Читая книгу Юрия Кузнецова
«Пересаженные цветы. Избранные переводы»
/ 16.10.2025
Эта книга стоит у меня на полке давно, очень давно, и я к ней уже много раз обращался. Но раньше никогда не читал поэтические книги так, чтоб целиком и подряд. Больше — или там, где случайно откроется, или проходя по прежде сделанным закладкам. Но в этой книге закладок было совсем не много — две или три всего. Так что в этом году взялся за неё уже с полной обречённостью давнего должника — когда-то же надо наконец-то прочитать всё целиком...
Книга начинается с предисловия, написанного Вадимом Кожиновым, — «Перевод-соперничество». Вот как раз его-то я и прежде не раз перечитывал, всякий раз надеясь увидеть для себя что-нибудь полезное. Но особо не находил. Как и в этот раз не нашёл. До сих пор ни одной моей пометки в этой статье нет, вообще ни одной, что отчасти даже странно. Но — уж как есть, ладно. Притом я вовсе не хочу сказать, что статья Кожинова не полезна или не интересна вообще, — нет. Просто, видимо, она не так много открывала уже лично для меня, и только. А для кого-то она могла бы оказаться и интересной, и полезной в практике работы над переводами или оценочного восприятия их.
Прошёл опять по своим давним закладкам. Скучно. Так что из давних закладок, выбросив остальные, только одну и оставил, на странице со стихотворением «Три женщины» — переводом из туркменского поэта Атамурада Атабаева. И то лишь с условием, что полагаю это стихотворение более шуткой, нежели откровением. Хотя и в виде шутливого оно для меня теперешнего уже ничем не ценно, а оставил просто как память — ведь страница с этим стихотворением была заложена больше тридцати лет назад.
Ну а потом — начал читать, всё и подряд. Самый скучный вариант чтения, но зато иногда и необходимый, как любая другая работа. Отметок не стал делать. Это из-за давнего своего правила, по которому в некоторого рода книгах (хотя бы в библиотечных, например, но не только в них) карандашных отметок не позволяю себе вообще. А теперь уже и сожалею. Потому что память очень плохая, а стихотворений много, книга толстая — вот сейчас перелистываю вновь, а уже не помню, понравилось или нет мне то или иное стихотворение. Ладно, попробуем всё же повспоминать...
Первыми идут: Байрон, Китс, Рембо, Мицкевич... Чтение кузнецовских переводов из этих авторов для меня было не всегда интересным — сами те авторы, кроме Джона Китса, мне совсем не близки, — но хотя бы относительно спокойным и достаточно бесконфликтным. (Тут важно бы, для меня важно, отметить ещё и то, что переводов из, например, Шекспира, Петрарки, Верлена, Бодлера, из Рильке — в книге нет совсем. Это меня успокаивает. Хоть немного жаль, что нет, например, и Уолта Уитмена).
Но сразу стало как-то хуже, когда очередь дошла до чешских и словацких поэтов. (Всех авторов уж называть не буду, потому что вообще переводимых Юрием Кузнецовым поэтов в книге очень много, таки больше пятисот страниц большого формата). Что-то у меня с их восприятием пошло как-то не так. Как-то слишком много (слишком много для меня) показалось в них чего-то нервического либо же просто нервозности — не знаю, как точней и назвать.
Вот, увиделось сейчас наугад (раз пометок нет, а так, думается, попадались и повыразительней строки): «Ты в сердце нож, картина белая столицы, / чей бег стремительный в моих стихах таится...» (Ян Пиларж, «У Влтавы», перевод с чешского).
Похоже, немногим лучше было и восприятие переводов из венгерских поэтов. Вот сейчас специально вновь прочитал «Имя» из Шандора Вереша (стр. 39). Очень понравилось. Замечательное просто! Но дальше... дальше — опять: «То жизнь мертва, то смерть жива. В окне черным-бело. / Днём сумрак, по ночам огонь. Колодки, паутина...» (Шандор Вереш, «Автобиография»). Да притом ещё и сонет оказался. (Как же они мне неприятны, эти сонеты). Хотя, например, его же «У берега» — помнится, тоже понравилось. Но вот следующий венгерский поэт — Золтан Зелк, — чтó у него опять успел увидеть? Да вот что, прямо с начала стихотворения: «Мёртвая чайка. Слепые глазницы...» Вот стихотворение Ласло Надя... Уже название одно — «Завыванья». А содержание? Содержание — вот: «Настигнутый воем подопытных псов, / мечусь среди ночи и дня...»
Что с ними со всеми?!
А уж как мне не понравилось у того же Ласло Надя длиннющее — на шесть страниц! — стихотворение «Свадьба»!.. Вот его перевод с венгерского:
/.../
лица-возмездья, бездомные лица-сироты,
лица — сокровища боли, икоты, зевоты,
лица — скрипучие гнёзда завистливой злобы,
лица — блестящие кафедры зла и навета,
лица — курятники, лица — тяжёлые танки,
/.../
Довольно, дальше не хочу, слишком неприятно.
И вот где-то, наверно, с этого стихотворения особенно и стали приходить ко мне некоторые мысли, непосредственно с книгой (с конкретно этой книгой переводов) не связанные. Разные мысли. Некоторые я помню. Например: «А ведь кто-то же наверняка этих поэтов — то есть их творчество — ценит. Может, даже восхищается. А ещё — изучает, рекомендует другим. Ведь наверняка имена этих авторов очень даже почитаемы и ценимы в их странах».
