|
|
||
"Но, хотя бы и недолгая, беседа была обязательной частью нашего коротания вечера..." | ||
«Дневник воспоминаний» // 11.07.2025 – 8.11.2025
«Первая подружка» и другие дачные эпизоды
Давно хотелось записать для памяти некоторые моменты, связанные с родительской дачей. Но для меня почти любая запись, вызванная воспоминаниями, — дело очень трудное. Потому что воспоминания очень редко ведь имеют вид отдельного, от всего оторванного эпизода, чаще они так переплетены одно с другим, с третьим, что для того, чтобы придать им вид единой цельной картинки, — приходится отбрасывать (буквально удалять потом из уже готового текста) многие и многие другие детали, предшествующие или последующие, или просто как-то по-другому связанные с тем или иным моментом. То есть цельность эпизода вступает в конфликт с цельностью самого «сюжета целиком», который и называется «жизнь». В общем, сложно всё это — делать какой-то отбор для «сказанного прямо здесь» и отсеивать «пока оставленное в стороне», для меня — сложно.
Ладно, хорошо, попробую всё-таки, минуя цельность общую (поток жизни вообще со всеми её перипетиями), обойтись эпизодами частными, а потому краткими и более простыми для описания. Специально отмечать это — приходится потому, что сами эти эпизоды могут показаться интересными и придающими жизни какую-никакую, а всё же радость. Хотя общий фон, на котором эти приятные моменты происходят, чаще бывал и бывает далеко не радующим. Но об этом — по крайней мере в ходе именно этих записок — я постараюсь забыть. Некоторые из моих давних знакомых, знающих меня не в конкретном окружении моей жизни, обстановки, социального положения и прочего, а лишь по моим (очень отдельным) записям, то есть по публичным выплескам иногда появляющейся словесной энергии, вообще склонны считать меня этаким счастливчиком, которому всё (то есть счастье и удача) чуть ли не само плывёт в руки. Что ж, пусть так и считают. Как я понял, всё равно ни в чём никого не переубедишь. Какое бы послание в свои записях (причём — в любых, включая и вполне даже официальные статьи литераторского толка) ты ни пытался зашифровать, причём делая это постоянно, — никто этого послания не услышит. И оно так и останется словно вложенная в бутылку записка, которую никто не то что не прочитал, а даже и не заметил. Каждый слышит что-то своё, потому что готов именно к этому — к своему ви́дению и к своему прочтению. Потому я и думаю, что кто-то из прочитавших наверняка успеет подумать: как же богата его жизнь радующими событиями, интересными эпизодами! И никто не догадается подумать с точностью до наоборот...
Ладно, что́ я говорю? — надо просто как-то жить, заранее зная, что (и это, видимо, уже просто закон человеческой природы таков) никогда и никем не будешь услышан. Так что и забудем, хотя бы на пока, о самой этой потребности — быть по-настоящему услышанным (да, наверно, это и было бы незаслуженной и даже невозможной роскошью), а представим — ну вот, просто картиночки. Кому-то это, может, и любопытным покажется, оно и ладно. Цветочки ведь тоже расцветают совсем ненадолго, ими чуть полюбуются, а потом и выбросят со всем остальным мусором. Так и человек...
- - -
«Первая подружка»
С ней я познакомился на родительской даче году, думается, в 2016-м (или, возможно, в 2017-м), то есть на второй или на третий год моего на этой даче регулярного присутствия. Так вывожу из разных сопутствующих деталей. Скорее всего, это был где-то август. Думаю так потому, что вечера были ещё тёплыми, но уже тёмными.
Оставаясь на этой даче на ночь всегда один, более холодными вечерами я сидел наверху — на закрытом «балкончике» второго этажа, обычно слушая музыку через наушники карманного проигрывателя. Солнце заходило, на улице становилось всё темней, я сидел и, глядя на небо над выросшим до широкого балконного окна широким кустом сирени, слушал какую-нибудь оперу, обычно что-то из барочного периода — особенно из опер Франческо Кавалли, но иногда и из более позднего времени; так, очень запомнилось впечатление от прямо легшей на душу (точнее — на настроение) оперы Петра Чайковского «Черевички». Если же вечер был тёплым, то сидел внизу на узкой открытой веранде — прямо над ступеньками крыльца, метрах в полутора за которым рос большой раскидистый куст красной черёмухи (тогда ещё не действовавший на меня угнетающе). Сидя внизу, обычно наушники не надевал — просто слушал все те звуки, которыми была наполнена округа, и смотрел на небо — на проплывающие, становящиеся уже тёмными на фоне ещё голубеющего неба, облака, на появляющиеся то там, то там звёзды...
В один из вечеров глаз вдруг заметил какое-то движение внизу, на досках, постеленных сразу за ступеньками. Присматриваюсь: да, небольшое тёмное пятно, которое то останавливается, то потихоньку движется. Кто же там? — думаю. Мышка, что ли? Но по движениям вроде не похоже. Спокойно заговариваю с ней: «И кто ж ты, — спрашиваю, — такая? Откуда ты, чего тут делаешь?» Не отвечает. Тогда не торопясь спускаюсь к ней — осторожно, чтоб ненароком не наступить, и, продолжая с ней спокойно и приветливо беседовать, наклоняюсь поближе, стараюсь получше разглядеть в сумерках. Оказалось, жаба. Большая, широкая, тёмная жаба. Очень солидная и степенная. И спокойная. Так же глядит на меня, как бы тоже знакомясь, только молча. А появилась она на этих досках, как я понял, чтобы на муравьёв поохотиться, — их у нас там довольно бегало.
«Хорошо, — говорю, — лови своих муравьёв. Только иногда будь немножко поосторожней: как увидишь, что я появился, непременно зашевелись, чтобы я тебя смог заметить и не наступить, а то в темноте ведь мне хуже видно, могу и не разглядеть». Она слушает себе и, как я надеюсь, на ус мотает. Так и беседуем, буквально сантиметрах в двадцати друг от друга (то есть моя наклонённая голова от её головы). Потом, как бы уже познакомившись, я возвращаюсь на своё кресло, продолжая глядеть то на небо, то на неё (пока внизу ещё хоть что-то видно), а она, чуть пониже, в метре-полутора от меня, не торопясь продолжает свою незаметную в потёмках охоту. Так было и коротаем вечер. Даже не помню, кто из нас потом раньше ушёл спать.
После того вечера я в тёмные часы стал ходить по участку осторожней, тщательно глядя себе под ноги, особенно у крыльца.
А вечером следующего дня, с началом сумерек, опять устроился над ступеньками и стал ждать, не появится ли вновь моя вчерашняя знакомая. Появилась. Примерно в такое же время. Оказалось, она и живёт было прямо под крыльцом — очевидно, там и была её норка, потому что она потом много раз выползала оттуда. И мы каждый вечер сначала здоровались, я — словами, она — молча, больше одним лишь внимательным взглядом, а потом, всякий раз немного побеседовав (опять же, понятно, говорил только я — жабы говорить вообще не умеют, никогда никакого звука от неё не слышал), занимались своими делами. Но, хотя бы и недолгая, беседа была обязательной частью нашего коротания вечера. Я говорил с ней то прямо со своего места в кресле, то, спустившись и наклонясь, вплотную приблизившись к ней, так что иногда мы с ней были буквально нос к носу. При этом я всякий раз понимал-чувствовал две вещи. Во-первых, что ей нравились те минуты, когда с ней разговаривают, — возможно, из-за интонаций дружелюбного голоса, возможно, она внимательно прислушивалась просто любопытства ради. Во-вторых, она явно понимала, что разговаривают — именно с ней, что обращаются — именно к ней, и ей это явно нравилось (не знаю, может, и жабы могут иногда испытывать одиночество и голод по общению). Сама же она, не умея говорить (ни мурлыкать, ни курлыкать, ни похрюкивать, ни попискивать, ничего такого), участвовала в диалоге тем, что на минуты нашего общения просто приостанавливала свою охоту, просто внимательно смотрела на своего собеседника и просто слушала. И главное, никогда не показывала какого-либо испуга и попытки убежать-спрятаться. Явно полагая нас если не друзьями, то уже очень хорошими добрыми знакомыми.
