Теннесси Уильямс

ЭТО МИРОЛЮБИВОЕ ЦАРСТВО, ИЛИ УДАЧИ, БОГ!

пьеса в двух сценах

Действующие лица

МИССИС ШАПИРО, пациентка дома престарелых

БЕРНИС, ее дочь

СОЛ, ее сын

ЛУКРЕЦИЯ, белая пациентка

РАЛЬСТОН, белый пациент

ПЕРВЫЙ ЧЕРНОКОЖИЙ ПАЦИЕНТ

ВТОРОЙ ЧЕРНОКОЖИЙ ПАЦИЕНТ

МАТРОНА, миссис Уитни, дама из Вестчестерского колониального общества

ТОМАС, ее шофер

ДИРЕКТОР дома престарелых

СТРАННЫЙ ГОЛОС, который можно услышать, но не увидеть

ПАЦИЕНТЫ, чернокожие и белые, мужчины и женщины

ТЕЛЕВИЗИОННАЯ СЪЕМОЧНАЯ ГРУППА

ПОЛИЦЕЙСКИЕ

ЖУРНАЛИСТЫ

Сцена первая.

Действие пьесы происходит в пансионате для пожилых людей одного из самых мрачных районов Квинса во время забастовки домов престарелых в Нью-Йорке весной 1978 года. Мужчина и женщина, которым лет по восемьдесят, прикованные к инвалидным креслам из-за старческих недугов, мрачно смотрят на нас, когда поднялся занавес. Среди различных неприличных надписей, размазанного, но не полностью стертого граффити на стене, к которой прислонены два инвалидных кресла, есть более четкая Удачи, Бог!, написанная почерком, напоминающим тот, которым разрисовывают вагоны метро в городе.

В течение первых тридцати секунд не слышно ни слова. Во время этого (словесного) молчания мы можем, не отвлекаясь, наблюдать за пантомимой, которая должна вызвать у нас чувства жалости и ужаса. Совершенно беспомощную пожилую женщину, которой около шестидесяти, кормит с ложечки ее дочь под пристальным взглядом ее сына, который немного младше. Его зовут Сол. Дочь зовут Бернис. Миссис Шапиро, беспомощную пожилую женщину, которую кормят, называют мамочка и время от времени говорят на идише.

Несмотря на то, что в речи и поведении этой троицы есть моменты черного юмора, пьеса должна быть сыграна таким образом, чтобы избежать любых проявлений этнической неприязни.

Молчание нарушает Бернис, обращаясь к брату.

БЕРНИС. Сол! Ты мог бы хотя бы подержать мою сумку!

СОЛ. Я не могу на это смотреть!

Он смотрит прямо, мышцы его лица напряжены, как будто он вот-вот закричит от ужаса.

БЕРНИС. Не смотри, просто подержи мою сумку!

Она суёт сумку ему в руки. Он ругается на идише.

СОЛ. Что у тебя в сумке?

БЕРНИС. Самое необходимое.

СОЛ. Что самое необходимое?

БЕРНИС. Для мамочки.

СОЛ. Какие такие вещи для нее столько весят?

БЕРНИС. Сол, ты же знаешь, как часто ее теперь приходится переодевать, как младенца. Забыл, что у нее недержание?

СОЛ. Следи за языком.

БЕРНИС. Я что-то не то сказала?

СОЛ. Недержание.

ЛУКРЕЦИЯ (из инвалидного кресла слева от двери в коридор). Не-дер-жа-ние.

БЕРНИС. Я сказала по-английски. Мамочка знает только идиш и не поняла бы этого.

СОЛ (указывая на гостиную). Та женщина повторила это слово.

БЕРНИС. Мамочка! Ты меня слышишь? Мамочка?

Миссис Шапиро (Мамочка) слегка поворачивает дрожащую голову к Бернис.

МИССИС ШАПИРО. Анх?

БЕРНИС. А где твои зубы, мамочка, что с твоими зубами?

СОЛ. Она не понимает и не сможет ответить, даже если бы и понимала. Почему бы об этом тебе не спросить медсестру мисс Голдфейн, которой я доплачиваю за особый уход, что же случилось с мамочкиными зубами?

БЕРНИС. Платишь не ты, а мы! Мисс Голдфейн бастует вместе с остальными.

ЛУКРЕЦИЯ. Не-дер-жа-ние! Вот когда оно началось и когда должно закончиться.

РАЛЬСТОН. Что началось? Что закончится?

ЛУКРЕЦИЯ. Вы знаете, что это значит, не так ли? Или не понимаете, что означает? Контроль над мочевым пузырем и кишечником, мистер Ральстон. При потере контроля, наступает момент, когда нормальному существованию приходит конец и начинается непристойное.

РАЛЬСТОН. Я несколько раз за ночь встаю с постели и сажусь на стул, чтобы сходить в туалет.

ЛУКРЕЦИЯ. Забыли, мистер Ральстон? На прошлой неделе вы жаловались мне, что испачкали постель, и вам пришлось лежать в ней до утра.

РАЛЬСТОН. Отвратительно, ужасно, стула не было у кровати. Его отодвинули. Эта мерзкая медсестра-негритянка украла у меня серебряный значок и мою...

ЛУКРЕЦИЯ. У некоторых пациентов есть стулья со встроенными унитазами. Нужно заказать такой стул. Почему бы вам не подать заявку?

РАЛЬСТОН. Это случилось всего один раз. Я по ошибке принял чье-то слабительное.

ЛУКРЕЦИЯ. Я подавала заявку на стул еще в прошлом месяце, в первый раз я промочила свой халат в комнате отдыха.

БЕРНИС. Ешь, мамочка.

СОЛ. Если она не хочет, не насилуй ее.

БЕРНИС. У нее не открыт рот, значит...

СОЛ. Я не могу смотреть на ее рот, у нее опять нет зубов.

