[1928 – 2002 гг.]
Шахов Борис Федотович. Родился 19 марта 1928 г. в деревне Кекур села Пожег Усть-Куломского района Коми автономной области.
Умер в городе Ухте 16 октября 2002 года в своем кабинете за письменным столом.
Авторское произведение:
• Казьтылан пас («Овлiсны-вывлiсны» роман дорӧ водзкыв пыдди)
Борис Шахов. «Овлiсны-вывлiсны». Сыктывкар, Коми кн. изд-во, 1999.
Перевод с коми – Владимира Цивунина
--------------------------------------------------------------
От переводчика. Маленькая предыстория и пояснение
Поскольку предлагаемое здесь представляет собой перевод лишь вводного эпизода к роману-трилогии коми писателя Бориса Шахова «Овлiсны-вывлiсны» (Были да жили), выпущенному Коми книжным издательством в 1999 году, видимо, и мне нужно сделать какое-никакое предуведомление.
Где-то числа 16-го января этого года мне позвонили на сотовый телефон. Голос звонившего был мне незнаком. Он представился как Владимир Борисович Шахов, сын коми писателя Бориса Шахова, и сказал, что звонит из Ухты. Оказалось, что семья умершего в 2002 году писателя — его сын, невестка, внук — ищут переводчика для его книги «Овлiсны-вывлiсны», чтобы выпустить её к 2028-му году — году столетия писателя — уже на русском языке. Я назвал имена двух-трёх человек из литераторов, которые, может, смогли бы взяться за это. Они (к разговору подключилась и жена Владимира Борисовича, назвавшаяся Ириной) ответили, что уже обращались к этим людям, но безуспешно — никто пока не взялся. Зато кто-то порекомендовал им меня, вот они и обратились. Сказав, что готовы заплатить за работу и что сроки пока не подгоняют — время у нас ещё есть. Притом добавили, что у них есть уже готовый подстрочный перевод. Я спросил, кто его сделал. Оказалось, этот подстрочный перевод сделала Ирина. Сама она коми язык не знает, но сделала его с помощью словаря. Меня это поразило. Представить только — сколько работы!
Я тогда только и смог ответить, что пока — и не отказываюсь, и не соглашаюсь, что надо подумать. Почти сразу после нашего разговора отправился в Молодёжную библиотеку, благо она рядом с родительской квартирой — там же на Коммунистической, и попросил эту книгу Бориса Шахова. А когда увидел — испугался. Книга оказалась — для меня (для моей скорости не перевода даже, а просто чтения) — прямо огромной, больше пятисот страниц! Было понятно, что с таким объёмом мне даже и за два года не справиться (и так-то ни с чем задуманным, а его, задуманного, — всегда много, — не справляюсь).
Вернувшись из библиотеки с книгой, полистал её, посмотрел оглавление, сколько-то страниц прочитал, потом позвонил в Ухту. Говорил, кажется, уже только с Ириной — она брала трубку.
И, в общем-то, сразу сказал, что перевести книгу не смогу, то есть — точно уже — не берусь. Ибо иначе мне пришлось бы бросить все-все остальные дела, а для меня это уже совершенно непозволительная роскошь. Но возникшая во мне большая симпатия к этим людям, уважение к ним, к их замыслам — не дали мне просто так распрощаться, тут же забыв о них. Да, именно уважение к этим людям не давало мне окончательно успокоиться. Особенно к Ирине, уже проделавшей — причём не зная языка, с постоянным обращением к словарю — такую огромную подвижническую работу. Очень мне жаль стало, что такая работа, может быть, просто пропадёт зря (а боюсь, что, вероятнее всего, так и окажется — хотя как же я хотел бы здесь ошибиться). Словом, тогда я сказал, что всю книгу переводить мне даже и пытаться нечего, но вводную часть — «Вместо предисловия», она небольшая, — переведу в любом случае. Просто ради того, чтоб хоть как-то инициировать дальнейшее движение книги к читателю, сделать хотя бы первый шажочек к этому. А там уж найдётся ли тот, кто взялся бы и целиком свершил это дело, нет ли, — тут уж как бог даст.
Такая вот предыстория. Добавлю ещё, что перевод даже этого относительного небольшого эпизода книги (пока не знаю, как назвать по-другому) дался мне трудно, даже очень. Связано это было не с книгой, не с трудностями перевода (хотя и без некоторых сложностей не обошлось), а с моим личным временем, которое именно в этот период оказалось очень загруженным другими делами, и... с моим уже почти всегдашним тяжёлым настроением, в котором вообще что-либо делать очень трудно из-за тягостного душевного состояния. Так что и это дело растянулось на порядочный срок. Однако когда-то же и закончил.