Я не всегда ведь, не каждый день был на даче, так иногда, если оставался в городе, бывало думал в вечерний час: а как-то там сейчас моя подружка жаба? Поди, ждала меня вечером, а не дождалась, так, может, слегка и грустит-скучает, потому что немножко-то ведь и привыкнуть уже успели. Но потом, когда снова оказывался там на ночь, мы вновь и вновь вечерами встречались, а иногда уже я, если не дождусь её, — начинаю было беспокоиться: всё ли у неё в порядке, не случилось ли чего, не попалась ли в когти какой-нибудь кошке или даже ястребу?
Потом лето закончилось, по вечерам стало сильно холоднее, да и темнее, и, насколько помню, жаба перестала выходить вечерами. Однако на следующее лето она появилась вновь (а для неё, наверно, — я «появился», потому что иногда ведь тоже подолгу на даче не бывал). Сразу друг друга узнали. Впрочем, она-то свою радость проявляла очень сдержанно (то есть внешне практически никак не проявляла), но я видел, как она опять внимательно смотрит, словно прислушивается и старается понять, что́ именно я говорю. Но там слова особо и не важны были — важна была дружелюбная интонация, а её эта моя приятельница, как я чувствовал, улавливала очень даже хорошо.
Вот ещё один интересный момент был. Иду было там по тропинке — гляжу: жаба, но вроде чуть поменьше моей. Так что б вы думали? — ведь сразу было понятно, что это — другая. Хотя бы потому, что она очень быстро поспешила убраться, я даже заговорить с ней не успел. А моя — никогда от меня не убегала, не шарахалась в испуге. Хотя в этом могли быть и некоторые моменты риска, ниже о них упомяну.
Точно сейчас не помню, но, кажется, на позаследующее после этого знакомства лето ступеньки на крыльце дачи стало сильно уж прохудившимся (это был год 2017-й или 2018-й), и пришлось кое-что переделывать. Отец у меня на такие вещи всегда был сообразителен и многое умел (тогда как я не умел и не умею почти ничего; руки-то делать что-то могут, а вот голова — чтоб сообразить — ну прямо никак), так что под его руководством за один день и поменяли прежние ступени на новые, образованные из каких-то колодок, распиленных для этого из случайного оказавшего под рукой бруса.
Теперь точно и не могу сказать, или как раз с того времени, как пришлось подремонтировать крыльцо, или ещё чуть раньше, но наши вечерние посиделки-беседы с той жабой прекратились. Возможно, в какое-то лето она и по каким-то другим причинам просто перестала появляться, но после переделки крыльца мы там не виделись уже точно. Вероятно, она просто поменяла место ночного обитания: во-первых, и крыльцо стало для неё, может, уже не таким удобным (вместо ступенек-досок стали ступени-колодки), а во-вторых, с переменой так сказать древесного материала исчезло и её вечернее лакомство — исчезли муравьи, охотиться у крыльца стало не за кем.
Словом, мы год ли, два (может, ещё больше) не виделись. Кроме, может, одного раза, когда встретил её на тропе, ведущей к бане. Опять заговорил с ней, но больше уже обращаясь с назидательными речами о том, что лучше-де, оказавшись в сумеречное и тёмное время на тропе, всё-таки поглядывать, не идёт ли кто (то есть не иду ли я), и, в случае чего, не рассчитывать на то, что я успею увидеть в темноте, а заранее потихоньку отходить в сторону. Не знаю, поняла-нет, но чтоб прямо на тропе — потом больше не встречались.
И вообще долго не виделись до одного случая, бывшего в прошлом или позапрошлом (или в позапозапрошлом?) году. На заросшей травой лужайке (которая тоже как раз перед крыльцом, метрах в пяти-шести за кустом красной черёмухи) валялась у меня тогда порядочная копна сорванной и уже высохшей травы. Чтоб стаскать всё это сено в другое место, я как-то взял и поднял эту копну вилами. Вдруг смотрю: на земле что-то лежит. Глядь, а это, оказывается, моя жаба. Лежит на спине, не двигается (чуть не сказал — не дышит). Я испугался: вдруг успел покалечить её вилами? Что-то приговаривая, осторожно перевернул её, аккуратно положил на живот. Вроде внешних повреждений не видно, но мало ли где какие кости могут быть переломаны — снаружи ведь не увидишь. А сам тревожусь: ведь была бы цела — поползла бы, а тут — нет, лежит. Ладно, думаю, оставлю пока её здесь, сам пойду работать дальше, а минут через пять вернусь посмотрю. Когда вернулся, жабы уже не было. Значит, ушла; значит, цела осталась. Успокоился. Ещё подумал, что сразу не уходила, а оставалась пока там, — как раз потому, что я с ней опять заговорил, а ей, может, и радость, давно ведь уже не общались. Хотя, может быть, и от некоторого психологического шока. Ну вот представьте себе: лежишь, лежишь себе под копной сена, и вдруг это «небо из травы» ни с того ни с сего над тобой приподнимается да ещё тебя навзничь опрокидывает — поневоле растеряешься, в ступор впадёшь. Но, в общем, всё обошлось.
Правда, опять потом долго не виделись. А в прошлом, кажется, году (или в позапрошлом?) я было ползаю-корячусь под кустами смородины, где всё подряд заросло большими стеблями и широкими листьями сныти, — выдираю эту сныть, пропалываю. А нужно сказать, заросли там такие густые — вся смородина, давно никем не ухоженная, густо переплетена, да ещё этой травой-снытью всё кругом заполнено — свободное для глаз пространство такое маленькое, что работаешь почти вслепую, на ощупь (благо, стебли сныти моя рука всегда прекрасно чувствует-узнаёт). Так что полагаю, что лишь каким-то чудом успел заметить на земле, совсем поблизости от себя, свою давешнюю соседку-подружку. «Ой, — говорю, — что ж ты тут сидишь-то так беззаботно? Я ведь тут не вижу почти ничего, могу ведь и коленом на тебя не видя встать. Ай-яй-яй!» — говорю. «Ты бы, — говорю, — пока пошла бы отсюда куда-нибудь в сторонку, где спокойнее». Нет, не уходит. Сидит рядом, смотрит, слушает и не уходит. А как мне тогда работать? — ведь всё равно может наступить какой-нибудь момент, когда я, передом ли, задом ли к ней, вдруг забудусь да ненароком таки наступлю или иным образом поврежу. Пришлось тогда мне подняться и, не закончив дела, уйти. Потом только на следующий день сунулся опять туда, посмотрел — жабы моей нет, — и под тем кустом быстренько всё закончил. Правда, работая уже с удвоенной осторожностью.
Потом в прошлом году ещё не раз сталкивался с ней, ползая на карачках под разросшейся смородиной, и так же приходилось осторожно подниматься и уходить, потому что она-то в тех случаях уходить и не думала. Один раз успел увидеть её — почти под ногами же — в узком проходе между малиной и сложенной за колодцем кладкой горбыля. И ведь всякий раз начинаю говорить ей, чтоб сама она тоже следила за опасными (всё-таки опасными для неё!) моментами, когда я неожиданно откуда-то появляюсь и куда-то ломлюсь, чтоб старалась быстренько отходить в сторону. Но, видимо, доверие её ко мне так велико, что никакое чувство самосохранения не срабатывает. Действительно, какая может быть опасность от простой дружеской встречи. Хотя каких-то бесед и относительно долгого общения, которые были поначалу подле крыльца под нависающими ветвями красной черёмухи (вспомнилось вдруг название виденного мной уже несколько раз коми спектакля по пьесе Александра Ларева «Льӧм пу дорын аддзысьлӧмъяс», по-русски если — «Свидания у черёмухи»), при этих случайных встречах особо не было, я ведь в те часы не сидел, не созерцал-слушал, а просто работал. Но хоть немного поздороваться-поговорить всегда успевали.