Но, представляя эту картину, я испытывал только привычное удивление перед человеческим обществом и не более того. Посложнее оказалось с другими мыслями. Я вдруг стал думать: а зачем, зачем Кузнецов вообще переводил их, зачем вообще занимался переводами таких вот стихотворений — это ведь очень тяжкое душевное испытание, которое не может не оставить своего следа?
Однозначного ответа на такой вопрос я не смог найти. По-разному думалось... Вообще, читая (да просто держа в руках) эту книгу, я, удручённо думая о собственных скромных возможностях, удивлялся титаническим способностям Юрия Кузнецова как переводчика. Столько успеть перевести! На момент подписания книги в печать (05.03.1990) её автору было на семнадцать лет меньше, чем мне сейчас, но мне бы и за жизнь столько не напереводить. При том, что он ведь в это же время успевал писать — и много писал — и своё! То есть, странно, — я сильнее ощутил его могучий поэтический талант не тогда, когда читал его собственную поэзию, а когда увидел (в каком-то смысле можно сказать — как бы изнутри увидел), как он справляется с переводами.
Нет, это в писательстве, конечно, не прецедент — многие так же много писали. Пастернак писал своё (и много) и при этом успевал перевести «Фауста», пьесы Шекспира и многое другое. Заболоцкий писал своё (хотя уже умеренней), но успевал переводить всего Важа Пшавелу. Да много бы таких примеров в нашей литературе. Но вот о Кузнецове — именно как о переводчике — я со стороны самих объёмов этой работы прежде как-то особо и не задумывался.
А главное (вернусь к его книге) — переводы всегда хорошие, сильные как минимум с поэтической стороны. О точности их соответствия оригиналам я, не зная языков, напрямую судить не могу, но косвенные прикидки, основанные на моём читательском опыте, всё же могу делать. Одним из иногда довольно наглядных критериев я бы назвал такой: ни один из переводимых Кузнецовым авторов не похож на другого. У каждого свои интонации, своё звучание, свой авторский стиль, если угодно. То есть Кузнецовым они — услышаны, а не делались все под одну гребёнку, как это, к сожалению, бывает у некоторых переводчиков, когда за переводом больше видишь поэтическую и интонационную манеру переводчика, а не переводимого им автора.
16.10.2025 /
/ 23.10.2025
...Трудно мне писать, когда приходится делать такие большие перерывы, — общая мысль теряется, взамен неё приходит какая-то другая, в итоге особой цельности и не получается, так что уже не знаешь, для чего именно и пишешь. Поэтому приходится оговориться: здесь, в этих моих заметках, не стоит ждать литературного разбора, здесь — лишь некоторые мои размышления, этим внутренним разбором вызванные, но не обязательно рождённые содержанием этой книги, а лишь вызванные ею из моей памяти, из каких-то более давних наблюдений и размышлений. А впрочем, как уж получится...
Вообще, читая, я думал, что к большинству стихотворений этой книги я прикасаться более уже не буду, и поэтому всё-таки очень жалел, что не делал отметок, — очень же трудно будет ориентироваться среди того, к чему возвращаться уже не нужно, а к чему — всё-таки стоит. Поэтому сейчас вот просто перелистываю её, и взгляд попадает на случайные строчки. Ну вот хоть на эти:
Уснуть не могу. Ну а если засну, свою память гоня,
проснусь ли! И будет ли завтра! И кто успокоит меня?
Это из «Ноябрьской элегии» Ференца Юхаса (перевод с венгерского). Само это стихотворение, хоть и читал книгу всего месяца полтора-два назад, по ощущениям — вроде уже и не помню, а сами вот эти строчки вдруг и задели, и захотелось к этому стихотворению (тоже большому и длинному, к сожалению, все у них там какие-то — и строчки длинные, и сами стихотворения длинные) — всё же вернуться. Ну посмотрим потом, сейчас уж не буду, а то опять ничего не допишу здесь.
А вот «Кегловичиану» Мирослава Крлежи (перевод с сербскохорватского) — это я хорошо запомнил — перечитывать мне уже ни к чему, не буду. Мало того что это поэма на десять страниц, но я просто не понимаю, зачем и для чего такие поэмы пишутся. Хотя, впрочем, понимаю, конечно. Это поэма-обличение, показывающее зло во всей его неприглядности (тяготы бедного человека и купание в роскоши чиновного богатея). Причём это не абстрактное зло, а конкретное зло нашей человеческой жизни, во всяком случае на одном из её этапов. У нас в Коми вон тоже до сих пор все в восторге оттого, что первый коми поэт обещался (хоть и от имени придуманного им автора) написать такого же рода поэму — очень обличительную. К счастью, вроде так и не написал. Но уже само это обещание нашим читателям и доныне кажется поразительно ценным, потому что, по некоторым утверждениям, уже одно оно — это обещание — делает нашего автора «большим поэтом». Когда люди успокоятся и станут глядеть по-иному, находить настоящее добро — в ином, я уж не знаю. Но главное, — это я опять возвращаюсь к поэме Крлежи (и её переводу Юрием Кузнецовым!), — для чего нужно не просто описание зла (и действительно страшной несправедливости), но и какое-то смакование в его описаниях?
/.../
Ревматики, сопливцы, хрипуны,
астматики, паршивцы, пачкуны,
слюнтяи, слизняки, потаскуны,
лентяи, слабаки и брехуны,
перин не покидая, рвут руками
куски, омытые крестьянскими слезами...