Опять позвонил в Ухту Шаховым да и отправил им сделанное. На следующий день был звонок от них. Они прочитали и были, кажется, довольны результатом. А ещё им хотелось как-то рассчитаться за эту работу, спрашивали, как могут перевести мне деньги. А какие деньги? — я не знаю, сколько такая работа может стоить. Не надо, говорю, ничего. Но когда они несколько раз повторили о разных возможностях по оплате, то есть передаче денег (что-то там с картой и телефоном — но я в таких вещах совсем не разбираюсь), я понял, что теперь они стали чувствовать себя как бы должниками, а это — по себе хорошо знаю — как-то да как-то беспокоит. Ведь, говорят они, вы же этим занимались потому, что мы вас попросили. Тогда уж я успокоил их окончательно (так я думаю), ответив с улыбкой, что — нет, это не они уговорили, что уговорило меня — моё собственное отношение к ним, моё уважение к ним, то есть это я «сам себя попросил», так что — нет-нет — они мне абсолютно ничего не должны. Ещё сказав, что сама их благодарность — для меня уже достаточная оплата. И это действительно так. И даже добавил: знаете, говорю, переводами я прозанимался восемь лет (и, кажется, не так уж мало успел сделать), а даже простое спасибо или хоть какой-то знак интереса к сделанному — получал так редко, вообще мало от кого. Так что, говорю, и ваше спасибо — уже хорошая плата. Надеюсь, что это их успокоило.
Ну и теперь — раз уж решил выложить этот перевод здесь, на «Самиздате», — пару слов для возможного читателя. Небольшое объяснение, связанное с тем, что выложенное здесь — как бы не является полным произведение, а словно лишь кусочком, как бы отрывком из него. Это не совсем так. Сам этот упомянутый здесь роман — «Овлiсны-вывлiсны» — состоит из трёх частей и рассказывается в них о событиях многолетней давности. А то, чтó я решился предложить здесь, — является, собственно, чем-то вполне самостоятельным (в самом томе этот раздел почему-то даже в оглавлении не отмечен). Так что, мне показалось, его и можно считать чем-то вроде отдельного небольшого рассказа со своим отдельным названием. В нём и говорится — уже о «нашем» времени, то есть о «нашем» — для его автора, писателя Бориса Шахова (да и для меня, в общем-то); по происходящему в нём легко узнаются девяностые годы, когда многое из привычного уклада жизни у нас стало рушиться. Другие в нём и персонажи. Словом, можно воспринимать его как маленький — предваряющий большой роман, но всё-таки отдельный — рассказ. Который, кстати, и написан был, скорее всего, позднее самого романа. Точно я этого знать сейчас не могу, но так, по крайней мере, мне думается.
21.04.2026
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Памятный знак
Галя проснулась оттого, что, кажется, их с Виктором дорогой младенчик, растущий в ней, — начал ножками попихивать. Раз да другой... Галя положила обе руки на живот и стала прислушиваться к сыночку — ведь сын же, конечно, будет: и Виктор сына хочет, и врач говорит, что мальчика надо ждать, и потом — явно ведь ещё и озорным готовится стать. Новых сигналов от него долго ждать не пришлось: опять толчок-другой, а потом он, похоже, и вовсе с одного бока на другой повернулся. Левая сторона живота ослабла, а правая, наоборот, туго натянулась... «Ой, чего ты, сыночек дорогой, и делаешь, тесно тебе там стало или что?.. Потерпи, маленький, потерпи ещё чуть, не балуй, не торопись... Рановато ещё тебе на белый свет выходить...Ещё не совсем срок пришёл...»
В Гале это ворошение ребёнка никакими болезненными ощущениями не отозвалось, но вызвало одновременно и радость, и волнение, и озабоченность. Прежде неведомые ей ощущения, которые сейчас она чувствовала и разумом, и сердцем, и всем телом, — немножко даже пугали её.
Она не стала дальше нежиться в постели, а встала, подошла к окну и отдёрнула занавески. Улица была залита солнечным светом, его золотистые лучи вот-вот дружным потоком хлынут и в окна их дома. Галя надела специально сшитый недавно ситцевый халат, мягко, чтоб опять же не сдавить своё самое дорогое, подвязала пояс и вышла на кухню, где, похоже, давно уже очень осторожно, стараясь не шуметь, возилась её крёстная, немолодая уже женщина.
— Ну? Ты, дитятко, уже проснулась? Может, это я, старая, здесь топчусь да не дала тебе вволю выспаться?
— Доброе утро, крёстная! — Галя подошла к ней, ласково обняла её сухонькие плечи, чмокнула в изборождённую мелкими и крупными морщинками щёку и, успокаивая свою дорогую тётушку, улыбнулась. — Не-ет, я даже шагов твоих не слышала. Вот этот вот, — она с любовью погладила халат у себя на животе, —— совсем, похоже, избаловался: никак на месте не сидит — пинается, сбоку на бок стал переворачиваться. Он и разбудил.
— Не бойся, Га́люш. Значит, он, сердечко твоё, уже сам для себя место поудобней выбирает. Так и должно быть, доченька, лишь бы он там не ленился. Ну тогда... вечером-то настраивались было, чтоб за земляникой сегодня пойти, но, наверно, лучше я одна потихоньку схожу. А ты отдохни.
— Я, тётя Анисья, тоже пойду. Виктор говорил, что собирается с товарищами сегодня где-то к середине дня из города приехать, так хочется его немного угостить. Лесная земляника ведь намного вкуснее огородной, а Витя у меня совсем как ребёнок малый, очень любит лакомиться. Пусть порадуется.