Правда, в сентябре прошлого, 2024-го, года всё-таки чуть не случилась одна неприятность, которая для кое-кого могла бы оказаться и роковой.
17 сентября (сентябрь, а погода сухая, а главное — жара, плюс 24-26!) мы с сыном закончили ремонт колодца — насколько успели (времени у сына было не так много — несколько часов всего) углубили его (получается, что сантиметров на 60-80), но главное — наконец-то заделали стены, в которых некоторое время назад я успел заметить несколько дыр, после чего и понял, отчего в последние два-три лета вода в колодце стала какой-то нехорошей, мутноватой. Для этих работ бетонные кольца колодца снаружи были мной заранее обкопаны на порядочную глубину, где-то — полметра, где-то — и все полтора. Ну вот, а когда дыры и трещины в колодце наконец были хорошо и (надеюсь) надёжно заделаны, я наконец-то успокоился (потому что до этого не одно лето пытался всякими кустарно-придуманными, а потому страшно трудоёмкими и очень малопродуктивными способами хоть понемногу углублять его), дал хорошо застыть цементному раствору и на следующий день с чувством облегчения (наконец-то!) стал обратно закапывать ямы вокруг колодца. В одном месте вижу (до этого почему-то не замечал, хотя и много там возился) — в образованной земляной стене какая-то довольно глубокая с виду дыра. Автоматически подумал, что это, видимо, дождями намыло-пробуравило, и надо её просто заполнить-законопатить песком. На всякий случай решил сунуть туда руку — может, хотел проверить, далеко ли там идёт это отверстие и как мне впихивать в него землю, может, просто чтоб убедиться, что эта «нерукотворная нора-пещерка» — действительно следствие лишь дождевых потоков. В общем, засовываю я туда руку и от неожиданности чуть не вздрагиваю — там явно что-то мягкое и как будто тёплое. Осторожно беру, вынимаю... Батюшки, — моя жаба! А я её чуть не закопал там!
В общем, жива осталась. Жива, цела и невредима. «Но тут уж извини, — говорю, — ничего не поделаешь, придётся тебе приискать себе новую нору!» Жабу опустил на землю в каком-то месте подальше, а ту яму у стен колодца уже спокойно заполнил, заровнял песком.
Почему я во время этих случайных встреч почти всегда думаю, что опять встретился именно со своей знакомой жабой? Каких-то сильно заметных внешних примет ведь не увидишь — жаба как жаба, только что крупная очень (может, поэтому она мне кажется старой и мудрой?). Собственно, узнавал её только по поведению, сравнивая с поведением других жаб, глядя на которых сразу понимал: эта вот — явно уже не моя, хотя бы потому, что встречал их далеко от нашей дачи. Так те жабы при встрече со мной старались всё-таки поскорей ретироваться, уползти куда-то в сторону. (Как, собственно, и подобает некрупным животным вообще. Лягушки, например, вообще народ опасливый — сразу прыгают, в воду готовы с головой броситься, лишь бы поскорей убежать. Я только добродушно усмехаюсь: «Ну бегите, бегите. Правильно и делаете»). А моя — нет, никогда даже и не пыталась куда-то отойти. Всегда была совершенно спокойна, притом явно была довольна, когда я с ней заговаривал. Вот так её и узнавал.
То есть — узнаю. Потому что на данный момент последняя наша с ней встреча была не далее как вчера... (Поэтому мне очень хотелось записать всё это — именно вчера же. Прямо предвкушал, как напишу: «А последняя наша с ней встреча была буквально сегодня...» Но вчера ни сил, ни особо времени уже не оказалось, так что эта фраза, увы, уже не проходит. Теперь могу говорить только про уже ставшую «вчерашней» встречу. Впрочем, и за то уж спасибо. Потому что и сейчас вижу уже, как голова устаёт и писать всё труднее. Ну да ладно — главное, до этого места — о последней на данный момент встрече — таки дошёл). Вчера с утра на даче было какое-то пасмурное настроение (небо было таким же), так что я решил вдруг: а вот сейчас соберу землянику — да и поеду домой (без земляники как бы повода не было). Ну и стал собирать эту землянику. Растёт она не на грядке, а просто в траве, в том углу, который я стараюсь сильно не косить, вообще поменьше трогать, чтоб не повредить листья земляники. Словом, получилось что-то вроде маленькой лесной или луговой полянки. Вот на ней, среди разных стебельков, эти маленькие красные ягодки и ищу, и выбираю их из-под навесов из собственных листьев и других трав — в основном, клевера и мятлика. Топчусь, кручусь — какие-то следы остаются, это из-за примятой ногами травы. Вдруг вижу — опять-таки совсем рядом со мной, на одной из примятых ногами полоске моих собственных следов, — всё ту же подружку. Сидит себе преспокойненько. Опять обращаюсь к ней, говорю, что, дескать, да, рад тебя видеть, но что лучше бы тебе сейчас отойти пока немного в сторону, а то неровён час — я ведь тут по-разному верчусь, иногда могу и не увидеть, назад шаг сделать — а ну как чего случится... Ну, словом, что-то в таком роде. А она слушает и хоть бы хны, уходить и не собирается. Нет, говорю, всё же я за тебя побаиваюсь, давай-ка, говорю, всё-таки отойдём: беру её в руки (она точно так же спокойна), отхожу на несколько метров в сторону — туда, где земляники уже нет (правда, довольно плотная стена из другой травы и чахнущих стебельков малины и крапивы). Вот здесь слезай, говорю. Не слезает, продолжает сидеть на руке. Хорошо, отхожу ещё чуть подальше — там небольшая копна сорванной прежде травы. Подхожу к этой копне, опять раскрываю ладонь: может, здесь захочешь сойти? Ничего не говорит (не умеет да), но с ладони всё-таки сходит. «Ладно, — говорю, — молодец. Теперь мне за тебя спокойней». А я возвращаюсь и продолжаю собирать землянику. Вот такой была наша с ней, последняя на данный момент, вчерашняя встреча.
Вроде бы и всё успел написать об этом — о своём давнем и добром приятельстве с одним из творений Божьего мира, как бы закрыл тему. Но... словно как-то и не совсем. Вспомнил, что ещё один момент остался, вдруг ставший для меня сейчас немного даже непонятным. То есть я не смог вспомнить, почему вдруг — с какой стати и после чего именно — примерно с месяц назад в одном из телефонных разговоров со своей хозяйкой, матерью нашего сына, я попросил её посмотреть в интернете, сколько вообще живут жабы, каков срок их жизни. Сама она на дачу ездить не может, так хоть по телефону иногда меня консультирует по тому или иному вопросу. Ну вот, а почему же, думаю, я вдруг тогда спросил у неё, сколько живут жабы? Не могу вспомнить, после какого эпизода это было. Понятно, что опять связанного с моей жабой, но вот — после какого именно? Спросил у неё сегодня дома, уже во время ведения этой записи. Она тоже не смогла сразу ответить, я же настаивал, чтоб попыталась вспомнить, о каком же именно случае я тогда рассказывал (потому что сам вспомнить совершенно не мог, а у неё память получше моей). Потом она начала припоминать, сказала, о чём примерно был разговор тогда. Я об этом здесь расскажу тоже, но чуть ниже...
Но сначала быстренько запишу для себя (для памяти, для моей никудышной памяти) о ещё одном эпизоде, оставшемся для меня почему-то довольно смутным, хотя и был всего несколько недель назад (видимо, просто я сильно заработался тогда). А сейчас (вот буквально пару минут назад) стало припоминаться, что я в один из дней будто бы опять случайно повредил или просто оглушил кого-то из малых мира сего. Хорошо помню, как взял его потом в руки, отнёс на несколько метров в безопасное место к ручью, положил там, нарочно запомнив место, и для себя подумал: вот если приду через некоторое время и увижу, что оно, то существо, там же и лежит трупиком, значит, я его погубил, а если его там не будет, — значит, всё обошлось, и это у него был просто шок, а оно само целёхонько и спокойно смогло уйти. Через некоторое время подошёл туда снова, посмотрел — уже никого не лежало, значит, действительно всё обошлось, все живы. (Птицы или кто-то другой тоже не могли унести — я всё это время был неподалёку и увидел бы). Но вот беда — никак не могу сейчас вспомнить, что это было за существо. Ну не должна же быть моя жаба, это я бы запомнил. Хотя и какой-нибудь мыши или хомяка, ни птички ли, ни лягушки — тоже не помню. Надо же так! — совсем в голове не удержалось, даже зрительно. Наверное, всё-таки была жаба? То я и подумал: может, хозяйка моя мне расскажет, кто и что там был, да может как раз после этого я вдруг попросил её узнать, сколько живут жабы...