/.../
Поможет ли оно истинному добру в человеках? Мне кажется, нет. Поэтому я не понимаю, зачем Юрий Кузнецов работал над переводами литературных явлений такого рода.
Хорошо, дочитал (осилил) «Кегловичиану» Мирослава Крлежи — начал читать его же балладу «Планетариум»...
/.../
Ведьма, несыть, пёсья мать,
заклеймённая Марией
Бистрицей во дни глухие,
зелье мне дала сожрать:
глаз ублюдка и помёт
ласки, что в реке живёт.
В ступке тёртого сухого паука-крестовика,
зуб мухортого глухого бобыля-гробовщика...
/.../
Ну и так далее (на двадцати страницах). Нужно только отметить, что эта вещь всё же поинтересней «Кегловичианы» — по ней хотя бы знакомишься с историей Хорватии, да и не сказать чтоб уже все места сплошь в ней неприятные. Но вот, опять же, перескочим к последним строкам:
/.../
В винном погребе, в холодной
непроглядной темноте,
было слышно, как свободно
воет ветер в пустоте,
и с кровавыми ногтями в сердце, в лёгких, гол и бос,
я завыл, как перед смертью одинокий старый пёс.
Конец. Всё, дочитали. У меня когда-то, ещё с советского времени, была книга стихов Мирослава Крлежи. Надо будет посмотреть: если я не унёс её прежде (о том, чтобы она тогда чем-то тронула, — не припоминаю), то сейчас уж точно унесу.
Вот переводы из Радована Зоговича, тоже с сербскохорватского. Конкретно о стихах уж говорить не буду, но мысли в голове они вызывали трудные. Читаю было, а во мне растерянное непонимание: или это жизнь тогда была такая тяжёлая, что порождала столько гнева, или это места такие (географически), где живут одновременно — вблизи и в тесноте — сразу много народов, так что им просто воздуха и пространства для жизни (или точнее бы — для души) не хватает? Мне так сложно понять такую жизнь. А Юрий Кузнецов всё переводил и переводил...
Как-то сразу спокойней стало, когда пошли стихи Юргиса Балтрушайтиса (перевод с литовского). Может, потому, что в них, собственно, и людей нет, а только природа. Правда, Балтрушайтис мне неинтересен сам по себе. Помню, был у меня томик его стихотворений, так я сколько ни пробовал — ничего в нём для себя не находил, так и унёс потом. Поэтому однажды был совершенно удивлён вопросом-предположением Юрия Кузнецова, когда он полуспросил меня (видимо, на одном из семинарских занятий в Литературном институте, где он был ведущим семинара, а я — его семинара студентом), что мне, наверно, очень близки стихотворения Балтрушайтиса, что это чуть ли не мой любимый поэт? Я тогда чуть не поперхнулся и смог лишь растерянно и недоумённо выдохнуть: «Н-нет, я его почти и не читал».
Чтó Юрий Поликарпович увидел в моих строчках — будто бы от Балтрушайтиса, — я даже представить не могу. Очень странное было предположение.
Далее в книге идут переводы с белорусского, с украинского, абхазского, армянского, азербайджанского, с фарси — в основном от каждого автора уже понемногу стихотворений. Ну, это уже уровня, что называется, стихи как стихи, чего там о них говорить. Неплохие, может и хорошие, да ведь на свете не счесть хороших стихов.
Но вот оказалось, одно стихотворение меня тронуло. Причём довольно сильно, так что мне, видимо, не захотелось его упустить из круга внимания. Это стихотворение Мумина Каноата «Притча о мировом колесе» (перевод с таджикского). Мало того, что оно мне понравилось (знаю, чем оно меня захватило, но говорить здесь не стану — может, и просто не умею, а так — пустяки, мелочь, в общем; просто сама идея его очень близка мне, и не более того), так я даже пометку-галочку решился-таки подле него поставить (а вообще в этой книге — чтоб прямо на её страницах — пометок ведь не делал). Зато, начиная с него, решил тогда хотя бы на отдельном листочке хоть что-то всё-таки отмечать. Вот об этом стихотворении у меня кратко отмечено: «Мумин Каноат — самый «кузнецовский» (пометка сделана 23 сентября этого года, то есть ровно месяц назад). И ведь действительно так: мне очень легко видно то общее, чтó есть в этом стихотворении Каноата и в стихах самого Кузнецова (и чтó меня когда-то — очень-очень давно — подкупило в его стихах).
23.10.2025 /
/ 24.10.2025
Поскольку из самих стихотворений как таковых меня в этой книге мало что сильно тронуло, то хорошо бы хоть одно из понравившихся привести здесь целиком (тем более что отвратных отрывков я тут уже много понапривёл). Вот это стихотворение и возьмём:
Мумин Каноат (перевод Юрия Кузнецова)
ПРИТЧА О МИРОВОМ КОЛЕСЕ
Жил-был на свете человек, не думал ни о чём,
Бог обделил его умом, но наградил ослом.
Судьба его в пустынный край однажды завела,
Где ни двора и ни кола, чтоб привязать осла.
Тогда осла он привязал за обод колеса.
Видать, устал, и крепкий сон ему смежил глаза.
Но в полночь буря поднялась и землю так трясла,
Что закрутила колесо и вместе с ним осла,
И на такую высоту забросило его,
Что хоть гляди, хоть не гляди — не видно ничего.
Проснулся утром человек и обнаружил вдруг,
Что нет любимого осла — и ни следа вокруг!
Глядел, искал и там и сям, пусты земля и высь.
Старуха вещая тогда пришла ему на мысль.