На какое-то мгновенье на лице Опонь Вась Ӧнисьи 1 будто в ясный солнечный день облачко пробежало — её тонкие сухие губы невольно сжались, заметно скривились, а во вдруг потускневших глазах исчезла ласковость. Ей не по сердцу было Галино замужество за человеком из рода Ёгор Косьты. Потому что и Галюшина мама, если бы жива была, тоже воспротивилась бы тому, чтобы через дочку породниться с этим семейством. Ну да что ж теперь поделаешь, коли не осталось тех, кто удерживал бы да наставлял молодых. Сама же тётка в ту пору — строго относиться к этому не стала. Ведь всего-то и осталось у неё радости, что племянница, её крёстная дочка. И её немолодое доброе лицо вновь засветилось.
— Ну тогда и пойдём, дитятко, сходим потихонечку. А меня, когда я беременная была, мама моя до самых последних дней заставляла пол мыть. Легче, говорила, будет при родах. Да мы с тобой только до Яг-горы и сходим, здесь близко. С южной стороны земляника там созревает крупная-крупная и вкусная-вкусная.
Галя не спеша позвякала висевшим на крыльце умывальником — с удовольствием поплескала на лицо охолодившейся за ночь водой, постепенно совсем согнала с себя ночную сонливость и вся приободрилась.
Крёстная тем временем уже и чай горячий налила.
— Я сегодня пекла как раз, так что давай, Галенька, сначала чай попьём, пока хлеб ещё тёплый, да потом уж и отправимся. Нам ведь торопиться-то некуда, успеем, — ласково приговаривала тётка Анисья, накрывая на стол.
Горячий чай с мягким-мягким, вкусным-вкусным пшеничным колобком, смазанным маслом, так и отогрел Галино сердце: вот ведь, оказывается, — с самого раннего утра её дорогая крёстная успела напечь для неё и для Виктора.
А та тем временем вышла в сени и вернулась уже с охапкой нужных для леса вещей и одежды:
— На ноги вот эту обувку надень. И лёгкая, и мягкая. В тонких носках ногу не будет так парить, как в резиновых сапогах. Потом вот этот пиджак без подкладки накинь — жарко не будет, а ткань толстая, так что ни один комар свой длинный носик не пропихнёт. И этот платок для головы возьми. Ещё тебе свои спортивные штаны придётся надеть. А для рук и для лица отпугивающую комаров мазь с собой возьмём. По утрам ведь, пока солнце повыше не поднимется, комары в лесу, леший их забери, очень уж досаждают, — заботливо хлопотала крёстная.
Галя оделась, на ноги натянула тёткину кожаную обувку, обмотала их повыше лодыжек мягкими вязанными шнурками и, проверяя, осторожно походила в избе перед печкой. И в самом деле — так мягко и легко шагается, что никакой обуви на ноге даже и не чувствуется.
Выходя из дома, в сенях крёстная взяла с лавки две корзины и одну подала Гале:
— Вот эти корзинки возьмём, литра три сюда входит. Их ещё мой отец мастерил, когда-то очень давно, поди уже где-то с полвека назад, а доныне вот целые. И сами лёгонькие, и ягоды в них собирать удобно.
Вышли на улицу, и Галя глубоко, на полную грудь, вдохнула прохладный ещё утренний воздух.
— Хорошо-то как здесь, тётушка! Воздух-то какой чистый, свежий, прямо не надышишься. И тихо как! Только птички поют. Хотя их и не видно нигде...
— А они ведь повсюду. И среди травы, и на деревьях между листьями, и на крышах домов... Тоже вон радуются хорошей погоде. Да особо-то и не прячутся, — глянь, везде вон порхают.
Немного помолчав, словно прислушиваясь к щебечущей деревенской тишине, крёстная вздохнула:
— В деревне-то по сравнению с городом намного же лучше. Там пыль да бензин, шум да гомон — дышать нечем, спрятаться некуда. Я вон как поеду в город погостить — и будто нехорошо становится... Только всё и думаю: скорей бы уж обратно домой. Здесь ведь, слава богу, и теперь ещё будто в раю, а раньше так — и того радостней было. Выйдешь, бывало, утром — и чего только не услышишь: и коровушки твои мычат, и овечки-барашки снуют-топчутся да меж собой о чём-то жалятся, и свинки в грязных лужах похрюкивают... А теперь... Ну да хоть птички вон ещё поют. Но порой же и тоска берёт: совсем ведь почти вывелись звуки настоящей деревенской жизни, от которых сердце так смягчается и добреет. Да что ж тут сделаешь. Вон — даже ни одной коровьей лепёшки на улице не увидишь. А откуда ж? Теперь в деревне только одна корова и осталась — у Проко Вась Петыра с женой. А когда-то почти в каждом доме было по три-четыре и больше коров да телят, да притом и овец полный хлев. Да ведь и при колхозе ещё — длинные такие коровники да конюшни были полны коровами с телятами и лошадьми. И по утрам — выйдешь было и сразу радуешься: в воздухе так и носится запах утреннего печного дыма и горячего ржаного хлеба... Да развалилось вот всё. Ничего не осталось...
Сгорбившаяся, погружённая в свои грустные думы, она тяжело плелась в своих резиновых сапогах рядом с Галей, шаркая ногами по пыльной главной улице. Потом вдруг поглядела в сторону и приостановилась:
— Н-ну?! У лавки уже с утра пораньше кто-то топчется. Наш магазин только три дня в неделю и работает: в понедельник, среду да пятницу. А сегодня-то чтó там караулят? Пойдём-ка завернём да спросим, — предложила крёстная.
