Истина повинуется предуказаниям вымысла, утверждает в своем "Mar de plexiglás" Бальтазар Чарноевич, этот Пеле словесности. Мы уписывали, блаженно причмокивая, похмельный завтрак, с райской вольностью составленный из разогретых в микроволновке масляных щей, гигеровской котлеты, деленной надвое, и нашатырной местной водки. В тот миг меня вновь обуяла жажда забвения имени - ибо при смене географии должно меняться всё. Ее кухня, полная магической асимметрии, желтых сосудов и воздуха, где орнамент ковра на полу напоминал миниатюры астрономической главы манускрипта Войнича, ее неповторимое, млечное лицо с мушкой, столь же необходимой для совершенства, как черный скол в эмалированной миске, ее кожа, пахнущая пористым хлебом, вдохновили меня на другой день почтительно испросить у духов, представших в личинах розовых менгиров, вид на жительство. Всё просто - надобно лишь выдумать обширный край, как это сделал Америго, слепить и одушевить терракотовые фигуры, словно Саваоф, наконец, подобно Эмпедоклу, быть поглощенным лиловым пламенем. Мозг закручивался в водоворот послеобеденного сновидения, утомительно оптимистичного. Жара подчеркивает мучения и убавляет удовольствия (кроме единственного - чувства нежной игольчатости в пасти от пива, латунно-холодного и, несомненно, живущего), к тому же, в один из полдней я был укушен божьей коровкой, захворав божьим коровьим бешенством, потом долго бредил тонкой сахарной луной над гигантским цирком вечернего аэропорта (неважно, куда и откуда, важен апофеоз странствия - вспомни, легкие семидесятые остались акмэ рода человеческого). Ночами насекомые, спикеры бездны, шептали о высоте тонов боли, о цвете боли, и на бритве, рассекавшей пузырь пробуждения, прорастали рога, точно ноги акробатки у Манэ в "Фоли Бержер". Наутро стрелки часов, острые, будто циркуль, полыхнули солнцем, я исцелился - в сладкую прокрастинацию, в благородную горчинку индейского лета, в капли на листьях и душу мраморного сыра, и эти выпуклые тарелки из мягкой слоновой кости так хороши, что я хочу спрятать их под подушку и яростно обспать. Мы изучали запутанную логистику образов, форм, красок. Мы вызывали даймонов. Однажды в сизых, ретушированных тенями декорациях равноденствия явился основатель моего ордена Джузеппе Арчимбольдо, новый Прометей, убивший императора-алхимика Рудольфа и разъявший его тело на тыквы, колосья, сливы и виноград. Замечено, что после разрушительного вторжения запредельной реальности упоенного кандидата вдруг настигает опустошение и тоска (быть может, похожее случилось и с неким смуглым выучеником Леонардо). Итак, всё откладывается на послезавтра? Да нет же. Хвала богам, мы сберегли последнюю драгоценную бутыль. Нас ждет отбытие в Южное полушарие, немыслимо длинный полет и поездка на пустынный мыс, где ядовитое и прекрасное небо целует теплый кристалл Антарктических вод.