Пришёл старухе рассказать, что приключилось с ним.
Та стала думать и гадать, в глаза пуская дым:
— В такой-то век, в такой-то год, такого-то числа
С небес спустилось колесо — ты привязал осла.
Земля, как чистая река, в ту ночь была светла,
Но повернулось колесо и вознесло осла.
Отныне ты через осла причастен к небесам,
А в обороте колеса ты убедился сам.
В такой-то век, в такой-то год, такого-то числа
Оно свершит свой оборот и возвратит осла...
Который век, который год, который день подряд
Так повествуют мудрецы, так дети говорят,
Давно не помнит тот глупец ни года, ни числа,
А посмотрите, всё стоит и с неба ждёт осла.
Вот такое стихотворение-притча. Именно этим же — когда-то, лет сорок назад, подкупили меня стихотворения самого Юрия Кузнецова. Потому что почти в каждом из них мне виделось не рифмованное, но по сути прозаическое стихоговорение, ни, тем более, набор искусственных пиитизмов, а стихами поданная мудрая глубина философской притчи.
Но вернёмся к его переводам. Далее в книге идут поэты Средней Азии и Кавказа, подробнее на них останавливаться уже не буду (раз пометок не делал). Один перевод — с мордовского-эрзя (из Александра Мартынова); этот язык тоже из группы финноугорских, как и коми, но мне незнаком. О самом стихотворении ничего особого не могу сказать — и неплохое вроде (в стихотворном смысле), но и не скажу, что чем-то задело.
Переводов из коми авторов в книге нет. Немного жаль. Интересно было бы посмотреть, как нашему большому русскому поэту удалось бы глянуть глазами коми человека. Но — нет, так нет.
Дальше в книге идут «Словацкие народные баллады» (перевод со словацкого). Они мне не понравились. Хоть и не все, но, можно сказать, даже огорчили.
...Кровь в охотнике вскипела,
Нож вонзил ей в бело тело.
Только вскрикнуть «Ой!» — она успела.
(«Шинкарочка разливала младо зелье...»)
Кровь у него, видите ли, вскипела... Ну а коль «вскипела» — тут же надо и нож в человека (женщину!) воткнуть. Представил, как люди — такое — да ещё и поют-распевают. Неприятно стало.
Зато — может, по контрасту со словацкими (ах, опять эта Центральная Европа!) — понравились «Кантелетар. Народные руны» (перевод с финского). Печалей, как и у всех, тоже хватает, но хоть за нож никто не хватается. Некоторые стихотворения — «Если б я была кукушкой», «И я устала за день» — всё-таки прямо в книге отметил. Вообще этих рун довольно много (стр. 157-219), но читались они легко и нескучно. Вот такого рода поэзию (куда более добрую, чем у среднеевропейских славянских народов и венгров) я бы и сам с удовольствием переводил, жаль, что финского языка не знаю.
Следом за финскими рунами в книге идут «Песни южных славян». Они мне тоже понравились. Может потому, что в них, как и в финских, больше — об отношениях человека с природой, а не с другими людьми, когда, в их тесноте, суете и жадности, видишь в них больше звериного (но не природного!), нежели чего-то человеческого в хорошем смысле. Поэтому здесь насчёт этого как-то поспокойнее — просто человеческая жизнь с её радостями и волнениями.
Вижу уже помеченным — тоже прямо в книге (метка от 24.09.2025, опять же ровно месяц назад) — стихотворение «Ничего нельзя утаить». Ну во-первых, оно очень напомнило мне как бы «народное» стихотворение коми поэта Ивана Куратова, написанное им по мотивам греческой поэзии, «Кор ме тэкӧд войын вежсим окасьӧмӧн...» (Когда мы с тобой ночью обменялись поцелуями) — его у нас многие потом переводили на русский. А ещё более понравилось — довольно неожиданной второй половиной (сердитой донельзя! но почему-то показавшейся житейски очень милой и понятной), сильно отличающейся от «куратовско-греческого» стихотворения. Да вот, приведу его — «кузнецовско-южнославянское» — здесь целиком:
НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ УТАИТЬ
Двое милых на лугу любились,
Думали — а их никто не видит,
Но смотрел на них весь луг зелёный
И о том сказал овечкам белым,
А овечки пастуху шепнули,
А пастух прохожему поведал,
Тот — на перевозе человеку,
Перевозчик — лодке из ореха,
Та — воде студёной разболтала,
От воды узнала мать девичья.
Проклинает дева молодая:
«Ах ты, луг, да чтоб не зеленел ты.
Ах, овечки, чтоб вас съели волки.
Ах, пастух, чтоб чёрт тебя попутал.
Ах, прохожий, чтоб ты ног лишился.
Перевозчик, чтоб ты утопился.
Ах ты, лодка, чтобы ты сгорела.
Ах, вода, да чтоб ты пересохла».
(Перевод с сербскохорватского — Юрия Кузнецова)
- - -
Ну вот такие впечатления, если бегло пройтись по разным стихотворениям разных авторов. Они, эти отдельные стихотворения, занимают примерно половину книги. Далее же в ней идут — две крупные вещи. На них чуть задержимся вниманием.
Одна из них — драма Петра Негоша «Горный венец» с подзаголовком «Историческое событие конца семнадцатого века» (перевод с сербскохорватского). Впечатление от неё оказалось двойственным. С одной стороны — было интересно погружаться в малознакомую прежде историю Сербии и в уклад её тогдашней жизни. С другой — опять тяжело было воспринимать и видеть, сколько же в мире злобы и жестокости.