...Теперь могу записать, чтó же мне сказала по этому поводу моя хозяйка. О том факте, что кого-то оглушённого я относил к ручью, оставляя его в спокойном месте, она не смогла припомнить (да и был тот случай никак не три недели назад, потому что тогда — это-то я хорошо помню — ни листвы, ни травы ещё не было, всё было солнечно, потому что ещё пустынно, и я положил тот «трупик» на шуршащие прошлогодние сухие листья). Наверно, тот мой вопрос не был всё-таки связан именно с тем случаем. Но какую-то причину моего тогдашнего любопытства она припомнить всё-таки смогла. Объяснила мне примерно так: «Ты, — говорит, — в тот раз встретил какую-то жабу, которая почему-то стала от тебя как бы убегать, уходить. Вот и подумал, что, наверно, это была уже другая, какая-то незнакомая жаба. Оттого и решил спросить, сколько они вообще живут». Да, вполне вероятно, что об этом я тогда и говорил (значит, с тем случаем у ручья это уже никак не связано, там-то от меня «убегать» было некому, будучи в обмороке-то — не побежишь). Вот, видимо, и задумался тогда, а могут ли жабы вообще жить так долго, ведь с «моей» мы были знакомы уже, как минимум, девять лет. То есть я тогда (то есть недели три назад) впервые подумал, что та незнакомая жаба, которую встретил в этот день, была кем-то из потомства той моей давней знакомой жабы, а её самой, может, уже и в живых-то нет. Словом, попросил узнать, до какого возраста они живут.
Моя хозяйка, она же — как бы секретарша, поискав нужную информацию в интернете, перезвонила мне через некоторое время. Сказала, сколько живут жабы. Я был совершенно изумлён: «Как?! Больше, чем коровы и лошади?! И уж тем более — чем кошки или собаки?! С ума сойти...»
Что ж, понятно теперь, что та жаба, с которой встречались потом много раз, а последний раз общались ещё только вчера, — именно та моя давняя знакомая и есть. Ещё вот подумал: а то, что иногда вдруг вижу её в тех местах, где работаю, — так это, может, она сама специально и приходит, чтоб побыть рядом? Вот увидела вчера, что я долго в одном месте вожусь, землянику собираю, — пришла тоже, поблизости устроилась и просто глядит-наблюдает. Ну вот как кошки делают. Тоже ведь своего рода общение. А если с ними ещё и заговоришь... И им уже не так скучно-одиноко, и человеку.
11 июля 2025 г.
- - -
«Ночные хулиганчики»
Следующие, относительно коротенькие, дачные воспоминания связаны с эпизодами, которые были, думается, лет пять-семь назад. Я тогда ночевал на даче только если ночь была тёплой, когда прогнозы обещали не меньше 14 градусов. Если температура была ниже, то спать было уже холодновато, потому что устраивался тогда не внизу, не в нижней части дома (где есть печка), а наверху, на втором этаже. Когда дача строилась, — а строил её отец, это было в начале восьмидесятых, — были довольно строгие правила, чересчур многое специально регламентирующие. Например, нельзя было устраивать дом в два этажа. Поэтому многие делали так: складывали из брёвен сруб основной части, а сверху поднимали конусом очень высокую крышу, между скатами которой устраивали дополнительное жилое пространство. Так что большинство дач всё равно были двухэтажными. То есть формально («для властей») это считалось как бы чердаком, а на самом же деле там устраивалась очень даже уютная комната. Так сделал и отец. По обоим бокам от этой комнаты с двумя кроватями и небольшим столиком, за нетолстыми фанерными стенами — там, где под крышей самое широкое пространство, с обоих сторон ската — остатки «настоящего» чердака. Туда можно попадать через две дверцы, но заглядывать туда случается редко — только, может, если что-то занести туда для неопределённо долгого хранения (там лежат, например, отцовские широкие «охотничьи» лыжи, наша с сыном надувная резиновая лодка, какое-то время валялась моя палатка, а так — в основном пусто, довольно свободное пространство).
Ну вот, сплю я как-то на втором этаже да ночью вдруг и слышу, что кто-то совсем рядом со мной — на чердаке за этой нетолстой стенкой — довольно громко то шуршит, то чем-то скребёт, то ещё чем-то шумит. Что за ночные хулиганчики? — думаю. Птицы не должны быть, они могут царапаться когтями по крыше, но на чердак ведь не залетают (хотя снизу, прямо под скатом крыши, по всей её длине, и есть широкая, сантиметров в двадцать, свободная щель). Мыши? Но для них слишком громко.
Так ничего особо и не успев сообразить (а лазать проверять ночью неохота, даром что ночи светлые, от дня мало отличаются, всё видно, но это ведь ещё вылезать из постели), стал спать дальше.
Причину понял или на следующий день, или даже несколькими днями позже, когда увидел бегающих по крыше открытой веранды белок, точнее — молодых бельчат. Так вот, значит, кто там у нас поселился.
Вообще, белки для нашей дачи диво не большое — вдоль протекающего возле нас ручья много «диких» деревьев, так что они бегают там часто. Правда, увидеть их удаётся довольно редко, потому что там ещё и густые заросли из малины и уже «нашей» красной черёмухи, за которыми вообще мало что успеешь разглядеть. Иногда можно увидеть белочек и скачущими по забору. Так однажды, помню, одна из белок, прыгая по нашему забору, в какой-то момент на этом заборе и устроилась отдохнуть и долго сидела (наверно, скорее даже — лежала; как-то мы определили, что она была беременная) прямо напротив нашего окна, метрах в трёх перед нами, а мы с отцом сидели тогда за столом с едой да всё на неё поглядывали.
Может, как раз та белка и устроила потом гнездо у нас на чердаке? С той стороны, где было то окно, у нас густые заросли ирги, встающие выше края крыши, некоторые ветки наклонены к дому и прямо его касаются. Кажется, по этим стволам и веткам ирги белки на наш чердак и забирались. Так бо́льшую часть лета они и провели, бегая то по деревьям подле дома, то по плоской крыше открытой веранды за тянущимися вверх широколиственными стеблями хмеля, а я с удовольствием на них поглядывал. А однажды даже увидел, как молодая белочка из подрастающих поднималась прямо по задней стене дома, обшитой досками. Цеплялась коготками за щели в досочках да так по этой вертикальной стене и карабкалась. Очень я её тогда похвалил — молодец, дескать.
Ну и по ночам они ещё иногда продолжали рядом со мной пошумливать на чердаке. Но мне это совсем не мешало. Тут ведь — как в стихотворении Ларисы Щиголь — «всё утешенье сердцу одиноку». Хотя никакого особого одиночества я тогда на даче ещё не чувствовал. И даже вряд ли смог бы тогда представить, что и там, на даче, — только несколькими годами позднее — всё-таки придёт ко мне и оно, это ощущение душевной бесприютности и одиночества.
12 июля 2025 г.
- - -
«Акробатки»
Сейчас идёт одиннадцатое лето, с того дня, как я стал регулярно ездить на родительскую дачу (прежде такое случалось раз пять-десять лет). Многое за это время изменилось — и в самом дачном устройстве, и в моём восприятии. Так, в первые годы почти не удавалось увидеть ящериц. Тогда особенно много попадалось лягушек (сейчас они встречаются много реже), а вот ящериц обычно удавалось увидеть только в самом начале сезона, и то редко — по одному-двум случаям на сезон, а в середине лета — уже почти никогда. Я объяснял это себе тем, что весной травы ещё нет, поэтому на земле можно многое успеть увидеть, а позднее, когда всё уже становится скрытым травой и листвой, бегающие по земле ящерицы попросту не видны.