БЕРНИС. Мисс Голдфейн звонила мне по этому поводу. Она сказала, что они упали в унитаз, как и предыдущие.

СОЛ. Тогда зачем об этом ты спрашиваешь мамочку, если уже все знала?

БЕРНИС. Я хотела подтвердить эту историю.

СОЛ. То есть мисс Голдфейн могла это придумать?

БЕРНИС. Мисс Голдфейн составляет для мамочки список расходов, и в нем несколько раз я замечала, что есть лишние пункты.

СОЛ. Лишнее оседает в ее карманах.

БЕРНИС. Ты так думаешь? Однажды она сказала мне, что мамочка захотела телевизор. Представляешь? Слепая хочет смотреть телевизор!?

СОЛ. Ты сказала об этом мисс Голдфейн?

БЕРНИС. Нет. Я подумала, что... Пока мы не найдем ей замену, лучше просто не обращать внимания. (Громко.) Мамочка, глотай, а потом поговорим.

ЛУКРЕЦИЯ. Не орите!

БЕРНИС. Это ты орешь там!

СОЛ. Бернис, будь осторожна.

БЕРНИС. Я не могу говорить тихо, мамочка не услышит!

Лукреция стонет. Ральстон касается ее руки.

Гойим.

СОЛ. Тише. Насилие не поможет. Я бы не стал больше ее кормить.

БЕРНИС. Я должна поддерживать в ней силы.

СОЛ. Какие силы, для чего?

МИССИС ШАПИРО (пытается говорить). Тии. Гау. Тоул.

БЕРНИС. Она ответила, она сказала. Зубы выпали, когда ее вырвало в унитаз.

СОЛ. Лучше бы мама ушла.

БЕРНИС. Не говори этого.

СОЛ. Я должен был это сказать и я молюсь об этом!

Он сморкается. Мы слышим, словно из космоса, объявление, произнесенное глубоким торжественным голосом, который назовем Странным голосом.

СТРАННЫЙ ГОЛОС. Это миролюбивое Царство... это миролюбивое Царство...

Справа слышится стук ударов игральных костей и смех. Ложка выпадает из руки Бернис, она с трудом поднимает ее из-за артрита. Лукреция тихо, но отчетливо стонет. Ральстон касается руки Лукреции, и в то же время на его лицо падает тонкий луч света, в котором мелькает что-то доброе. Бернис вытирает ложку о бумажную салфетку, повязанную вокруг шеи матери. Луч света касается и ее лица. Странный голос продолжает шептать.

Это миролюбивое Царство...

БЕРНИС. Не обращай на него внимания, мама.

МИССИС ШАПИРО. Анх?

БЕРНИС. При таком меню из детского питания и жидкой еды это не имеет особого значения, мамочка.

МИССИС ШАПИРО. Шик.

БЕРНИС. Болит?

Миссис Шапиро скорбно кивает.

Мамочка, всем больно. Я говорила тебе, что у Сола проблемы с простатой?

МИССИС ШАПИРО. Шоул? Гот?

СОЛ. Не рассказывай ей.

МИССИС ШАПИРО. Шоул гот?

БЕРНИС. Ничего, мамочка. Вот еще чуть-чуть морковного пюре. Мамочка? Когда закончится забастовка, то вас будут кормить кошерной едой.

МИССИС ШАПИРО. Анх?

БЕРНИС. Просто... просто держи голову прямо, чтобы я могла засунуть ложку тебе в рот. Вот так, хорошо, мамочка. Учитывая широкую огласку этой забастовки в доме престарелых, они не могут не удовлетворить из требований в течение дня. Это бесчеловечно. Об этом пишут все газеты, говорят все телеканалы. Если бы мэром был Бим, он бы...

СОЛ. Не так громко. Осторожнее с выражениями.

ЛУКРЕЦИЯ. Мистер Ральстон, вы видите часы?

РАЛЬСТОН. Я вижу, где они, но не могу разобрать, что на них, не вижу стрелок. Знаете, у меня была глау... что-то.

ЛУКРЕЦИЯ. Глаукома?

РАЛЬСТОН. Кома? Нет, не кома.

ЛУКРЕЦИЯ. Глаукома, как и у меня.

РАЛЬСТОН. Ну да, я пришел домой, купив два пузырька капель, по одной капле в каждый глаз на ночь. Но вот, они закончились, я попросил выписать мне еще рецепт. Да, да, конечно, сейчас! Но это сейчас было чертовски давно, даже не помню, сколько времени прошло, и все вокруг стало таким расплывчатым и туманным.

ЛУКРЕЦИЯ. Мое зрение тоже слабеет. Я не думаю, что нам здесь нам окажут хоть какую-то помощь.

РАЛЬСТОН. Без родственников не окажут. У вас нет никого из родственников не осталось в живых?

ЛУКРЕЦИЯ. Я пережила всех своих родственников. Меня поместили сюда восемь лет назад. Еще в первый месяц меня навещали один или двое из них, а потом они перестали приходить. Я подумала, что они поместили меня сюда, чтобы забыть и забыли. Позже я узнала, что все они ушли, умерли все...

Ральстон касается ее руки.

Почему я выжила?

РАЛЬСТОН. Может быть, ради меня. Вы нужны мне.

ЛУКРЕЦИЯ. Придет время, когда мы перестанем узнавать друг друга или одного из нас заберут туда, а другой останется здесь в одиночестве.

РАЛЬСТОН (снова касаясь ее руки). Лукреция, вы сегодня какая-то угрюмая.

МИССИС ШАПИРО (с рвотным позывом). Анх!

СОЛ. Хватит запихивать в нее еду. Кажется, ее сейчас вырвет.

ЛУКРЕЦИЯ (громко). У кого-нибудь есть время?

ПЕРВЫЙ ЧЕРНОКОЖИЙ (из-за кулис). Время у меня есть, но кто будет натягивать поводья? Ха-ха, это старая шутка, она старше меня.