Если кратко, то в этой поэтической драме показан подъём сербского освободительного движения, поднявшегося против жестокого турецкого владычества. Но многое в ней, как это чаще и бывает в реальной жизни, — далеко от идиллии. Здесь и справедливый гнев с освободительными порывами, и память о героическом прошлом, но тут же — хоть и локальными участками — и отступничество своих же, и произошедшее со временем отуречивание некоторых славян вплоть до их перехода в мусульманство, и делёж и раздоры. Из-за чего не всегда наступает согласие и между персонажами самой драмы. И — что было почти обычным в те времена (а про наше время я уж не говорю) — много жестокости и ответной ожесточённости. Вот в начале драмы сам с собой размышляет один из главных персонажей — владыка Данило:
/.../
Злое племя, Азии отродье,
поклевало начисто народы —
что ни день когтят, как филин птицу:
Мурад — сербов, Баязид — боснийцев,
Мурад — Эпир, Мехмед — Византию;
Африку и Кипр — два Селима,
не осталось ничего живого!
Страшно видеть, что вокруг творится!
/.../
Но представители народа, особенно в лице их начальников, духом не падают. Собравшись вместе в честь праздника Троицыного дня, они строят планы сопротивления. Иногда эти планы и порывы этих людей кажутся читателю (мне, например) тоже жестокими. Вплоть до того, что владыке Даниле, их идейному вдохновителю, приходится даже немного окорачивать своих соотечественников от бездумной жестокости. И всё-таки внутреннее сопротивление сербов зреет и, несмотря на отступничество некоторых групп, обращается вооружённой борьбой. И даже, в общем-то, победой. Но здесь мои чувства оказались двоякими. С одной стороны — радость за добивающихся свободы и независимости. С другой — некоторая (да и не «некоторая», честно-то говоря) грусть от их победного упоения кровью. Вот рассказ юноши, прибывшего вестником к владыке Даниле (владыка Данило это не князь, а, как я понял, духовный наставник, что-то вроде митрополита):
/.../
Как про бой великий мы узнали
и что турки с головы разбиты,
то отправил тут же сердар Янко
двух парней в Риеку сказать туркам:
кто не хочет плюнуть на пророка,
пусть бежит отсюда без оглядки!
Взяли турки молодцев обманом,
в Ободе повесили обоих.
Сердар бросил клич после такого.
Бросились мы к риекскому граду,
да напрасно, турок не застали,
те удрали морем в белый Скадар;
только Бóгдан, что примчался первым,
риекского кадия повесил.
Собирался сердар с молодцами
сам тебе сказать, как это было,
но уже не мог остановиться;
распалились, крушат город Обод,
и мечеть, и все дома поганых,
чтобы не смердел базар кораном.
/.../
(Стр. 339)
Вот послушник читает владыке Даниле письмо от одного из сербских военачальников:
«Кнез Никола и все дупиляне
нашего приветствуют владыку!
Пишем мы тебе, что у нас было:
как прознали про бой на Цетине,
так схватились с турками на месте.
День и ночь не утихала битва,
и была полна Црмница турок, —
десечары, аги, обдиралы.
Мало кто к нам поспешил на помощь;
и урон мы понесли великий,
половина верная погибла.
Не хватило кладбища у церкви —
шестерых в могилу зарывали.
По Црмнице порубили турок
и град Бесац мы с землёй сровняли.
В нашем братстве следа не осталось
от турецкой от породы бабской —
только трупы да развалин груды».
(Стр. 340)
Далее — ремарка: «Владыка Данило плачет, а игумен Стефан смеётся»...
Последняя сцена драмы — приход Вука Мандушича (ставшего национальным героем Сербии). Он мрачен, в бою оказалось разбитым его любимое оружие — кремнёвое ружьё джефердар:
/.../
Мне ли не жалеть о джефердаре!
Лучше бы мне руку оторвало!
Жаль мне, как единственного сына,
жаль его мне, как родного брата,
нет нигде такого джефердара!
/.../
(Стр. 342)
Он просит владыку найти ему таких мастеров, которые могли бы починить, перековать его. Владыка Данило отвечает:
/.../
Мертвеца из праха не поднимет
даже перековка джефердара.
Хорошо, что голова на месте,
а ружьё другое ты получишь,
ведь в руках у Мандушича Вука
всякое оружье смертоносно!
(Стр. 343)
Следом за этими словами идёт авторская ремарка: «Владыка встаёт и выносит Мандушичу из своих покоев хороший джефердар» и — слово «Конец».
И опять во мне двойственные чувства. С одной стороны — понятное сочувствие балканцам, с другой — всё же какое-то нелёгкое принятие их ответной ожесточённости. «По Црмнице порубили турок / и град Бесац мы с землёй сровняли»... А мне вот всё думалось, что среди этих враждебных турок, которые эту местность не только оккупировали, но уже там и просто жили, — были ведь и семьи, и дети. Но — «град Бесац мы с землёй сровняли»...
Слишком каким-то пацифистом, что ли, я стал?.. Вообще это мои размышления уже месячной давности, но вот как раз сегодня, когда продолжаю всё это записывать, мне вдруг вспомнилось стихотворение нашего сыктывкарского поэта Владимира Пономарёва, которое начинается так:
Мечтал я в детстве стать героем
И жить в наивной простоте,
Но мне мешает быть героем
Христос, распятый на кресте...