Притом они очень осторожны и юрки — при случайных встречах почти всегда успевают сразу же вновь быстренько скрыться. Так что я их обществом не был особо избалован, всяк из нас как был жил в каком-то своём мире, и эти миры меж собой практически не сообщались.
Потом, года два-три назад что-то начало меняться (может, и зигзаги климата влияют). Эти шустренькие созданьица стали попадаться на глаза уже и летом — где-нибудь в хаотичной кучке мусора из срезанных веток или ещё где-то, причём поначалу попадались больше малыши, а не взрослые особи (помню, как в детстве я долго раздумывал над начавшим тогда встречаться в книгах по биологии словом «особь», не сразу поняв его значение). Но, как и раньше, при появлении человека (меня то есть) они тут же разбегались, прятались.
Ещё одно изменение случилось прошлым летом. Я, как это обычно бывает в жаркие солнечные дни, сидел на узкой открытой веранде с какими-то книгами, тетрадями, а где-то в метре-полутора от моих глаз в щели под одной из перил торчал какой-то высохший свёрнутый листочек. Меня почти всегда раздражает столь многое не только потому, что я в принципе человек очень раздражительный, но ещё и потому, что всё, что действует как внешний раздражитель, очень мешает моему сосредоточению (особенно это относится к звукам, но иногда, хоть это и реже, — и к внешнему зрительному фону), отчего мысли постоянно отвлекаются, так что в итоге и вовсе рассеиваются, оставив после себя лишь самое что ни на есть пустопорожнее место. Вот так же и тот свёрнутый листочек, застрявший в щели под перилами веранды. То пытаюсь сосредоточиться на какой-то своей мысли (обычно я там занимался стихотворными переводами), то взгляд упадёт на отвлекающий листочек и мысль начинает думать уже не о том, о чём надо бы, а о том, что не сковырнуть ли мне этот стручок, чтоб не отвлекал. Думал я так думал, а потом вдруг глядь: а тот листок-соринка-то, оказывается, шевелится. Смотрю: да это же маленькая ящеричка. «Ну, — говорю, — дорогая, как-то это ты тут неосторожно. Я ведь мог тебя сковырнуть, да и повредить». В общем, нотацию ей стал читать. А она сидит себе, слушает, лишь иногда пошевеливаясь. И главное, — что меня тогда особенно удивило, — даже не думает убегать. Так что у меня было очень чёткое ощущение, что ей нравится то, что с ней разговаривают, беседуют.
С той поры и начали мы ладить с ящерицами (тем более, что, как уже сказал, встречаться они стали много чаще, чем в первые годы). Теперь они, если поначалу ещё и дёрнутся убежать (за что я их обязательно похвалю: молодец, дескать, вот ты сделала маленькую пробежку — и я тебя смог увидеть, заметить, и сейчас уже не задену случайно, не поврежу), то, как только с ними заговорю, тут же останавливаются (хочется сказать — как заворожённые) и словно прислушиваются, словно даже пытаясь понять или догадаться, что́ именно им говорят (такое вот у меня ощущение всякий раз) или начинают спокойно бегать буквально возле меня, на расстоянии протянутой руки. Ну и совсем не боятся, понятно. Прямо ну нисколечко. Что́ для меня всё ещё немного удивительно. Помню ведь как раньше они стремились мгновенно исчезнуть, а теперь вот — нет, замрут себе рядышком, совершенно спокойные, глядят на тебя и слушают.
Интересно, что если раньше эти случайно встречавшиеся ящерицы были для меня как бы все на одно лицо, то в это лето — уже нет, некоторых я уже узнаю. Тут как бы напополам: с одной стороны, узнавание идёт от чисто внешнего вида — в расчёт идут (интуитивный расчёт, конечно) и размер, и оттенок цвета, и рисунок на спинке. А другую половину узнавания заполняют какие-то чёрточки-штрихи их поведения, которые тоже, оказывается, довольно индивидуальны. И иногда довольно смешны. Например, складываю я было (очень лениво складываю, через час по чайной ложке) какие-то досочки. А из-под уже прежде уложенных выскакивает маленькое длиннохвостое создание (коричневое с ромбической формы ровно расположенными тёмными пятнышками на спинке) и начинает бегать по ним. Явно демонстрируя какую-то обеспокоенность. Я ей говорю: убегай давай, залезай обратно под уже уложенные досочки, а то неровён час новую положу сверху — да, не видя, как раз да на тебя и попаду. Она и юрк быстро вниз. А потом вдруг — снова выскакивает и опять поверху бегает. Ну я понял, что она возмущается, что вот, дескать, она там так уютно устроилась, а я тут её тревожу своей вознёй. Пришлось рукой махнуть на работу. Ладно, говорю, придётся завтра доделать. Но тебе, говорю, всё равно придётся с этим смириться — не могу же я на даче быть, ничего не делая, никогда ничего не трогая, никогда ничего не передвинув. Но — что ж делать? — поворчал так да и убрался восвояси...
А кстати, в это лето у меня появилась и «новая подружка». (Надеюсь, «первая подружка», жаба, с которой я было немало беседовал, — не успела сильно приревновать?) Это ящерка, которая поселилась ровно там же, откуда сколькими-то годами раньше выходила по вечерам моя жаба. И тоже стала появляться из-под крыльца. Только если первая моя, вся такая широкая, грузная подружка выходила лишь поздними вечерами, то эта — тонкая и юркая (а цветом они, кстати, оказались довольно похожи — обе коричневатые, только жаба была серо-коричневая, а эта больше светло-коричневая) — наоборот, днём, особенно если он был тёплым и солнечным. И мы с ней стали так же разговаривать. То есть говорил только я, ящерицы, как мне показалось, вообще никаких звуков издавать не умеют. Ну и, конечно, полагая себя много умней и опытней, старался её поучать: как, говорю, увидишь меня — обязательно сделай какие-то движения, чтоб я успел заметить и не наступить, а вот тут, говорю, старайся быть вообще очень осторожной («тут» — это где я инструменты возле ступеней иногда кладу-оставляю). Ну она вроде слушает. Кажется, и понимает. Потому что, в общем-то, ведёт себя достаточно разумно. Обычно поглядит, поглядит на меня, послушает, а потом обратно к себе под ступеньки.
А вот позавчера (ну тоже ведь уже воспоминание, что ж) меня позабавил такой случай. Смотрю: одна из ящериц (тоже довольно крупная, то есть взрослая уже, но, судя по всему, — не сама моя «новая подружка») бегает прямо по узким перилам открытой веранды (то есть возле моего «рабочего места» с книгами-тетрадями) между чашками-стаканами, сигаретницей, банками-пепельницами и прочим. Бегает да всё язычком своим постреливает. Я опять что-то проворчал об осторожности (это всегда первое, с чего я с ними начинаю), а ещё вслух удивляюсь: и как это ты сюда залезла? По вертикально стоящим дощечкам? А она ходит, бегает себе — в один конец веранды, в другой. «Ну по прямым-то перилам легко бегать, — говорю, — а вот как же ты потом спускаться будешь?» А она подходит к краю, глянет вниз да... снова поверху бегает. И так несколько раз. Давай, говорю, хочешь дак, — я тебя спущу. Подставлю к краю перил руку ладонью кверху: «Залезай, — говорю, — на руку. Спущу тебя». А она подойдёт, но — нет, на руку не перелезает. Сама хочет как-то спуститься. Ну ладно, говорю, сама так сама. Полезет она под доску перил, я думаю — может уже до земли добралась, а она снова наверху появляется. Так несколько раз. Потом всё-таки решилась. И полезла — батюшки! вниз головой! — прямо по дощечке. Но это ведь пауку или мухе хорошо бегать вниз головой — у них хвоста длинного нет, а у этой-то ведь ещё хвост длинный. Так что я гляжу на эту её акробатику и прямо не знаю: то ли посочувствовать, то ли смеяться. Ползёт-то она вниз головой — и лапки таки держат! — но сзади-то — хвост этот. Он-то в эту акробатику явно не вписывается. А видимо, и сильнее прижимать его к доске ей тоже не удаётся. В итоге что ж? В итоге хвост её отклонялся от прямой (от дощечки то есть, то есть как бы вовне), отклонялся да и перевесил, конечно. Так что в какой-то момент она попросту возьми да и кувыркнись вниз. Упала. Мне оставалось только понадеяться, что ушиблась всё-таки не сильно. Масса-то не большая, так и удар, надеюсь, был не сильным, да и трава-листочки внизу должны были смягчить удар. Хотя, — как у нас, людей, говорят, — какой-то «стресс» она всё-таки явно пережила. Через какое-то время потом вижу её живой и можно бы сказать невредимой, да только вот хвоста-то уже нет. Видимо, в той схватке с вертикалью и потеряла. «Ну и чего, — говорю, — добилась? Предлагал же на руке спустить. Так нет — всё сама да сама! Только хвост потеряла!» А ей — хоть бы хны, всё так же бегает себе, не унывает.