— Чего тут так рано и делаете? Да ещё в воскресенье. И не спится-то вам, — подойдя, обратилась она к сидевшим на крыльце у входа в магазин мужикам.
— А ты, тётка Ӧнись, разве не слышала? Сегодня же праздник, — ответил молодой мужчина с сильно помятым, опухшим и давно небритым лицом, к которому больше и обращалась Галина крёстная.
— Тебе бы, Александр, бесстыжие твои глаза, хоть каждый день праздник. Да и сегодня ещё, похоже, до конца не протрезвел, — сердито упрекнула его тётка Анисья.
— Нет, правда. Вчера Вась Анна так и сказала: завтра, говорит, в нашем селе городские праздник устраивают и в магазин всё что нужно привезут. И хлеб, и масло, и колбасу, и консервы, и водку, — подтвердила опиравшаяся об угол магазина немолодая женщина, тоже большая любительница выпить, Петыр Нина. — Вот и ждём.
— Ты на меня, тётка Анисья, не злись, — вновь обратился первый мужчина. — Я ведь не как в одном стихотворении — «Семӧ Кирӧ конюх-пьяница», а — совхозный механизатор-труженик. Поняла-а?! Да, выпью иногда, а кто не пьёт? Только курица да вот ты, тётка Ӧнись. Не стану врать — и вчера выпивши был, но давно протрезвел. Хотя, не спорю, и похмелье есть немного. Э-э, да плевать сегодня на похмелье, сегодня — праздник. И твой, и мой, и Галин. Ты ведь Митрей Вась Галя, внучка красного партизана Опонь Митрея [Дмитрия Афанасьевича]? — будто спросил он у Гали, но сам же дальше и пояснил. — Вот, я ведь узнал, хоть и редко сюда приезжаете. А я — Александр, внук Опонь Емеля [Емельяна Афанасьевича], через них и мы с тобой будто братом и сестрой приходимся, потому что наши родители — двоюродные братья. Родственники, получается, хоть ты с нами и не здороваешься.
— Поздороваешься с тобой! Глаза вечно залитые, лишь бы только выпить. Хороша же родня.
— Ты, тётка Ӧнись, зря сердишься... По-доброму нужно... Вот именно, по-доброму. Мы же родственники, дак как по-другому? Родственников ведь не выбирают, так что и надо по-хорошему. А сегодня — особенно, раз уж такой праздник готовится: именной памятный знак в честь красных партизан установили, и сегодня как раз его открытие. Красных партизан, которые жизнь отдали, голову свою положили за Советскую власть, за нашу радостную, счастливую жизнь — твоего отца, наших дедов, вот и у Петыр Нины тоже, — вспомним. И как тут по стопке не выпить? Говорят, по списку всем теперешним изъядорским жителям и по бутылке водки в магазине дадут. Ты вот, тёть Онисья, не пьёшь, вот и вели положенную тебе бутылку — мне выдать. До масла-консервов нам заботы нет, это можешь себе взять. А вот про бутылку скажи Вась Анне, чтобы мне отдала. А как же! — родня ведь. Вот и отца заодно помяну.
Крепко, видать, у внука красного партизана Опонь Емеля в горле-то пересохло, вон как торопится уже загодя лишнюю бутылку найти.
— Да тебе и твоей-то много будет, а мне вот, чтоб дрова на зиму припасти, как раз бутылка и сгодится. Мужик вроде тебя теперь ведь без спиртного и щепку не перевернёт. Ладно, Галенька, пойдём, — тётка Анисья повернулась к сидящим спиной и зашагала.
— И куда ж это вы в такую рань да ещё с корзинками?.. Так что́, Вась Анне насчёт бутылки-то — говорю иль нет?! — всё не отставал от пожилой тётки Гриша Ӧльӧксан.
— Куда идём, туда и придём, — не оборачиваясь ответила раздосадованная таким разговором тётка Анисья. — Да тебе ещё и бутылку... Отравишься...
— У-у-у! Э-э-э! — округлив губы и скривив лицо, передразнил её Александр. — Ох, скупердяйка. Карга старая.
Га́лина крёстная уже по-настоящему разозлилась и по дороге всё бурчала про себя:
— Вот же жизнь пошла, хуже болезни какой... Взрослые мужики и бабы привоз водки ждут-караулят. И такое — разгар лета! Господи... Раньше бывало встанем с восходом солнца и, пока роса ещё не успела высохнуть, мягкую траву косим, а на случай, если в горле пересохнет, прохладным квасом запасаемся... Так уж всех нас Бог наказал... За то, что жить стали, про Него, Вседержителя, забыв... Господи... Господи, прости... Всех... Всех нас...
Анисья Васильевна истово перекрестилась. Раз да другой. Потом опять обернулась к своей племяннице:
— Гáлюш, мы здесь понизу пойдём, — после недолгого молчания голос её опять стал ласковым. — Вот этот старый дом — Опонь Митрея [Дмитрия Афанасьевича], твоего деда. Очень толковый был — умный, работящий. Изъядорские доныне его вспоминают с большим уважением. Во время гражданской войны он оказался главным партийцем в Изъядоре и красным партизаном. Дальше вон идут три дома его братьев, средний — как раз наш. Вот в этом доме я и родилась и выросла. Дом пятого брата, Опонь Микайлы [Михаила Афанасьевича], — повыше вон, в верхнем ряду. Все братья были красными партизанами, а в девятнадцатом году все были убиты белыми. Поэтому на их домах недавно красные звезды и прибили. В верхнем ряду в основном дома красных партизан и были, да тех, кто за них стоял. Тогда село так и разделялось: верхний конец — за красных, нижний — за белых. А в том верхнем ряду третий от начала дом — Вась Ёгор Косьты. Он твоему Виктору дедом приходится.