ВТОРОЙ ЧЕРНОКОЖИЙ (из-за кулис). Что значит натягивать, какие поводья?

ПЕРВЫЙ ЧЕРНОКОЖИЙ. Поводьями раньше тянули повозку со льдом по переулкам. Та шлюшка хотела заняться сексом с продавцом льда, когда он проходил мимо. Поэтому она ждала его на заднем крыльце и всегда кричала: У тебя есть время?, имея в виду что у него есть время потрахаться. Через какое-то время ему это надоело, и он крикнул ей в ответ. Да, у меня есть время, но кто будет натягивать этих лошадей? Ха, ха, ха...

ВТОРОЙ ЧЕРНОКОЖИЙ. Ого. (Усмехается.)

ЛУКРЕЦИЯ. Разве не ужасно, что эти негры так грязно ругаются?

РАЛЬСТОН. Лучше их не слушать.

ЛУКРЕЦИЯ. Как же не слушать, когда они так громко разговаривают? Мерзкие слова, грязные выражения, нецензурная брань. Почему бы вам не проехаться на своем кресле туда к ним, и не сказать, что и так тяжко, когда все голодные, а тут еще эти грязные разговоры, от которых меня тошнит, а в желудке ничего нет, чтобы... чтобы... меня вырвало...

РАЛЬСТОН. Думаю, вы правы. Должен же быть какой-то предел. (Он медленно поворачивает кресло вправо и громко, с дрожью в голосе.) Вам, черномазые, не стоит так грязно выражаться в присутствии дам!

ПЕРВЫЙ ЧЕРНОКОЖИЙ (из-за кулис). О каких дамах ты говоришь?

РАЛЬСТОН. Здесь есть дама, миссис Лукреция Демпси.

ПЕРВЫЙ ЧЕРНОКОЖИЙ. Она что возомнила себя царицей Савской?

ВТОРОЙ ЧЕРНОКОЖИЙ (из-за кулис). Она еврейка? Чтобы быть царицей Савской, она должна быть еврейкой.

ЛУКРЕЦИЯ. Я не еврейка и не черномазая, я белая христианка!

РАЛЬСТОН. Будьте аккуратны с выражениями.

ЛУКРЕЦИЯ. В моем возрасте и при моих обстоятельствах я не собираюсь следить за тем, что говорю, если знаю, что это правда.

СОЛ. Пара антисемитов, орут там!

БЕРНИС. Следи за тем, что говоришь.

РАЛЬСТОН (наклоняясь к Лукреции). Ты слышала это? Антисемиты? Это ключевое слово, на которое стоит обратить внимание.

ЛУКРЕЦИЯ. Почему?

РАЛЬСТОН. Влияние. Сила.

Бернис что-то шепчет Солу, указывая на комнату отдыха.

СОЛ. Это тебе стоит быть осторожнее в выражениях.

БЕРНИС. Помни о своем достоинстве, Сол. И о полной зависимости мамочки от здешних порядков.

ЛУКРЕЦИЯ. Их большинство?

РАЛЬСТОН. Лукреция, пожалуйста, будь осторожна с высказываниями. Дело не в количестве.

ЛУКРЕЦИЯ. В деньгах? Во влиянии, а?

РАЛЬСТОН. Лукреция, у тебя сильный и громкий голос, мы не в том возрасте и не в тех обстоятельствах, чтобы...

ЛУКРЕЦИЯ. По этому я должна быть осторожна с выражениями? Я думаю, вам лучше поддержать меня в этом.

Сол оглядывается на дверь, затем возвращается к Бернис.

СОЛ. Старость. Старость и антисемитизм это...

ЛУКРЕЦИЯ. Я прекрасно слышала что вы сказали!

БЕРНИС. Ради бога, подумай о мамочке и не настраивай их против нас. Это не твоя аудитория в Нью-Йоркском университете.

ЛУКРЕЦИЯ. Мне ясно, что они снова на коне.

СОЛ. Секрет выживания евреев на протяжении веков...

ЛУКРЕЦИЯ. Ладно, мистер Ральстон, не говорить ничего? Это то, что вы имеете в виду под Будьте осторожны в своих высказываниях?

БЕРНИС. Я не студентка и не хожу на твои занятия в Нью-Йоркский университет.

СОЛ. Слава Господу, нет. Я бы тебя исключил.

БЕРНИС. Будь осторожен в своих выражениях в присутствии мамочки. Я чувствую, как ее трясет.

СОЛ. Мамочка ничего не соображает, и я ей за это благодарен. Время закрытых вагонов для перевозки скота, где на полу в течение двух-трех ночей и дней валялись человеческие экскременты, это время Освенцима и...

БЕРНИС. Прикуси язык. Ты прекрасно знаешь, что здесь место гоев^[1]! Гоев!

ЛУКРЕЦИЯ. Это христианское место, христианское!

РАЛЬСТОН. Лукреция, прошу, Лукреция, будь осторожна с тем, что говоришь своим сильным голосом, когда они стоят у двери и все записывают.

ЛУКРЕЦИЯ. Я повторяю, христианское! Радуйся, Мария, благодатная, благословенна Ты среди жен, и благословен плод Твоего чрева, Иисус.

БЕРНИС. Еще не поздно перевести мамочку в дом для престарелых в БиНэй Брит.

СОЛ. Посмотри на маму, у нее текут слюни, нет зубов, она глухая, слепая, превратилась в овощ, а ты говоришь перевести ее. Ее не переведут.

БЕРНИС. Сол, тебе лучше быть аккуратнее в выражениях, мы окружены гоями.

ЛУКРЕЦИЯ. Христианами!

БЕРНИС. Гоями!

ЛУКРЕЦИЯ. Наша страна приняла их, а зачем? Чтобы нас грабили и оскорбляли! Боже, как бы я хотела... (Яростно бьется головой о спинку кресла.)

СТРАННЫЙ ГОЛОС (с ревером). Это миролюбивое Царство, Царство любви без страха... миролюбивое Царство...