Глянул сейчас — у меня в первом выпуске выходящего у нас в Коми литературного альманаха «Белый бор», где это стихотворение было напечатано, эти строчки отчёркнуты (дата там не отмечена, но думаю, отметка сделана сразу после выхода альманаха, то есть ещё в 1995 году, потому что стихотворения Пономарёва стали притягивать меня с его самых первых публикаций). Видимо, я уже и тогда думал (а сейчас — тем более), что ровно такое же признание хочется сделать и мне тоже. О том, что и мне «мешает быть героем Христос, распятый на кресте».
...Я вижу, что у меня не получится сказать всё, что тут хотел, и я, видимо, с этим просто смирюсь: не удаётся сказать — значит, и не удаётся.
...Поэтому сразу скажу о другом, больше уже — о нашем, о литераторском. Так вот, удивила меня некоторая странность: те переводы отдельных стихотворений, которые есть в этой книге, — нравятся ли они, нет ли своим содержанием, но сделаны на мой взгляд сильно, никаких упрёков с технической стороны у меня к ним не появлялось. Не то — в этой драме Петра Негоша. В ней, как мне показалось, многие строчки ещё нуждались в дополнительной работе над ними, потому что ради сохранения нужного ритма в некоторых местах, и довольно многих, приходилось ставить ударение не на верных местах (мне кажется, даже по приведённым здесь отрывкам это уже можно заметить). Полагать это авторским стилем самого Негоша мы вряд ли можем, ведь для того чтобы передать специальные авторские нарушения (если таковые имеются) — нужно слишком хорошо знать язык, с которого переводишь. Так что остаётся думать, что это издержки работы самого переводчика. Но и — судя по всем остальным переводам — упрекнуть в слабости поэтического таланта или просто слуха мы его тоже не можем. Видимо, причина была — в сроках, отпущенных на эту работу, то есть у автора-переводчика просто не хватало времени на доработку отдельных мест, а сам выход перевода этой большой вещи был нужен к какому-то времени, поэтому попрекать его мне совсем не хочется. Ничего страшного. А отметил я это лишь потому, что меня это несколько удивило — эта заметная разница между более отточенными (отточенными по части русского языка) переводами других вещей книги и — этой драмы Негоша.
Ладно, остальное — там уже будет отдельная тема — допишем позже. Не по силам мне всё сразу одной кучей.
24.10.2025 /
/ 25.10.2025
Недавно, роясь в своих давних записках, я неожиданно увидел у себя свою же реплику, как мне показалось, довольно ценную и, можно даже сказать, умную. Не помню, как точно она звучала, а смысл был такой: чтоб удалось полюбить и оценить жизнь — жить надо долго. Немного удивился тому, что эта мысль пришла мне в голову тогда ещё, около двадцати лет назад. Ведь замечать и отмечать про себя справедливость того, что в ней сказано, я начал относительно недавно — лишь в последние года три-четыре. С каким-то даже удивлением замечая в некоторые особенные моменты, что вот ведь — как давно уже живу (скольких друзей уже пережил!), а всё ещё случаются в моей жизни — притом, в целом если, довольно бедной на события и ощущения — такие моменты, которым особенно радуешься именно потому, что сталкиваешься с ними — впервые.
Иногда это — внешние картины (надо бы когда-нибудь описать — например, северное сияние, увиденное летом; например, радугу не в виде полукруга над землей, а в виде кольца прямо в небе на фоне облаков; например, облака, плывущие не вереницей, а навстречу друг другу).
Иногда — отчего-то прежде незнакомые тебе, прежде никогда не переживаемый тобой ощущения. Вот один из случаев второго рода и произошёл со мной во время чтения книги Юрия Кузнецова «Пересаженные цветы»...
Я тут говорил уже, что, читая, не раз с некоторой угрюмостью думал: ну зачем Кузнецову было это — переводить, зачем впускать это в свою душу, зачем, в конце концов, трудиться над этим, тратя свои и время, и душевные силы? Понятно, я здесь говорю о тех стихотворениях, чтение которых было мне либо очень, либо просто неприятно. Раздумывал о возможных причинах. Может, выполнял заказ и исполнял работу по договору, то есть просто зарабатывал на хлеб? (В те годы ведь работа переводчика была ещё обычным профессиональным занятием, исполняемым ради заработка). Но вот увлекала ли его работа над некоторыми, особо «чёрными», стихами сама по себе или же он терпеливо вёл её, руководствуясь лишь добросовестностью? Этого я не знаю. Но думается мне, что было и то, и другое. Боюсь, что всё-таки отчасти и увлекала.
Как поэт, Юрий Кузнецов обрёл для меня свою неповторимую ценность и увлёк меня ещё в середине восьмидесятых годов. Многие его стихотворения проходили как бы мимо меня, не особо трогая, но вот уж те, которые трогали, — они уж западали в душу практически навсегда (это у меня примерно так же, как с поэзией Арсения Тарковского, у которого тоже — что-то меня совершенно не задевает, а что-то — проникает глубоко и остаётся навсегда). Так что и до сих пор во мне живут. А вот непосредственно обращаться к его стихам, то есть к конкретному чтению его стихов с книгой в руках, я с некоторого времени стал реже, заметно охладившись. Или... испугавшись. Не могу сейчас точно сказать, когда именно произошла эта перемена во мне, да и вряд ли она была какой-то одномоментной, но всё-таки очень подозреваю, что это началось где-то после чтения его поэм. Поэмы, как и длинные стихотворения, я вообще ни у одного из поэтов не люблю, поэтому на стадии увлечения их поэзией обычно к ним, как и ко всяким большим стихотворным вещам, и не прикасаюсь, душа не просит. И лишь когда-то позднее — уже не на стадии увлечения или восхищения, а как бы на стадии «работы» — всё же заставляю себя прочитать и это тоже.
