к восьми нахлопал штук пять уток. Решив, что с него хватит,
он смело шагнул в привязанную к кусту лодку. С виду она была
как новенькая, поскольку, благодаря клею и дополнительному слою
ткани, сумела сохранить форму, но потеряла воздух. Под тяжестью
Аркадича лодка сложилась вдвое, и он оказался в воде.
Мокрый и грязный Аркадич, выбравшись на сушу, с красным от
холода и гнева лицом, выволок за собой лодку, приставил её к
дереву, отскочил от неё шагов на десять и зарядил Тосю.
- Наутилус! - прошипел он и, разрядив в него оба ствола,
зашвырнул его в камыши.