Тут сухое, морщинистое лицо крёстной снова нахмурилось, губы опять надолго сжались. Потом она, словно выдавив из себя, добавила:
— Он тоже красным партизаном был. Но когда в Изъядор вошли белые — перешёл к ним, помогал им ловить бежавших в лес красных партизан. Как раз в эти дни, семьдесят лет тому назад, двенадцать красных партизан и расстреляли. Моего отца да дядьёв, твоего деда...
— Мне моя свекровь, мама Виктора, об этом тоже рассказывала. Говорит, что, по всем документам, Ёгор Косьта никогда не помогал белым, всегда оставался красным партизаном и стоял за Советскую власть.
— Она-то, конечно, своего отца защищать станет. Я тогда хоть и маленькая была, но тот приход белых — всё же помню. Может, пять или шесть мне было ещё, а дети ведь всегда из дома в дом бегали. Как во сне помню: зашли с кем-то к Ёгор Косьте в дом, а там за столом он сам да солдаты в погонах сидят. А в погонах в то время только белые ходили. На столе бутылка вина. Если ты красный партизан, то зачем тебе с белыми за общим столом сидеть и вино пить? Сколько горького горя довелось тогда перенести, сколько слёз было у нас пролито в те дни. А Ёгор Косьту — глянь, даже не тронули. Теперь-то разное можно придумывать да рассказывать.
— Но, тётя Ӧнись, ведь на моём-то Викторе никакой вины нет из-за тех белых, — Галя хотела хоть чем-нибудь смягчить сердце старой крёстной. — Ни отец его, ни мать никогда даже в глаза не видели этих белых.
— Я ведь, дитятко, о твоём Викторе ничего и не говорю. Только что род его оттуда тянется, да вот и вспомнила. А так — главное, чтобы вы сами счастливы были.
Старая Анисья, похоже, совсем успокоилась и, ни когда шли до места, ни когда ягоды собирали, ни о чём таком уже не заговаривала.
Ещё на пути к ягодному месту, Галя заметила давно повалившийся у дороги крест, когда-то сделанный из толстого дерева. Теперь он лежал и от времени совсем уже зарос мхом.
— Какой же большой, кепкий крест кто-то когда-то поставил. Прямо здесь, возле дороги. Сколько уже лет, наверно, этому кресту, — задумчиво, как бы про себя, проговорила молодая женщина.
Её крёстная приостановилась и, поклонившись, несколько раз перекрестилась.
— Очень-очень давно уже, ещё до первой германской войны, прислали было в Изъядор молодую учительницу по имени Елизавета Павловна, а она потом так здесь и осталась. Во время гражданской войны тоже была на стороне красных. Я её хорошо помню, очень красивая была женщина. В последние годы в сельсовете секретарствовала. А в тридцатые годы, мне, наверно, уже около двадцати лет было, — здесь на одном суку повесилась. Жил тогда у нас двоюродный дед твоего Виктора, брат его родного деда, тихий сердцем и верующий в Бога человек — Ёгор Па́нте [Пантелей Егорович]. Он и поставил здесь крест да всё оберегал и обновлял его. А как он умер — так и крест прогнил и повалился, и некому заново поднять. Да кому и нужно, о них ведь никто уже не знает, не помнит. А если бы по-хорошему, то и этот крест надо бы заново поднять-поставить, как и памятник павшим партизанам.
Анисья опять несколько раз перекрестилась и зашагала дальше.
— Сюда детей учить приехала, а дошла до того, что повесилась? Отчего же так?..
— Бог знает... Бог знает, что было, что есть, что дальше будет... На всё Его воля.
Дошли до ягодного бора. Корзинки-наберушки у наших ягодниц не шибко наполнялись, где-то по пол-литра, по литру всего и собрали было земляники. Гале тяжело было наклоняться, но у обрыва земляника оказалась такая крупная, такая душистая да вкусная, что молодая женщина не смогла удержаться и стала собирать её, стоя на коленях. Немножко посидит-отдохнёт после очередного строгого увещевания крёстной, надышится, сунув нос в корзинку, кружащим голову запахом земляники — и снова на колени.
Так и набрали по полной корзинке.
На обратном пути женщины ещё издали услышали со стороны села звуки громко играющей музыки. Скоро Галя и песню узнала, её мама когда-то пела. Галя даже некоторые слова из неё помнит: «...Шли лихие эскадроны приамурских партизан». Наверное, и крёстная, она ведь сама дочь красного партизана, тоже эту песню знает. Теперь, конечно, её уже редко услышишь даже по радио. «Ну да что ж, у каждого времени свои песни. А сегодня, в день, посвящённый красным партизанам, она всё ещё очень подходит. Это, наверно, Витя о ней вспомнил», — с любовью подумала Галя о своём муже и, сама не заметив, даже зашагала быстрей.