Так было и с некоторыми поэмами Юрия Кузнецова. Которые мне приходилось «осиливать» (сейчас даже не могу точно сказать, все ли я их прочитал). И... ну вот — как-то осиливал. Но одна из его поэм меня буквально надломила. Я читал её и всё думал: зачем он это — писал, зачем он это — написал? Такой страшно-тягостной она мне показалась. То есть — в моём восприятии — было так: если мир (наш мир) действительно таков, если в нём есть такое, то я просто не хочу в нём жить. Это был не просто страх перед чем-то, в той поэме (хотя и фантазийной, но ведь всё-таки претендующей на обобщённый образ мира — нашего мира) описанным, а, в таком случае, — уже перед жизнью вообще, перед жизнью как явлением. Таково было тягостное (очень тягостное) ощущение после той поэмы. Сейчас точно не помню, но, вероятно, именно после неё я и стал обращаться к стихам Кузнецова много реже, чем раньше.
И вот, в этой книге переводов, временами я словно опять попадал в тот же мир, который был в той поэме, написанной им, может, задолго до работы над этими переводами...
Поэтому чем дальше я читал эти «Пересаженные цветы», тем больше стал думать уже не о содержании книги, не о выборке взятых для перевода произведений, не о качестве стихотворений-переводов (в соответствии с уровнем русской поэзии, понятно, а не с уровнем поэзии далёких от моего знания оригиналов на других языках), а... о самом поэте-переводчике. Мне всё больше стало представляться, как вот он сидит, вчитывается, вдумывается, проникается содержанием и формой (и эмоциональным зарядом) переводимых стихотворений, как перекладывает всё это средствами и возможностями уже русского языка — где-то легко и удачно, где-то — может быть, и с трудом — огранивая неловкости не всегда гладко укладывающегося словесного материала.
25.10.2025 /
/ 28.10.2025
...Никак не удаётся перейти к главному в этих записках — к тем мыслям и ощущениям, из-за которых я, собственно, за эти записки и взялся (потому что начал их — вовсе не ради «критического обзора»). То, что было очень связно в моих мыслях и ощущениях, вероятно могло бы быть таким же связным, если бы я начал об этом просто кому-то рассказывать, а вот внятно написать то же самое — отдельными словами, буквами, знаками препинания — это вот всегда становится намного сложней. А особенно — в данном конкретном случае с этой книгой и с ощущениями, которые она у меня вызвала. Потому что эти чувства и ощущения меня самого удивили, они оказались в моей уже долгой жизни, когда, казалось, многое уже успел испытать и перечувствовать, оказались всё-таки чем-то новым, доселе мне совершенно незнакомым.
Они, эти ощущения, родились не сразу. Поначалу всё читалось с чувством обычного «профессионального равнодушия» к душе автора и «профессиональным» же неравнодушием к тому, что́ им в итоге написано, — с оцениванием в первую очередь литературного качества того или иного стихотворного воплощения. Но с ходом чтения я вдруг стал ощущать в себе всё больше неравнодушия не к тексту, а уже к самому автору. К человеку, всё это писавшему. К человеку. К человеку, какой он есть и каким он был в конкретные моменты работы над этими вещами, в данном случае — переводами из разных других авторов. И вдруг начал замечать в себе... какое-то очень-очень тёплое отношение к нему. Даже (ещё более удивившись себе) чувство, очень похожее на нежность. Нежность как отношение к кому-то очень-очень близкому и очень родному (которое обычно и бывает разве что на уровне одной семьи) и потому ощущаемому тобой буквально на уровне эмпатии. Так странно.
Оттого и подумалось тогда, что приходится жить долго, для того чтобы вдруг испытать, почувствовать то, что прежде ты никогда не испытывал, не чувствовал.
Это вот состояние — какого-то сверхчувственного отношения к человеку, моего нереально явственного слышания его настроений, его волевого напряжения, его возможных мыслей, к человеку — в моих ощущениях — словно бы именно сейчас вот пишущему всё то, что потом попадёт в эту книгу, — было совершенно новым для меня. Прежде испытывать такое мне никогда не приходилось, да я чего-то похожего даже представить бы не смог. А тут вдруг — словно наяву почувствовал. Это ощущение было таким (притом почти физическим!), словно для него вдруг упразднились сразу две вещи — и время, и расстояние. Они — и время, и расстояние — просто исчезли.
Вот я читал — и мне как будто даже виделся, представлялся сам Юрий Кузнецов в моменты работы над этими переводами (да и необязательно только над этим) со всеми его личными качествами (конечно, такими, какими я их знал, а потому и мог представить). И при этом я и самого себя ощущал так, словно нахожусь где-то рядом с ним: я ли возле него, он ли возле меня — уже и неважно. Буквально казалось, что вот поверну сейчас голову и увижу его сидящим прямо за этим вот столом. Такое чуть ли не осязаемое единение было, что...
Ну, словом, не знаю, как это и выразить. Сказать, что душевное сродство? Нет, это будет неполно. Потому что оно не только душевное, а действительно — почти и физическое.
Вдруг отчётливо осозналось: а ведь он, этот человек, книгу которого я сейчас читаю, — он гораздо ближе мне (и действительно как бы родней), чем многие из тех, с кем мы живём в одном городе и много-много лет знакомы и, казалось бы, тоже достаточно близки. Оказалось — нет, не близки мы с ними. Я чужой здесь, в родном своём городе.