БЕРНИС. Ладно, я преподаю математику в старших классах, а ты иврит в Нью-Йоркском университете. Однако...

СОЛ. Да, я преподаю древние языки, я также преподаю гуманитарные науки. Бернис, если ты прекрасно знаешь, что твоя вера иудейская...

БЕРНИС. Я знаю только одно: будь осторожен в выражениях здесь.

СОЛ. Это и есть предел твоих познаний? Ты это признаешь?

БЕРНИС. Посмотри правде в глаза! Будь осторожен в своих высказываниях.

ЛУКРЕЦИЯ. Страдания! Тишина! Умирающим людям нет дела до религии, национальности и прочего, кроме надвигающейся тьмы!

РАЛЬСТОН. Лукреция! Ты не следишь за своими словами...

СТРАННЫЙ ГОЛОС (едва слышно). Это миролюбивое Царство, Царство любви без страха... миролюбивое Царство...

БЕРНИС. Я не только старше тебя, но и кормлю всю семью.

СОЛ. Получить деньги в наследство не значит разбогатеть. Я признаю, что ты старше. И с каждым днем становишься все старше и старее, как они здесь. Я бы не удивился, если бы ты стала антисемиткой.

БЕРНИС. Сол, следи за тем, что говоришь.

МИССИС ШАПИРО. Анх? Анх?

СОЛ. Ты перестала ее кормить.

БЕРНИС. Еда не задерживается у нее во рту, она не может ее проглотить. Завтра она поедет в дом престарелых БиНэй Брит в Конкорс^[2] в Бронксе.

СОЛ. Ты же адрес тогда перепутала. Когда мамочка стала слабоумной и не могла сама позаботиться о себе дома, свободных мест в пансионатах уже не было, только огромная очередь на запись. И тогда, в тот момент...

БЕРНИС. Замолчи!

СТРАННЫЙ ГОЛОС. Царство любви без страха.

СОЛ. Она все еще стояла в очереди в том длинном списке, и было это не в Конкорсе в Бронксе, а в Испанском Гарлеме, в районе, куда даже таксисты боятся ехать и куда я бы не отправился без сопровождения полицейских. Помнишь, как там прошлым летом отключили электричество? Настоящий ад разверзся в Испанском Гарлеме: беспорядки, грабежи, поджоги небольших магазинов еврейских торговцев. Это туда ты хотела поместить мамочку?

БЕРНИС. Сол, мы уже не раз обсуждали это. Я говорила о том пансионате, где за тетей Софи так хорошо ухаживали. Медсестры не смывали ее зубы в унитаз. От пациентов, неважно сколько им было лет, ни одной жалобы, и на кухне готовили только кошерную еду. А в последнюю неделю мучений тети Софи в этом месте старый раввин Самуэль Эпштейн навещал ее чаще, чем мы.

СОЛ. Это была его работа.

БЕРНИС. А теперь выбирай выражения, находясь в этом доме, куда ты предпочел поместить мамочку вопреки протестам всей семьи. В Гарлеме наши люди! Здесь же все наоборот, но ты настоял, чтобы она жила здесь.

СОЛ. Когда мамочка поселилась в этом доме, здесь работали одни евреи.

БЕРНИС. Допустим, но сейчас их нет. Этот пансионат попал под антисемитский контроль, тайный, если не явный. Иначе как же могла позволить себе медсестра, которой мы платим за особый уход, дважды, дважды смыть мамочкины протезы в унитаз, когда ее рвало?

МИССИС ШАПИРО. Анх?

СОЛ. Покорми ее!

БЕРНИС. Как я могу заставить ее проглотить? Или заставить ее выживать в окружении антисемитов? Да-да, разве это правильный путь?

СОЛ. Правильного пути не существует, и никогда не существовало, но можно провести расследование. И как только будет выявлена дискриминация, мы прибегнем к влиянию.

РАЛЬСТОН (наклонившись к Лукреции). Влияние, дискриминация мы должны запомнить эти слова, и вам следует быть осторожнее в своих высказываниях. (Повышая голос.) Этих людей не понимают и неверно представляют из-за древних предрассудков, связывающих их с распятием единородного Сына Божьего, который на самом деле стал жертвой римских угнетателей, таких как Ирод, Пилат, который предал нашего Спасителя... (Ахает и закрывает рот рукой.)

ЛУКРЕЦИЯ. Да-да, евреи.

РАЛЬСТОН. Его собственный народ.

ЛУКРЕЦИЯ. Его, не мой.

РАЛЬСТОН. Лукреция, вы говорите антисемитские вещи, и это недостойно вас.

ЛУКРЕЦИЯ. Я не отрицаю, что во многих отношениях они замечательные люди, особенно в семейных. Они не забывают о тех, кого отдали в приют, когда те состарились. Вы же видите, сегодня здесь кормят только евреев. Я просто хочу, очень хочу, Ральстон, чтобы они не поднимали столько шума из-за этого!

СТРАННЫЙ ГОЛОС. Это миролюбивое Царство...

БЕРНИС. Там, где ведутся антисемитские разговоры, ни один еврей не должен подвергаться их влиянию.

ЛУКРЕЦИЯ (кричит). Здесь никто не говорил антисемитских вещей, мы восхищались тем, как вы заботитесь о своем народе, но раз уж вы подняли эту тему, а что вам до христиан? А?

РАЛЬСТОН. Тише! Не стоит их провоцировать. (Наклоняется к ней.) Влияние! Сильное!

БЕРНИС. Сол, иди к ним и угости этими кнышами. Мама отказалась от них, покачала головой, когда я сунула ей в рот один из них.

СОЛ (входит в комнату отдыха). Мы с моей сестрой Бернис хотим угостить вас кнышами.

ЛУКРЕЦИЯ. Чем-чем?

СОЛ. Кныши это что-то вроде картофеля в панировке.