25 июля 2025 г.
- - -
«Внучка»
Август. Светлые ночи у нас кончились, небо по ночам полно звёзд. Но особо звёзд я пока не видел — не случалось. Отчасти потому, что, в отличие от прежнего, спать сейчас, в последние два лета, ложусь довольно рано, и полная темнота ещё не успевает наступить. Отчасти и потому, что ночи в последние неделю-полторы были пасмурными (правда, от этого зато и тёплыми).
Словом, сейчас, в августе, около девяти часов вечера у нас уже время сумерек. И вот, несколько дней назад, подхожу я вечером к крыльцу и вижу сквозь эти сумерки на небольшом, примерно метр на метр, настиле перед ступеньками небольшое серое пятно непонятного мне размера. Наклоняюсь, приглядываюсь: «А! Так это ты, «внучка»? Привет!»
Небольшого размера жаба спокойно глядит на меня, словно прислушиваясь к моим словам. «Что, — говорю, — на охоту вышла? Ну давай, давай». Ступаю рядом с ней осторожно (она смотрит), поднимаюсь по двум ступенькам на крыльцо, усаживаюсь в кресло, наблюдаю за ней. Уже темновато. Специально включаю лампу на открытой веранде, чтоб лучше видеть, как она внизу охотится, иногда выстреливая своим язычком. «Свет, — спрашиваю, — не мешает тебе? Может, в глаза бьёт?» Она не отвечает, так же спокойно смотрит на меня и на висящую наверху лампу да иногда, быстро сделав шажочек-другой, опять выстреливает язычком. А я сижу себе, покуриваю, и у меня чёткое ощущение, что я ей не только что не мешаю, но что ей как раз да нравится, что я вот рядом. Ведь иногда, и даже часто (особенно для таких, как я), и бессловесное общение — тоже общение.
А познакомились мы с ней совсем незадолго до этого, так что эту главку и воспоминаниями особо-то назвать ещё нельзя. Было это недели три назад — кажется, вечером 20 июля. Я точно так же подходил к крыльцу и увидел (тогда, в июле, ещё было посветлей) на нижней ступени крыльца жабу. Но не ту мою давнюю «первую подружку». Эта была явно поменьше, хотя уже и достаточно взрослая. Завидев меня, она тогда тут же засобиралась скрыться в щели меж ступенями и, полустоя, передними лапками уперлась в стенку повыше, а правую заднюю уже поставила на один из выступов, готовясь шагнуть дальше (видимо, подальше от этого громадного чудовища, которым я мог ей представляться). Я с ней поздоровался, начал говорить что-то вроде привычного: дескать, раз я тебя уже заметил, то можешь не бояться, теперь уж случайно не наступлю. А она стоит и прислушивается, даже забыла, что собиралась ступать дальше, так и стоит было, что левая нога осталась внизу, а правая уже шагнула на один выступ выше.
Я склонился, приглядываюсь. «А ты, — говорю, — случайно не внучка моей давней подружки? А наверняка ведь внучка и есть. Очень тай похожи». А она было всё слушает. Поговорили, в общем. Так вот и познакомились. Так что в следующий раз она уже и не подумала от меня (из-за меня) убегать.
10 августа 2025 г.
- - -
«Шпионка»
Позавчера, жарким днём, сажусь было в своё кресло на веранде, гляжу — совсем рядом с креслом из-под щелей верхних перил опять какой-то маленький прутик торчит-свисает. «Это что там за шпионка?» — спрашиваю, посмеиваясь. Ну понятно — опять ящерка, только не такая, как в прошлый раз, а маленькая ещё. Наклоняюсь поближе, смотрю на неё, спрашиваю: «И как же теперь слезать будешь?» А ей там даже развернуться очень сложно: щель у края относительно большая (для неё) в высоту, но идёт неширокой полосой, а вдоль середины уже очень узкая, тесная. Впрочем, она пока особо и не пытается, просто сидит себе; смотрит на меня и сидит. «Ну сиди, — говорю, — шпионь дальше, мне — что?.. Только я сейчас курить буду. Так что уж не взыщи, если дым не понравится». Она так же, в своём не слишком удобном положении, продолжает там сидеть да на меня смотрит. Видимо, дым не очень мешает.
Потом всё-таки начала делать попытки развернуться. Если развернуться и пойти в обратном направлении, к крыльцу, то щель там расширяется и можно искать пути уже спокойнее. Только вот развернуться-то не очень просто — узко очень. Я уж ладонь ей подставляю: залезай — перенесу-опущу. Она на ладонь не хочет. Сама хочет справиться. Ну пожалуйста, — продолжаю наблюдать. И ведь справилась-таки — смогла развернуться. Ну а дальше что? Вниз-то спускаться — как? Но она, в отличие от своей предыдущей старшей товарки, сильно мудрить не стала. И не стала пробовать спускаться вдоль вертикальной доски, когда твой длинный хвост будет покачиваться сверху и непременно перевесит и перевернёт тебя. Нет, она просто плюхнулась вниз, на доски пола веранды. И — ничего, гляжу, — целёхонькая, даже никакой хвостик не оторвался. Тут же и побежала дальше. Ну и ладно, — говорю, — повезло. Молодец, значит.
10 августа 2025 г.
- - -
/ 11.08.2025
«Поэтический вечер»
Из людей я на даче мало с кем общаюсь. Практически ни с кем, разве что с кем-нибудь поздороваемся, когда кто-то из нас проходит по проезду да встречаемся глазами. Одно только исключение и есть. Это соседка с примыкающей к нам дачи — Светлана Рочева, которую я привычно зову Света (хоть у нас и давно уже очень не детский возраст, но она сама к такому привыкла). Обычно дома́ на участках стоят возле проезда, но их участок низинный, очень сырой, поэтому дом им пришлось поднимать подле забора, разделяющего наши участки. Так что обычно через низенький самодельный забор и разговариваем.
Она жена известного филолога-фольклориста Юрия Рочева (он умер, кажется, ещё в девяностых), поэтому довольно близка к писательским кругам, к тому же долго работала в библиотеке — в отделе краеведения детской библиотеки имени Маршака, так что знает всех наших писателей, причём, что меня совсем уж удивляет, даже довольно молодых, относительно недавно пришедших в литературу. Словом, общих тем, кроме сугубо дачных или соседских, у нас находилось много.
Хотя всё на свете постепенно выцветает, выгорает, хиреет. Наше общение идёт уже одиннадцатое лето, а жизнь у нас — и у той, и у другого — такая, что новостей-то нам, в том числе и из литераторского мира, даёт не больно много. А на одних и тех же материалах долго не продержишься. Скоро вообще не о чём будет говорить, и так о многом уже сказано-пересказано по нескольку раз — иногда, и всё чаще, я уже заранее знаю, какой ответной фразой она отреагирует на те или иные мои слова. Вероятно, я точно так же во многом повторяюсь, по многу раз вспоминая-рассказывая об одном и том же. Так что и современной литературы в Коми (да и не только современной, и не только в Коми) мы уже касаемся всё реже и реже. А остальное в жизни, увы, меня мало интересует, тут уж ничего не поделаешь. Ну вот такая грустная, минорная нотка в этих моих записях.