Почётный памятный знак красным партизанам поставили в центре села, как раз между Нижним и Верхним концами, на лужайке рядом с местом бывшей деревянной церкви, откуда глазам хорошо открывается длинный изгиб реки Ижмы. Самое красивое место выбрали.
Возле памятника стояли грузовой автомобиль и большой автобус. Из репродуктора, укреплённого на крыше автобуса, далеко разносилась вдохновляющая музыка. На одном его боку было прикреплено голубое полотнище, на котором красной краской было выведено по-русски: «Вечная слава изъядорским партизанам!» Наверное, для того, чтобы, прочитав, любой сразу понял бы. На кузове грузовика, на всех его четырех углах, развевались красные флаги. Задний борт застеленного ковром кузова была откинут и там же к нему была устроена лестница. Сам же памятный знак партизанам был ещё укрыт тканью.
Вокруг него и прибывших из города машин толпилось небывало много для Изъядора народу: и сами изъядорские, которые ещё жили здесь летом, и, похоже, пришедшие из соседних деревень, и приехавшие из города организаторы праздника и гости.
Вернувшись домой, Галя зашла в сени, поставила там полную корзину с земляникой и тут же настроилась идти к собравшимся сегодня людям, очень уж хотелось поскорее с Виктором увидеться.
— Сходи, сходи, Га́люш, и Виктора приведи. А я пока до соседки, Степан Ирины, выйду. Она три литра молока обещала нам оставить, так что Виктора земляникой с молоком угостим. Славно как — земляникой с молоком побалуемся. И в магазин зайду — может, в самом деле что-нибудь завезли. Вон, оказывается, сколько людей-то съехалось.
И Галя, даже не переодевшись, тут же направилась к празднующим. Там сразу же и заметила Виктора в группе молодых людей, стоявших возле автобуса: его белая кудрявая голова возвышалась над остальными. Едва Галя успела окликнуть, как он тут же обернулся. Глаза и лицо его загорелись радостью, он что-то сказал стоявшим около него, подошёл к Гале, осторожно прижал её к груди и чмокнул в щёку.
— Мы давно уже сюда приехали. Зашёл было к вам — а у вас дверь на замке.
— Мы с крёстной землянику собирать ходили. Даже переодеться ещё не успела, — Галя тихонько повернулась, чтобы Виктор на неё со всех сторон посмотрел, ногой притопнула. — Вон обувь какая щеголеватая. Это тётины сапожки. Ногам мягко и та-ак удобно...
Виктор довольно улыбнулся, наклонился к ней и, будто по секрету, радостно шепнул:
— Ну вот, совсем деревенская женщина. Только, в сравнении с городскими нарядами, ещё красивее стала, прямо светишься.
— Не смейся... С таким-то животом... Иди, я тебе что-то скажу, — также будто что-то секретное шепнула Галя, взяла Виктора под руку и потянула его подальше от людей, за автобус. Там она обвела глазами вокруг, не наблюдает ли кто за ними, взяла руку Виктора, засунула её к себе под холщовую куртку и положила на живот. — Слушай.
Она смотрела на Виктора беспокойно-радостными глазами и всё удерживала его руку.
— Подожди, подожди... Сейчас...
Вдруг в животе у неё что-то шевельнулось, и ладонь Виктора будто мягко толкнули. Он испугался.
— Ой, Галя, там кто-то бодается.
— Не бойся, это наш там елозит... Озорником, видать, растёт, — Галя тихонько, счастливо засмеялась и прижалась к плечу Виктора.
— Ну вот, а ты ещё куда-то ягоды собирать уходила. Нет, пойдём-ка домой да сразу же приляг отдохнуть. Никакой лишней ходьбы чтоб не было. Это тебе приказ.
— А крёстная наоборот говорит: чем больше двигаешься и ходишь, тем, говорит, легче будет ребёнка родить. Нельзя, говорит, в бездействии расслабляться.
— Не знаю, но теперь давай-ка я тебя провожу, а ты ляжь да отдохни... И он пусть немножко отдохнёт...
— А крёстная тебя молоко с земляникой кушать зовёт.
— Сразу пока не могу — надо ведь памятный знак открыть, всё уже готово, а я там пару слов должен сказать. Потом ещё небольшой концерт будет. Только после него совсем освобожусь. А ты сейчас обязательно ложись и немножко отдохни. О-бя-за-тельно. Хорошо?
— Хорошо, Витя, отдохну, пока тебя жду.
Виктор проводил Галю до дома её тётки и, даже не заходя, тут же зашагал обратно к готовящимся открывать памятник. Галя сняла лесную одежду, накинула на себя домашний халат и прилегла на свою кровать. Оказывается, и в самом деле порядком утомилась: вытянула ноги, раскинула руки — совершенно расслабилась, и так ей хорошо стало.
Зашла крёстная, позвала было к столу, но Галя решила сначала дождаться Витю. Однако та не отступалась — подошла к ней с белым колобком и полным стаканом молока да прямо на кровати и заставила её поесть.
Галя и не заметила, как на неё нашла дремота. А потом, когда вновь открыла глаза, — не могла понять, сколько же она так проспала, и опять начала чувствовать какую-то обеспокоенность. Но крёстная её тут же заверила: «Чуть только и вздремнула — полчаса, может, не прошло. На берегу вон по сю пору музыка и пение слышны были, всё праздновали. Сейчас только и стало немного потише».