ЛУКРЕЦИЯ. Мне кажется, я слышала, как ты говорил или твоя сестра, что вы совали это в рот своей матери.

БЕРНИС (кричит). Сол! Ты будешь терпеть оскорбления в адрес нашей мамочки!

РАЛЬСТОН. Она не хотела никого оскорбить.

СОЛ. Мы бы не предложили вам кныш, который ела мамочка.

Ральстон протягивает дрожащую руку.

РАЛЬСТОН. Мы знаем, знаем. Спасибо вам и вашей сестре спасибо.

Он берет кныши и предлагает один Лукреции.

МИССИС ШАПИРО. Шо-шо-шаль?

БЕРНИС. Мамочка зовет тебя, Сол.

СОЛ. Иду, иду. Мы хотели бы познакомить вас с нашей мамой. Я привезу ее сюда.

ЛУКРЕЦИЯ. Мы не сможем ее разглядеть.

РАЛЬСТОН. Нет, не беспокойте ее, просто передайте ей наши соболезнования.

ЛУКРЕЦИЯ. Он ушел?

СОЛ. Извините, я не хотел вас беспокоить. В конце концов и евреи, и язычники начинают приходить в себя, приходит время взаимного понимания, необходимого для сохранения мира во всем мире.

Он медленно выходит, качая головой. Бернис зарыла лицо руками и рыдает, а старая мать издает жадные звуки, разинув рот.

Ну что теперь?

БЕРНИС. Кто-то крикнул. Бросьте ее на свалку! Все начинается сначала.

СОЛ. Вчера вечером по телевизору показывали заседание Кнессета и премьер-министра Бегина. Бегин тверд в своих позициях, и, честно говоря, я считаю, что он все-таки должен пойти им навстречу.

БЕРНИС. Что значит пойти навстречу? Еще больше террора, больше ненависти и разрушений! Атака ночью к югу от Тель-Авива! Ты слышал об этом? Или не хотел слышать?

СОЛ. У нее рот все еще открыт?

БЕРНИС. И закрыты глаза!

СОЛ. Причем здесь глаза, ты прекрасно знаешь, что она слепа.

МИССИС ШАПИРО. Анх!

СОЛ. Ничего не осталось, кроме открытого рта.

БЕРНИС. Без зубов. Я хочу, чтобы ты заказал ей новые протезы.

СОЛ. А какой в этом смысл?

БЕРНИС. Ты хочешь, чтобы у нашей мамочки не было зубов?

СОЛ. Скажи ей, сколько стоили те два комплекта зубных протезов, которые она выплюнула в унитаз.

БЕРНИС. Нет, ты, наверное, с ума сошел. Она все равно не поймет ни слова.

У Сола начинается что-то вроде припадка. Бернис вскрикивает. Миссис Шапиро то и дело открывает и закрывает рот, чтобы взять еще еды.

БЕРНИС. Стул, принесите стул моему брату!

Сол издает протяжный беззвучный крик и жестом отрицания показывает, что не надо. Он падает на скамью у стены на авансцене, которая видна через дверь.

БЕРНИС. Я позову раввина!

СОЛ (задыхаясь). Та-таб-лет противосудорожное...

Он немного приходит в себя, рядом с ним сестра.

Первый приступ за... последние шесть лет...

БЕРНИС. Оставайся там, не двигайся, ничего не говори! Я позвоню раввину Бену Авраму!

СОЛ. Он в Храме! Разве ты не помнишь, какой сегодня день?

БЕРНИС. Знаю, что он в Храме. Я позвоню домой и поговорю с его сестрой. А она позвонит в БиНэй Брит.

СОЛ. Испанский Гарлем?

БЕРНИС (из коридора). Нет, в Центр! Если там не будет свободных мест, то их необходимо найти! Бывают же исключительные ситуации!

Сол, шатаясь, поднимается на ноги и хватается за спинку стула миссис Шапиро, чуть не опрокидывая его. Его мать все еще открывает и закрывает рот, ее голова болтается из стороны в сторону.

СОЛ. Мамочка, неужели тебе нужны новые зубы?

Мама пытается говорить на идише. Сол продолжает, не в силах остановиться.

Мамочка, ты позволила своей персональной сиделке спустить в унитаз сто тридцать шесть долларов. Понимаешь, мамочка, две пары протезов за месяц это тебе не на пользу, мамочка!

Его мать издает звуки, обозначающие голод. Сол продолжает вполголоса.

О боже, мамочка, какая же ты старая! Это нас доконает.

Затем он снова говорит вслух.

Ты спустила воду, ты позволила медсестре спустить две пары зубных протезов в унитаз!

Он повторяет вышеприведенное утверждение на идише. Миссис Шапиро медленно

закрывает рот и протягивает к сыну иссохшую, дрожащую руку. Она стонет от боли и огорчения.

ДИРЕКТОР (входит). Терпение, терпение! Переговоры! Внимание, пожалуйста, всем, посетителям, пациентам! Переговоры продолжаются!

Первый чернокожий пациент, который ранее кричал за сценой, быстро подъезжает к ней на инвалидном кресле.

ПЕРВЫЙ ЧЕРНОКОЖИЙ. К черту переговоры, мы хотим жрать!

Это требование подхватывают другие темнокожие за сценой.

БЕРНИС (спешит обратно). Ситуация выходит из-под контроля, нужно срочно увезти отсюда мамочку!

В помещение пытается войти съемочная группа; директор яростно протестует. Другие темнокожие скандируют. Жрать! Первый темнокожий мужчина на сцене с невероятной силой толкает свое кресло в спину директора, сбивая его с ног. Телевизионщики вваливаются в комнату отдыха. Раздаются крики и оживление.

СОЛ. Увезти? Как?

БЕРНИС. Я объяснила Рейчел, в каком состоянии сейчас мамочка, Рейчел позвонит Йоахиму, чтобы он немедленно выезжал и высылал скорую помощь!