Но должен сказать, что раньше-то — раньше действительно было повеселей. Светлана Николаевна, Света, помнит много разных интересных случаев из жизни наших писателей, отчасти, по своим встречам с ними, отчасти, наверно, по рассказам мужа — учёного-филолога. Ну вот один эпизод из многих, рассказанных ею, давайте здесь и приведу.
Приезжал как-то к нам в Коми для знакомства с нашими писателями, а это было ещё в советское время, английский... не совсем понятно кто (то есть не помню, чтоб он был тоже именно писателем), а зато — что́ было большой неожиданностью для всех — хорошо знающий коми язык. Откуда бы ему и, главное, зачем у себя в Англии выучивать коми язык? А ещё про него было известно, что когда-то он служил в английской разведке. Поэтому наши власти сразу «поняли» — шпион, затем и приехал к нам, чтоб тихой сапой чего-нибудь да нашпионить. Ну официально-то, внешне, он был принят весьма достойно, как почётный гость, однако в среде наших встречавшихся с ним писателей обычно бывал и «писатель», как тогда говорили, «в штатском». Но это в нашем случае неважно, просто время было такое. А так он, этот англичанин, был прекрасный, радушный и приветливый, человек. Звали его Джон Гордон Коутс. Есть у Владимира Тимина стихотворение о том, как они сидели с этим Джоном в ресторане...
11.08.2025 /
/ 12.09.2025
...Но есть и некоторые воспоминания просто частные. Я из рассказанных Светой только один случай упомяну. Возили этого Джона Гордона Коутса с группой наших писателей и учёных, филологов и литературоведов, по нашим коми деревням-сёлам — он ведь знакомился с нашей коми жизнью и культурой. В одном селе их пригласили в баню (а что такое коми деревенская баня — это отдельный разговор, но есть такая — практически в каждом дворе, как, собственно, и у нас на даче есть и у всех наших дачных соседей тоже). Ну вот, мужики помылись, напарились — выходят. А тут кто-то из местных женщин (наверное, хозяйки того дома, куда их пригласили) их увидели и меж собой удивлённо восклицают, глядя на этого не совсем ещё одетого Коутса: «О, трусикъяс — еджыдӧсь! Ставыс тыдалӧ!» А тот преспокойненько-буднично так отмахивается: «А нинӧмла видзӧдны». Те так и обомлели, им и в голову не могло придти, что этот англичанин так спокойно понимает да ещё и сам говорит на коми.
Вообще о всяких разных случаях из жизни наших писателей от Светы я слышал много. Насколько я понял, сама литература её интересовала не очень (видимо, она, как и я большую часть жизни, просто не могла свободно читать на коми), а вот эти житейские эпизоды — ей запоминались. Так что разговоры у нас обычно шли так: я начну что-нибудь о ком-то (допустим, кого-то сейчас читаю или о ком-то читаю), а она тут же подхватывает, но — всегда лишь на уровне отдельных, связанных с этими людьми случаев. Ей интересна сама писательская жизнь (в этих кругах жила да) или жизнь той или иной книги, а что же до самого «творчества» того или иного писателя, тут она уже глубоко не касалась. Как и интереса, например, к поэзии, мне кажется, у неё совсем нет.
Не то — её старшая сестра Нина, живущая сейчас в Москве (кажется) и иногда — раз в год, раз в три года — приезжающая к нам, тогда они вдвоём и живут на их даче. Так вот эта Нина к поэзии как раз да не очень равнодушна. Есть у неё и любимые поэты, да и вообще она из тех, кто поэзию — читает. А у нас на даче до сих пор валяются несколько сотен экземпляров моей ещё первой книжки, вышедшей в 1992-м году. Как-то она взяла её, почитала да и тоже заинтересовалась тем, что и как я пишу. Однажды, это было летом 2018-го года, она и предложила устроить в нашем небольшом кругу — Нина, Света и я — что-то вроде поэтического вечера с моими стихами.
Ближе к вечеру собрались втроём в нашей беседке, тогда ещё целой и относительно уютной. Обычно в этой беседке мы пили чай с родителями, когда приезжал ещё кто-то из наших. Ставили самовар, усаживались за стол. Мне собираться там нравилось особенно тем, что сидишь — и можешь спокойно видеть большие деревья вокруг, чья листва шевелится-колышется наверху. Вот и в тот раз мы втроём устроились в беседке. Поставил я и самовар (как факт — не помню, но думаю, что — наверное же поставил, хотя, возможно, просто протянул провод и воткнул в него обычный электрический чайник, да, скорее всего именно так, точно уж не помню). Набрали у кого что было чего-нибудь к чаю, а у меня ещё оказалось и вино. Притом, помнится, и комары тогда не сильно докучали, так что получилось очень даже уютно.
Нина достала мою маленькую книжку, прочитанную ею накануне, и сказала, что сначала она бы хотела прочитать те стихотворения, которые ей понравились. Притом в книжке оказалось довольно много закладок, так что она по ним и прошлась, по ним и читала. Потом и я тоже читал, что помнил из уже более позднего. Читал также и некоторые из своих переводов. Иногда и просто что-нибудь обсуждали, касаясь в разговоре своих любимых поэтов. Долго так сидели, часа два, а то и больше. В общем, хорошо всё получилось.
12.09.2025 /
11 августа, 12 сентября 2025 г.
- - -
/ 8.11.2025
Тяжёлая пауза в дачной жизни
Вернувшись к этим записям, вижу — надолго же они прервались. Всего-то одну зарисовку и хотелось ещё добавить, но потом случилось так, что у меня всё как-то кубарем пошло. Где-то с середины августа этого года вдруг ни с того ни с сего навалилось довольно сильное депрессивное (когда «ничего не нужно», когда «всё не́ для чего») состояние. Потом, с начала сентября — и того хуже. Моя хозяйка и так всегда больна, отчего домашняя жизнь (а соответственно — и дачная) дарят слишком уж мало радости (зато много, очень много походов по врачам и больницам), и это уже много лет — казалось, к этому уже можно привыкнуть, но где-то с 3-4 сентября опять началось что-то совсем уж невыносимое: боли у неё стали до того сильными и до того постоянными, что не прекращались уже даже ночью. Это при том, что обычно именно на сентябрь у меня планировалось большинство давно требуемых работ по даче (да и не только по даче). Но несколько лет подряд именно период примерно со второй половины августа и до ноября включительно приносил мне максимум почти неодолимых трудностей с родителями, на которые уходило столько времени и сил (а ещё — нервов, всё хуже работающей головы и пугающих меня покалываний в груди и сердцебиений). В этом году за проблемами мне далеко, до родительской квартиры, ходить не пришлось, они были рядышком — уже у нас дома. Что ни день, то — боли — аптека с обезболивающими — боли (обезболивающее не помогало) — опять аптека за другими обезболивающими — боли (другое обезболивающее так же не помогало, причём совершенно) — опять аптека... и так бесконечно. И почти круглосуточно — стоны, пристанывания, оханья, подвывания. Что днём, что ночью. И это очень тяжело не только для болящего, но и для того, кто постоянно рядом и при этом ничем не может помочь (уровень «подать воды» тут уже не считается). Так — почти весь сентябрь... Лишь в конце месяца что-то стронулось, после того как хозяйка позвонила одной из своих давних знакомых, которая сама врач. Та, уже прямо по телефону, сразу посоветовала такое-то и такое обезболивающее. (Я мигом — в очередную аптеку. Когда через несколько дней покупал там, — это в аптеке на Покровском, 14, — очередное лекарство, аптекарша участливо спросила: ну что, тогдашнее обезболивающее — помогло? Я смог лишь головой покачать: опять нет). И она же, та знакомая-врач (моя больная много лет работала у них в доме консьержем, тогда они и познакомились), тут же помогла устроить встречу с другим врачом (уже со своей личной знакомой, с которой они иногда перекрещивались по работе) — узким специалистом именно по нашему роду болезней. Лишь после этого как-то стронулось в сторону хоть какого-то облегчения, правда уже через визит (который нам, из-за физического состояния, едва удался) в одну платную клинику. И только октябрь подарил мне что-то вроде отпуска: это когда нашу больную положили в одно из отделений Республиканского кардиологического центра (это лучшая из наших больниц), где и занимались её подлечиванием почти месяц, так что и я мог уже сколько-то поработать (хотя уже больше дома, а не на даче — дачный сезон уже постепенно заканчивался из-за наступающих холодов). Сейчас наше состояние, в сравнение с сентябрьским, уже много лучше.