После этих слов Галино волнение подуспокоилось, однако она опять стала торопливо одеваться.
Люди по-прежнему большой толпой стояли у памятного знака. Матерчатое покрывало с него было уже снято: памятник был высокий, остроконечный с красной звездой на самом верху. На сложенной из красивых каменных плит нижней части памятника — сделанная из такого же красного цвета металлических букв надпись: «Навеки немеркнущая слава изъядорским красным партизанам». А под ней выведены имена и фамилии тех, кто отдал жизнь за Советскую власть. Двенадцать фамилий и имён-отчеств.
Между красным памятным знаком и большой группой собравшихся перед ним людей пять-шесть человек стояли немного обособлено — те, кто этот праздник организовывал. Когда Галя подошла, перед всеми, немного выделившись из этой маленькой группки, громко выступала немолодая женщина — Людмила Васильевна, партийный секретарь из городского комитета. Её речь, похоже, уже подходила к концу.
— Дорогие товарищи! Они, наши герои, жизни свои не пожалели в борьбе за Советскую власть, за нашу счастливую жизнь...
— Ваша в городе, может, и счастливая, а у нас вон магазин только три дня в неделю и открывают, да и там пустые полки! — вдруг перебил выступающую пронзительный голос из большей группы собравшихся. Галя узнала кричавшую женщину: это была стоявшая утром у магазина Петыр Нина. По её лицу и по размахиванию рук было заметно, что свою бутылку водки в магазине она взять уже успела.
— Мы этот вопрос решим. Ваш магазин будет работать пять дней в неделю, — хорошо подвешенным языком ответила партийный секретарь с привычной для неё уверенностью.
— А до вашего решения мы зубы на пустые полки поставим? — не отступала задиристая Петыр Нина.
— Завтра же вызовем в горком руководителей ОРСа, строго прикажем устранить недостатки. И товар чтобы разного вида привозили, особенно из самого нужного. Это мы решим не оттягивая, — заверяющим тоном закончила секретарь горкома партии. — А теперь слово предоставляется первому секретарю горкома комсомола Виктору Висерову.
Витя также шагнул вперёд из маленькой группы, но даже рот открыть не успел. Заранее организованный порядок проведения праздника опять нарушили — от большей группы отделился также машущий руками, заметно пьяный Александр, который утром спорил с тёткой Анисьей возле магазина.
— Погодите, погодите... А я против. Почему — Виктор Висеров? Кто-то из его родных разве записан в этом памятном знаке? Да его дед, Висеров Ёгор Косьта, как раз и предал этих красных партизан. А среди них был — мой дед. Вот красными буквами отмечено: Шомесов Емельян Афанасьевич. Долой Виктора Висерова — я желаю говорить.
Александр, пошатываясь, подошёл к организаторам праздника, за ним потянулись ещё двое пьяных мужчин и Петыр Нина, которая громче всех кричала-взвизгивала:
— Наши деды свои жизни отдали за счастливое будущее, нам льготы положены, а в родном селе даже водки и колбасы не дают. Говорят, не живём здесь. Поз-зор!
— Константин Егорович Висеров был красным партизаном и не был предателем. Об этом говорят все найденные документы, — попыталась защитить Витю Людмила Васильевна, но её уже не слушали.
— Вы теперь все один другого защищаете, а в Изъядоре каждый знает — Ёгор Косьта белым помогал наших дедов убивать. Долой! Убирайся отсюда, пока цел, не погань памятник святым людям. Я сам расскажу о красных партизанах.
Левой рукой он попробовал отпихнуть Виктора, но тот не сдвинулся с места. Тогда распалённый водкой Александр взмахнул кулаком, пытаясь ударить внука Ёгор Косьты по лицу, однако Виктор успел перехватить его руку.
Галя видела всё это словно во сне. Видела, как от края автобуса к борющимся бросилось несколько молодых парней. Она и сама хотела кинуться защищать Виктора, но сердце безумно заколотилось о рёбра, ноги вдруг обессилели, сделались словно ватными. Она ещё успела заметить, что к Виктору из-за спины приближается ещё один пьяный мужик, и выбиваясь из сил крикнула:
— Ви-итя-а!
Галю будто в пояснице напополам разорвали. Перед глазами всё поплыло, она уже не видела, как Витя быстро обернулся на её исполненный боли и тревоги голос, как успел заметить между двух женщин согнувшуюся Галю, как коротко, но со всей силой, рубанул по скуле замахнувшегося на него мужика, после чего тот растянулся на земле, и как бросился к ней. Её лицо побелело как снег, глаза закатились, она тяжело дышала — губы её были прикушены, и видно было, что она как могла пыталась удержаться от крика боли.
— Ви-тя... Крёст-ную... Скорее... — едва смогла простонать Галя.
Виктор сразу всё понял. Взял Галю на руки и, слегка пошатываясь, быстро понёс её к тётке и уложил там на кровать. Крёстная уже была дома. Она ждала их, приготовив было еду на столе, но когда увидела, что Галю принесли на руках, тут же засуетилась. Первым делом чуть подуспокоила крестницу, после чего увела Витю на кухню.
— У Гали, кажется, началось. Врач нужен. Кто знает, долго ли у неё протянется.
— А если я её в город сейчас повезу?