СОЛ. Бернис, ты не сумасшедшая, ты настоящая истеричка.

БЕРНИС. Не обращай внимания! Истерия это состояние этого места, этого города, этого мира!

СОЛ. Слишком поздно, ничего не поделать, она умирает, она прощается с нами.

БЕРНИС. Укол, срочно укол! Сделайте кто-нибудь!

СОЛ. Как? Кто сделает?

ЛУКРЕЦИЯ. Спроси у них, который час.

РАЛЬСТОН. Подождите, милая, минутку. Пришла какая-то дама с пакетами. Думаю, это еда.

Медсестра средних лет из Вестчестерского округа в сопровождении молодого шофера в униформе входит в зал для отдыха. Шофер катит металлическую тележку на колесиках, в которой лежит стопка одинаковых целлофановых пакетов с фруктами, изюмом, орехами и т. д. Дама с важным видом подходит к центру сцены и хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание.

МАТРОНА (с трудом сдерживаясь, чтобы не засмеяться). Дамы и господа, губернатор Динвидди, глава общества колониальных дам Америки... О, боже... (Шоферу.) Они не обращают на меня внимания.

ТОМАС. Миссис Уитни, вы хотите, чтобы я им сообщил?

МАТРОНА. Боюсь, они не очень внимательны, ах да, я же хлопнула в ладоши, не сняв перчаток.

Она снимает перчатки и снова хлопает в ладоши. Лукреция и Ральстон привстают со своих кресел, пытаясь разглядеть ее получше.

Леди и джентльмены! К сожалению, я не могу...

Из-за кулис доносятся непристойные высказывания чернокожих.

Могу я привлечь ваше внимание, то есть все ваше внимание, к этому краткому объявлению? К сожалению, я не могу поздороваться с каждым из вас по отдельности. Но я здесь по поручению губернатора Динвидди из отделения Колониальных дам Америки. Для большинства из вас, если не для всех, наше общество это в лучшем случае просто название. Я лишь хочу сказать, что Колониальные дамы Америки это Дамы Америки это женщины, ведущие свой род непосредственно от первых поселенцев этой страны еще до того, как она стала нацией, до того, как она обрела независимость от своих довольно самонадеянно-властных правителей Британской империи и, в то время, предшествовавшее покупке Луизианы, от упаднического господства монархов из династии Бурбонов во Франции XVIII века.

РАЛЬСТОН. Кто она? Что она сделала?

ЛУКРЕЦИЯ. Ничего хорошего.

РАЛЬСТОН. Извините меня, дорогая. Я подъеду поближе. Она привезла полную корзину чего-то.

Он подъезжает на инвалидном кресле к матроне, которая отступает с выражением недовольства, если не сказать оскорбленного достоинства. Он громко кряхтит, разглядывая содержимое тележки.

РАЛЬСТОН. Ого! У нее тележка, полная пакетов с...

МАТРОНА. Не могли бы вы вернуться на свое место, пока я...

Ральстон игнорирует просьбу и хватает с тележки два целлофановых пакета.

Я тебе сказала, наглый старый... (Останавливается, чтобы взять себя в руки.) Немедленно верните эти пакеты в тележку, или я буду вынуждена отказаться от нашего проекта по обеспечению вас...

Ральстон, напуганный, подчиняется. На сцену быстро въезжает на инвалидном кресле пожилой, но крепкий чернокожий мужчина, за которым следуют еще двое. Дама из Колониального общества в ужасе кричит.

Томас, Томас, отгони их от меня, Томас, эти ниггеры грабят, они совсем...

ТОМАС. Миссис Уитни, вам лучше вернуться в машину!

Старый пациент пристает к Матроне. Она дико кричит и бросается к двери. Другой чернокожий, не отставая, перехватывает ее с поразительной ловкостью. Он не только выхватывает все содержимое тележки, но и переворачивает ее.

МАТРОНА (кричит). Томас, Томас, этот старый черный безумец не дает мне... (Падает на колени.) О боже, боже, Томас, Томас, спаси меня!

Шум нарастает, когда на Томаса нападают феноменально оживившиеся пациенты, как чернокожие, так и белые. С шофёра срывают униформу. Пакеты разорваны. Содержимое пакетов такое, какое и следовало ожидать от богачей с их трогательной верой в жертвенность небольших сумм.

ГОЛОСА:

Привёзла нам гнилые бананы!

Вот, два ломтика брауншвейгской колбасы!

Черт, да пошли они уже...

Целая куча, мать ее!

Богачи, богачи, нахрен вы нам нужны!

Люкреция едет на коляске вперед.

ЛУКРЕЦИЯ (слепо протягивая руку). Дайте что-нибудь и мне, пожалуйста!

Бернис вкатывает мать в комнату. У миссис Шапиро начинается спазм.

БЕРНИС. Мамочка, мамочка!

Миссис Шапиро издает предсмертный крик. Бернис возвышается над буйной толпой в комнате отдыха. Ее плач сотрясает все вокруг.

Мама умерла, умерла, умерла, вы ее убили, чертовы нацисты!

Один из чернокожих медленно и протяжно хохочет, почти заглушая плач и обвинения Бернис.

ЛУКРЕЦИЯ. Лучше бы... в таком состоянии...

Происходят следующие события: один из заключенных бьет костылем по голове ползущую Колониальную даму; звонят колокола и воют сирены; раздаются громкие крики; вбегает полиция; один из полицейских в панике бросает на пол баллон со слезоточивым газом, что приводит к разным последствиям. Некоторые пациенты задыхаются и умирают быстро; Ральстон прижимает руку к приоткрытому рту Лукреции, она с поразительной силой отталкивает его.

СТРАННЫЙ ГОЛОС. Это миролюбивое Царство, Царство любви без страха... миролюбивое Царство...