Однако далее про дачные моменты мне, из-за таких тягостных перебивок, писать уже и нет желания, так что напоследок ограничусь лишь одним эпизодом, который мне всё-таки хотелось бы оставить в своей памяти.
8 ноября 2025 г.
- - -
Ударный сентябрь прошлого года
Как уже сказал выше, сентябрь (ну, если брать шире, время примерно со второй половины августа до начала-середины октября), который по идее я рассчитывал делать своим самым ударным дачным месяцем, у меня в последние годы обычно пропадал. И только сентябрь прошлого, 2024-го, года относительно удался — в том году успел сделать довольно много.
Ну, во-первых, наконец-то удалось подреставрировать колодец, а то с водой и её чистотой несколько лет до этого дела были не очень хороши, при том, что стараний я уже тогда вкладывал много, только коэффициент полезного действия был очень уж маленьким, так что требовался капитальный подход, до которого лишь в прошлом сентябре наконец-то руки (и моя решительность) дошли.
Второе — наконец-то начал было разбирать две большие (да что «большие» — огромные) кладки горбыля, которые пролежали у меня с апреля 2020-го, кажется. Тут меня постигло большое уныние. Разбирая их, увидел, что бо́льшая часть древесного материала (который я так надеялся сделать своим строительным материалом!) — попросту сгнила. Причём напрочь сгнила, не годясь уже не только на доски для забора, но даже и на дрова. Превратившись буквально в труху. Но прошлой осенью я хотя бы начал их разбирать (полностью всё равно не успел), перекладывая заново то, что ещё хоть как-то сохранилось. (Впрочем, «пустить в дело» я их по указанным уже причинам и в этот год не успел, так что они по-прежнему мокнут, мокнут... А если учесть, что сырая мокрая погода безо всякого просвета у нас стоит уже третью неделю, примерно с 23 октября, то боюсь, что всё окончательно пропадёт).
Третьим «большим делом», за которое я сильно взялся прошлой осенью, стала борьба с... красной черёмухой, оказавшейся у нас «главным сорняком». Закончил (тут надо поправиться — относительно закончил) — уже лишь весной этого года. Потому что совсем закончить с ним, как я понял, — вообще не удастся: спилить взрослые стволы (а их было очень много, особенно вдоль ручья) я успел практически все, но новые ростки всё прут и прут буквально отовсюду (а попробуешь копнуть — видишь: вся земля опутана их мощными многометровой длины корневищами). Я их выщипывал буквально как и сорняки травяные, но уже чуть ли не на следующий день вижу новые и новые, снова выщипываю-срезаю-обрываю-выдёргиваю, а через день опять вижу новые и новые, и так было всё нынешнее лето. Но в сентябре-октябре прошлого года я эту борьбу только начинал, а на спиливание многих и многих стволов — времени и сил уходило тоже очень много. Правда, тогда я ещё надеялся, что «побеждаю», так что просто пилил. Ну потом всё это и сжигать ещё приходилось, а эта необходимая утилизация тоже требовала много сил и времени, так что прошлой осенью только и делал, что работал, работал, работал.
Вот в один из таких дней — кажется, ещё почти начала борьбы с красной черёмухой, когда я начал с тех кустов, которые были более на виду, то есть перед крыльцом и закрытой верандой, — и случился у меня маленький эпизод, о котором мне тоже, и давно уже, хотелось записать.
8 ноября 2025 г.
- - -
Рискованная беспечность
Наверное, был уже октябрь (не этого, а прошлого года). Сужу по тому, что людей вокруг было уже очень мало. Ни обитающих на ближайших, соседних с нами дачах, ни просто проходящих по нашему проезду (обычно — до магазина и обратно). Мне это нравилось, потому что так мне было спокойней: никто не глядит на тебя — занимайся чем хочешь и, главное, как умеешь (потому что хозяин-то из меня, как и «дачник» вообще, — не очень). Пользуясь отсутствием людей, спокойно занимаюсь спиливанием красной черёмухи у самой ограды возле калитки. Поскольку спиливать приходится, упираясь в землю коленями, то хождение рядом со мной людей, которым я бы виделся как ковыряющийся чуть ли не под ногами и которым пришлось бы взглядывать на меня сверху вниз, мне было бы неприятно. А так — никого нет, и мне хорошо. Погода тоже ясная, хорошая, главное — сухо, земля не мокрая. Словом, ковыряйся себе спокойно (при этом успевая и думать о чём-то своём) — никто и ничто не мешает.
Под рукой — пара ножовок (может, ещё какой-то нехитрый инструмент), в зависимости от пространства между стволами беру то одну, то другую. Спокойно работаю, спиливаю, валю один ствол, другой, чуть отбрасываю их, снова склоняюсь к земле, спиливаю.
В какой-то момент вдруг замечаю боковым зрением какое-то движение рядом с собой. Поворачиваю голову, смотрю — а это, оказывается, мышка подошла ко мне откуда-то справа, из-под кустов ирги и сирени. Если точнее, то подошла она вовсе не «ко мне», а просто, бродя по своим делам, в какой-то момент и оказалась вдруг подле меня. Продолжая заниматься своими делами, так что на меня не больно-то и обращая внимание. Очень пушистая и оттого очень красивая (прямо уютная такая) мышка.
Мне пришлось остановить свою работу, потому что она была у меня практически под рукой уже в буквальном смысле. При том, что сама она — свою работу ничуть и не думает приостанавливать — возится себе с чем-то на опавших листьях и возится. Я, остановившись, гляжу на неё, гляжу, да наконец не выдерживаю и говорю: «Ну вот нашла же ты где бродить! Да ещё с такой беспечностью — ни вокруг, ни в вверх даже и не глядишь. А я ведь тоже вокруг себя не каждый момент успеваю посмотреть — вдруг да возьму, заработавшись, и, не успев тебя заметить, ножовку на тебя положу или по-иному как-нибудь зацеплю — каково тебе будет?» А ей мои увещевания — хоть бы что. Точно так же подле моих коленей с чем-то возится, пошоркивая сухими опавшими листьями, что-то ищет — притом вроде как и находит! — потому что преспокойно (и неторопливо!) грызёт-хрумкает. А на меня обращает внимания ровно столько, как если бы меня и не было вовсе, не глядит даже.
Да-а, — подумалось, — мне бы хоть иногда столько же безмятежного спокойствия, как у тебя, э-эхх!..
Словом, не смог я её убедить в том, что иногда надо бы быть всё-таки поосторожней. Никак было не уходит. Так и кончилось тем, что — что ж делать! — пришлось мне самому (опять мне!) проявить эту осторожность и, не закончив своего дела, на время убраться, чтоб не дай бог чего-нибудь не случилось с этой легкомысленной мышкой, так безмятежно гуляющей подле периодически взлетающих в чьих-то руках острых железных предметов.
Это вот и было последнее, что мне хотелось непременно зафиксировать в памяти. И, хоть о многих интересных (интересных для меня) дачных моментах ещё можно было бы записать, пусть этим маленьким эпизодом пока и закончу.
8.11.2025 /
8 ноября 2025 г.
______________________________________________________________
«Первая подружка» и другие дачные эпизоды. 11 июля – 8 ноября 2025 г.
|