— Нельзя сейчас в долгий путь отправляться, а по дороге ещё и трясти будет. В Арашоре доктор и акушерка есть, до него и десяти вёрст не будет. Лучше тебе, сынок, дотуда на машине съездить. За ними. Сразу же. А я тем временем здесь всё приготовлю: горячую воду и что ещё нужно.
— А где их там найти?
— Спросишь у кого-нибудь — найдёшь. Один доктор в посёлке и есть.
Уже на крыльце ему встретилась встревоженная Людмила Васильевна.
— Ну? — взглядом спросила она.
— Её крёстная говорит: похоже, началось у неё. Доктор, говорит, нужен. Я машиной в Арашор за доктором.
— Ну хорошо, поезжай. А там потом всё успокоилось: трёх нетрезвых мужиков милиционер с нашими ребятами арестовал. Сейчас на минутку к Гале загляну — и мы тоже уже поедем в город. Я вам оттуда санитарный вертолёт пришлю. Ну, езжай поскорей! Чтоб всё было хорошо, — махнула ему рукой Людмила Васильевна.
На счастье Гали с Виктором и доктор, и акушерка оказались дома. Узнав о состоянии роженицы, они тут же мигом собрались, и будущий молодой отец, возвращаясь уже вместе с врачами, весь обратный путь почти до предела выжимал педаль газа у своих «Жигулей».
С тем, что от него требовалось, Виктор справился хорошо, а вот ожидание далось куда тяжелей, обратившись для него настоящим испытанием. Время шло, а он, весь избеспокоившись, буквально места себе не находил. В селе давно всё стихло, лишь редкий человек промелькнёт у какого-нибудь дома. Солнце уже повисло над самым горизонтом, а он всё не переставал ходить от дома крёстной до памятного знака красным партизанам с красной звездой наверху, а оттуда — до крутого обрывистого берега Ижмы. Спустится до воды — и бегом обратно. Постоит у дома, услышит буровящий сердце Галин крик, и, зажимая уши, снова туда же — к памятного знаку, к реке. А потом опять назад.
Совершенно обессилевший от такого ожидания и шатания туда-сюда, от долгого сердечного напряжения, он присел на стоящую у стены лавку. Опять его резанул уже ничем не удерживаемый Галин крик... Да второй раз... Да третий... Но Виктор, уже не закрывая уши, лишь терпеливо сидел и ждал, прижимаясь затылком к стене, напрягаясь всем телом, словно хотел всю Галину боль взять на себя.. Ничего, что сердце колет, — зато, может, Гале легче станет...
...И вдруг вместо истошного женского крика ненадолго установившуюся тишину прорезал звук чистого тонкого голоса: «Авы-ааа! ава-ааа!» Виктор вздрогнул, напряжённо вслушался: громкий голос маленького ребенка не утихал, а дальше продолжал будоражить внутренность дома, повисшую над лесом вокруг Изъядора тишину, вытеснил боль из сердца Виктора и наполнил его волнующей радостью. Молодой отец рванулся и забежал в дом.
Из внутренней комнаты, где всё ещё мучилась Галя, ему навстречу вышла старая крёстная.
— Сына тебе твоя Галюша подарила, радуйся. Слава Богу, слава Богу, всё хорошо, — радовалась и она сама, торопливо вынося на улицу полный таз воды.
Виктор, схватив себя за голову, выбежал на улицу и, всё повторяя: «Сын! Сын!..», спустился к крутому берегу Ижмы, чтоб немножечко остыть и унять своё волнение. «Сын родился! Мой и Галин! Вот что сегодня на всей земле самое, самое большое событие!»
Да, великое случилось в Изъядоре: пять лет уже, как изъядорскую тишину ни разу не обрывал голос новорожденного. И вот новая, — ни худа, ни злобы ещё не ведающая, — живая душа родилась в Изъядоре, как рождались здесь каждый месяц и росли — шестьдесят и сто лет назад... Может, немножко поторопившись, может, чуточку прежде времени — из-за враждебного отношения сегодняшних жителей друг к другу, — но родилась живая душа!.. Маленькое чистое сердце ребёнка толкало через много-много лет слившиеся вместе капли крови Ёгор Косьты и Опонь Митрея... Чистая страница. Что на ней напишет жизнь? Что перешло с этими капельками крови от дедушек, от бабушек? Листы их собственных жизней давно сверху донизу заполнены радостью и горем, выписаны добром и злом, пóтом и кровью пропитанными знаками...
Ах, жили же, были да жили давшие и нам жизнь дорогие наши деды и бабушки, отцы да матери. И ведь когда-то они тоже, в знак человеческой памяти, ставили деревянные кресты — кому на кладбище, кому у дороги.
А сегодня вот и их дети поставили им в центре пусть даже и полуразвалившегося села, а поставили же — памятный знак с красной звездой наверху.
Пусть же и эта книга, в которой будет рассказано о давних уже временах, — станет ещё одним знаком доброй памяти о них, об этих людях, которые здесь были да жили...
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Борис Шахов. «Памятный знак» (вместо предисловия к роману «Овлiсны-вывлiсны»)
Смысловой перевод с коми: 18 февраля – 17 марта 2026.
Работа над текстом: по 5 апреля 2026.
Окончательная редакция: 15-16 апреля 2026.
Ещё две небольшие поправки: 22 апреля 2026.