Голос становится едва слышным, но должен звучать до самого конца. Колониальная дама теперь без всего, кроме колготок и перчаток. Полицейский выводит ее из комнаты отдыха. Теперь все пакетики с едой разлетаются в разные стороны с нецензурными ругательствами. Внезапно наступает тишина, которую нарушает только Лукреция, которая придвинула свою коляску к грязной заштукатуренной стене и изо всех сил бьется об нее головой. Ральстон быстро подъезжает к ней.

РАЛЬСТОН. Милая, милая, прекратите! Так нельзя!

Луч света сужается, и мы видим только Ральстона и Лукрецию. Шум продолжающегося бунта становится едва различимым. Прямо над головой Лукреции высвечивается надпись Удачи, Бог!. Когда Ралстон сжимает руку Лукреции, она склоняет голову ему на грудь, он, прищурившись, уставился на надпись.

ЛУКРЕЦИЯ. Хочу умереть, священник, ксендз, исповедь и последние обряды...

Она снова начинает колотить себя головой о стену. Ралстон толкает ее кресло в глубь сцены, но она продолжает свои движения и отчаянные вопли.

ДИРЕКТОР. Полиция! Полиция!

СТРАННЫЙ ГОЛОС (громко). Это Умиротворенное Царство, это Умиротворенное Царство, это Царство любви без страха...

Затемнение.

Антракт пять минут.

Сцена вторая.

Когда снова включается свет, наступает относительная тишина, в которой слышны тихие голоса. Сол и Бернис стоят лицом к коляске, по обе стороны от своей мертвой

матери.

РАЛЬСТОН. Директор объявила, что переговоры продолжаются. Слышишь меня, дорогая? Вы меня слышите? Это не может продолжаться, все изменится через пару часов. Пришли телевизионщики и сняли ужасы. Так дальше продолжаться не может. Сегодня вечером мы получим лекарства. Нет, давайте просто подумаем о любви, о той любви, которую мы обрели здесь вместе, в конце концов. И будем стремиться верить и жить.

ЛУКРЕЦИЯ. Любовь это естественное чувство, но не то, во что стоит верить.

РАЛЬСТОН. Лукреция, это не так. (Поет надтреснутым голосом.)

Бог, из вышних сфер, неся

Милость, щедростью любя,

С неба снизошел сюда,

Наших душ прекрасный дар

Благодать, что ярче царств.

Л-ю-б-о-в-ь, она источник веры,

Л-ю-б-о-в-ь спасение для всех,

Л-ю-б-о-в-ь прощенье, счастья свет!

ЛУКРЕЦИЯ. Какой дурак мог бы в это поверить, Ральстон?

РАЛЬСТОН. Мы... можем в это поверить, дочь моя...

ЛУКРЕЦИЯ. Я хотела вышибить себе мозги, хотела разбить голову об эту стену, но у меня не хватило сил...

РАЛЬСТОН. Разве ты не говорила мне как-то, что ты верующая? Религиозная верующая?

ЛУКРЕЦИЯ. Когда-то я кем-то была, но теперь я здесь. Я была верующей, христианкой, молилась, когда ложилась спать, и когда просыпалась с этим покончено, я отказалась от этого. Ответа так и не получила. Почему я голодна? Почему я хочу пить, хочу есть и... описалась в этом кресле.

Она снова откидывает голову на стену.

РАЛЬСТОН. Прекрати, милая, прекрати. Послушай меня.

Пауза. Его лицо медленно меняется, приобретая выражение глубокой благожелательности, как будто он искренне верит в то, что собирается сказать этой женщине.

ЛУКРЕЦИЯ. Ладно. Я готова. Только к чему? К чему?

РАЛЬСТОН. Я должен шепнуть тебе кое-что на ушко. (Наклоняется к ней, его шепот отчетливо слышен.) Я Бог. Я здесь, чтобы наблюдать за тобой! Моей дочерью, Лукрецией!

Пауза.

Ты меня слышала, дочь?

ЛУКРЕЦИЯ. Слышала, но лучше бы не слышала. Ваш разум покинул вас. Это должно быть последнее, что случилось с вами.

РАЛЬСТОН. Дочь моя, ты должна мне поверить.

ЛУКРЕЦИЯ. Слишком поздно. Если бы вы были Богом, разве я испытывала бы голод и жажду? И описалась бы в кресле?

РАЛЬСТОН. Ты не понимаешь моих путей, путей Бога, дочь моя.

ЛУКРЕЦИЯ. Это богохульство, Ральстон.

РАЛЬСТОН. Я сказал. Поверь мне, и ты должна мне поверить.

ЛУКРЕЦИЯ. Очень смешно...

РАЛЬСТОН. Что смешного?

ЛУКРЕЦИЯ. То, что я... все еще чувствую любовь...

РАЛЬСТОН. В тебе все еще живет любовь к Богу.

ЛУКРЕЦИЯ. Вы всего лишь старик в доме престарелых, прикованный к инвалидному креслу.

РАЛЬСТОН. Это всего лишь маскарад. Я Бог, принявший облик, чтобы защитить тебя.

ЛУКРЕЦИЯ. У меня заболела голова.

РАЛЬСТОН. Не надо было биться ей об эту стену, дочка.

ЛУКРЕЦИЯ. Ладно, Боже. Какие-то евреи кормили с ложечки пожилую родственницу. Там, в холле. Она была почти как труп, но они видели, что она не страдала от голода.

РАЛЬСТОН. Не думаю, что они все еще этим занимаются после того, как поднялся шум.

ЛУКРЕЦИЯ. А здесь раздавали еду. У вас ничего такого нет, мистер Бог?

РАЛЬСТОН. У меня было два пакета, но меня заставили их вернуть.

ЛУКРЕЦИЯ. Хм. Похоже, Бог здесь не всемогущ.

РАЛЬСТОН. Бог просто сидит сложа руки и выжидает, дочка.

ЛУКРЕЦИЯ. Время, спросите у них, сколько времени. Может, они вам скажут.