28.10.2025 /
/ 1.12.2025
...Оказалось — нет, не близки мы с ними. Я чужой здесь, в моём родном городе.
В том худо-бедно обустроенном мире, в котором они живут, — меня нет. Я для него, для их мира — словно нечто несуществующее (и жить с таким ощущением — очень тяжело, оттого-то мои мысли в последние годы всё чаще невольно возвращаются к этой болевой теме). Но вот во время чтения книги Кузнецова вдруг всё чаще стало приходить тоже новое для меня, и поначалу даже не совсем спокойное, ощущение, что словно и их для меня — тоже нет. Словно они — мои бывшие друзья-товарищи по литературе или уже пришедшее новое поколение наших пишущих — остаются лишь там, в том их общем мире (для них — всё-таки общем, как и должно быть), но тот их мир и сам становится — уже для меня, для моего восприятия — каким-то призрачным. И вижу их там — уже словно какие-то полупрозрачные тени какого-то полупризрачного, уже не очень-то и реального для меня мира.
А вот фигура Юрия Кузнецова — много превосходящего меня, не столько по возрасту (на данный момент уже несколько лет, как я старше его) или поколению, сколько по опыту и по таланту, поэта — стала для меня именно что реальной. Словно он, умерший больше двадцати лет назад, на самом деле — где-то здесь, совсем рядом со мной. И более того — словно часть моей души оказывается в нём, а часть его души — я ощущаю в себе. И ещё — чувство, что, может быть когда-то довольно скоро уже (хотя что́ для вечности — скоро? для вечности — всё скоро), — доведётся ещё, доведётся-таки и свидеться.
А на тот ставший для меня полупризрачным мир, в котором я будто бы живу «в реальности», — в своём городе, в своей республике, «в пространстве их сегодняшнего литературного процесса» (в котором меня, собственно, и нет), — мне сильно глядеть уже и не хочется. Потому что начинаю видеть: есть и другой мир — куда более реальный для меня теперешнего.
1.12.2025 /
/ 5.12.2025
В этом моём мире тоже не так уж мало людей. И теперь я знаю: один из них — и, как оказалось, очень близкий мне — Юрий Кузнецов. Вот возьму сейчас его книгу или просто вспомню некоторые его стихотворения — и перестану чувствовать себя одиноким.
Как я уже сказал здесь, это ощущение поразительной близости, практически сродственности, которое я почувствовал к читаемому автору, даже скорее — к человеку, поэту Юрию Кузнецову, родилось во мне не сразу, не в одно мгновенье. Оно проникало в меня постепенно, причём началось это, когда я читал ещё трудные для меня (потому что злые) места из его книги, и отзывалось больше чем-то похожим на беспокойство за её автора.
А потом стал наступать мир в душе — это с последней вещью книги, драмой Шиллера «Орлеанская дева». В какой-то степени зная историю Жанны д'Арк, я и за эту драму браться поначалу побаивался, ожидая опять много злобы, много подлости и — жестокости, жестокости, жестокости... Но, к счастью, драма оказалась не исторической, а романтической, с вполне романтическим же концом, так что последними произнесёнными словами в ней (а значит, и во всей этой книге) оказались такие: «Печаль мгновенна, радость бесконечна».
Сам я, к сожалению, глядя на судьбы людские, в том числе и на судьбу реальной исторической Жанны д'Арк, ни на мгновение не смогу согласиться с этой оптимистичной фразой, но всё же встретить её в этой книге мне было отрадней, чем... чем многое другое. Тут спасибо.
- - -
А пометок я в ней не делал из-за своего давнего правила: не оставлять своих пометок в книгах, на которых уже имеются автографы их авторов. (Наверно, я это своё правило лучше всё-таки отменю. Думаю, ничего худого в этом не будет).
У меня было три книги с дарственными надписями Юрия Кузнецова. Одну, подписанную им в апреле 1995-го года — с надписью: «Владимиру Ц<...> с верой в его талант», — я потом передал было своим дочерям, когда они ещё были школьницами. Передал потому, что они к тому времени уже много лет жили далеко от меня, в другом городе, так чтоб потом, когда они вырастут вдалеке от отца, то есть практически уже не зная его хорошо, им могло быть не стыдно за него. Но боюсь, что та книга уже просто где-нибудь пропала; повзрослев, дочери разъехались ещё дальше, а другие люди — там, где они выросли, — в её хранении не заинтересованы.
Теперь из книг с автографами Кузнецова — осталось две, обе стоят у меня в шкафу за стеклом (там, чтоб поменьше пылились, держу все книги с авторскими памятными надписями).
На одной из них — «Юрий Кузнецов. Избранное», 1990 года, — написано: «Владимиру Ц<...> на честь и добрую славу», а также подпись и дата — «8.09.92 г.». С «честью» и, особенно, с «доброй славой» у меня, похоже, не сложилось. Не сбылось это пожелание Юрия Поликарповича.
А вот в надписи на этой книге переводов, о которой я тут так много понарассказывал, слова очень простые: «Владимиру Ц<...> на добрую память. Ю. Кузнецов. 8.09.92 г.».
Вот с этим, кажется, — очень даже получилось. Это вот — сбылось. Через тридцать лет и три года после того, как была сделана эта дарственная надпись... «На добрую память...»
Сыктывкар. 16 октября – 5 декабря 2025 г.