РАЛЬСТОН. Сиди на месте. Время, сейчас...

Он медленно и осторожно выезжает на кресле в коридор, где Бернис связывает челюсти своей мертвой матери ярким кремовым шарфом с цветочным узором.

Время, пожалуйста, скажите, который час?

БЕРНИС (плачет). Время, он спросил у нас, который час, когда мы только что потеряли мамочку? Вот как они к нам относятся!

РАЛЬСТОН. Вы ищете свою мать? Может, она вышла в...

СОЛ. Наша мамочка мертва, ты понимаешь, мертва, сидит здесь мертвая в этом кресле, старое чучело...

БЕРНИС. Следи за языком, Сол.

РАЛЬСТОН. Это она? Она и правда выглядит немощной.

СОЛ. Как ты можешь насмехаться над нашей...

БЕРНИС. Мертвой мамочкой!

СОЛ. Я позвоню в похоронное бюро Иакова, чтобы все заказать. Что-нибудь подешевле. Жди здесь. (Уходит со сцены, на ходу закуривая сигару.)

РАЛЬСТОН (в замешательстве). Который час, какое время суток вы сказали?

Бернис, возмущенная, наклоняется, чтобы крикнуть ему в лицо.

БЕРНИС. Ты! Ты грязный, бесчеловечный старик, спрашивающий время суток, когда я только что потеряла свою мамочку, здесь, у вас на глазах!

РАЛЬСТОН. Я не вижу ничего хорошего.

БЕРНИС (кричит брату). Маму нужно немедленно забрать отсюда, немедленно! Скажи Иакову.

РАЛЬСТОН (сбитый с толку). Не надо на меня так кричать.

БЕРНИС. Отойди, не подъезжай ко мне! Чокнутый старик!

Обезумевший, но подвижный пациент несется по коридору, размахивая тростью и яростно крича что-то на славянском языке. Он наносит Ральстону удар. Бернис кричит и склоняется над телом своей матери.

ДИРЕКТОР (появляется снова, растрепанная). Пациенты, все пациенты, вернитесь на свои койки, посетители, все посетители, помогите пациентам добраться до кроватей и, пожалуйста, покиньте здание. Извините, но в это критическое время... (Он замечает Ралстона.) Это значит, что ты, ты меня слышишь?!

Ральстон быстро разворачивается на кресле в сторону Лукреции.

РАЛЬСТОН. Какой-то чертов псих ударил меня палкой.

ЛУКРЕЦИЯ. Боже, не говори чертов.

РАЛЬСТОН. Дочь моя, в эти кризисные времена Бог может сказать черт.

ЛУКРЕЦИЯ. А это не то же самое, что сказать черт побери?

РАЛЬСТОН. В любом случае этот кризис не может длиться вечно.

ЛУКРЕЦИЯ. Боже, неужели ты позволишь, чтобы все продолжалось, продолжалось и продолжалось, как с тобой, так и со мной?

РАЛЬСТОН (трепетно сжимая ее руку). Верь в Бога, я не позволю.

Он выпрямляется в кресле и набирается решимости, как будто почти вжился в роль. Сол, тяжело дыша, возвращается по коридору, виднеющемуся в дверном проеме. Бернис неосознанно повязала шарф довольно кокетливым бантом на голове матери.

СОЛ. Иаков сказал, что сейчас не время говорить о цене.

БЕРНИС. Учитывая, что мы вложили деньги в его бизнес, который до сих пор не окупился, я бы сказала, что время обсуждать цену никогда не наступит.

СОЛ (замечает бант на голове матери). Боже мой, этот шарф, ты повязала ей на голову бант от Бэби Снука?!

БЕРНИС (плачет все громче). У мамы был открытый рот, широко раскрытый, беззубый!

СОЛ. Развяжи его!

В коридоре вспыхивает камера журналиста. Сол в ярости кричит и делает пару шагов в сторону журналиста. Затем он оборачивается и закрывает кресло своей мертвой матери от второй вспышки камеры, протягивая руку назад, чтобы снять шарф.

Судорога...

БЕРНИС. Таблетку?

Сол задыхается, хватается за грудь.

Одну?

СОЛ. Две.

БЕРНИС. Подними язык. (Кладет таблетки под язык.) Сол, дыши глубже и просто думай о том, что маме уже хорошо там.

СОЛ. У нее открыты глаза. Накрой ее лицо шарфом... (Задыхается.) ...все ее лицо! Камеры еще снимают!

БЕРНИС. Держись за стул и стой прямо. Пусть они увидят человеческое горе, древнее горе нашего народа, с достоинством, Сол.

Она накрывает лицо матери платком и неподвижно стоит с одной стороны стула, а Сол с другой, пока они читают молитву на иврите. Свет меркнет, и наступает тишина.

РАЛЬСТОН. А теперь я отвезу тебя обратно в палату, Лукреция.

ЛУКРЕЦИЯ. Как вы собираетесь отвезти меня туда?

РАЛЬСТОН. Доченька, тебе нужно верить. Просто откинься на спинку кресла.

Медленно, с трудом он толкает кресло Лукреции к двери.

ЛУКРЕЦИЯ. Чувствую, как оно катится, это кресло...

РАЛЬСТОН. Оно отвезет тебя обратно на кровать, доченька.

ЛУКРЕЦИЯ (громко, с придыханием). Боже, так вы... мистер Боже...

СТРАННЫЙ ГОЛОС (снова звучит на фоне сентиментальной музыки). Это Умиротворенное Царство, это Умиротворенное Царство, это Умиротворенное Царство любви без страха...

Затемнение или занавес

(C) Переводчик Александр Чупин

e-mail: shurshik_2005@mail.ru

март 2026г.

1. В иудаизме люди, не исповедующие иудаизм, язычники; в еврейской среде люди, которые по вере или национальности не принадлежит к евреям, чужие.

2. Конкорс  район в юго-западной части нью-йоркского района Бронкс.