О книге Александра Покидова с его переводами из Джона Китса
Джон Китс. «Сонеты. Оды». Перевод А.В. Покидова (Москва, «Летний сад», 2005. — 296 с.)
/ 22.02.2026
[...]
1.03.2026 /
/ 1.03.2026
...Поначалу сильно удивило то же, что было и с предыдущей книгой [здесь имелась в виду книга Евгения Фельдмана с его переводом поэмы Джона Китса «Эндимион», а именно — книга 2000-го года издания, свои мысли о которой я по некоторым соображениям этического характера решил пока не выкладывать и первую половину этих записей из данной публикации удалил, вследствие этого поменяв и её название (поначалу она должна была называться «Две книги переводов из Джона Китса»). — 23.03.2026]: у автора так много переводов из Джона Китса, да и книга выпущена не вчера, а имя его — я вижу впервые. Но в данном случае некий сопутствующий ей, этой странности, контекст стал обнаруживаться-проявляться уже с самого начала чтения, прямо с авторского предисловия. Предисловие это сразу стало вызывать во мне раздражение некоторыми вызывающими нотками. Например, уже одним своим названием — «Тот, чьё имя было написано водой...», но и не только этим.
Сразу стало видно, что у автора этой книги (то есть автора-переводчика, а не английского поэта Джона Китса) у самого успело накопиться много раздражения на всё и вся. (Ну то есть опять — многое как и у меня самого). Вот он рассказывает о надписи на могиле Джона Китса, надиктованной ещё самим поэтом своему другу художнику Джозефу Северну, и переводит её с английского как «Здесь лежит тот, чьё имя написано водой». Я немного удивляюсь — привык слышать в другом варианте: «...чьё имя написано на воде». Но автор тут же, и опять не без раздражения, поясняет — далее цитата — «...Кстати, именно «водой», а не «на воде», как пишут по почину какого-то «интерпретатора» (стр. 8). Гм-м... «Интерпретатора», значит?
Это его раздражение сильно напомнило мне и моё раздражение, которое не могло во мне не проявляться при знакомстве с иными литературоведческими работами, касающимися творчества и личности первого коми поэта Ивана Куратова — чего уж только они нам не наобъясняли, эти интерпр... эти специалисты по Куратову!.. (Ну вот, я показал, что тоже часто бываю страшно сердит, так что можем идти дальше).
К предисловию мы ещё вернёмся, а пока попробуем что-нибудь сказать о стихотворном содержании книги. Вслед за предисловием идут два раздела собственно поэтических — «Сонеты» и «Оды».
О первом мне говорить сложновато. Отчасти и потому уже, что сонет, он — в любом переводе — сонет и есть. Очень редко мне удаётся не заметить в стихотворениях сонетного рода хоть какую-то да притянутость, хоть какую-то да искусственность. Хотя и не могу сказать, что в этой книге они меня сильно раздражили. Читались, можно сказать, достаточно ровно, спокойно. Некоторые понравились (например «Когда страшусь я, что умру до срока...», с.117), некоторые — не очень, некоторые — очень не понравились (например «Сон Навуходоносора», с.111). Нормально для меня.
Оды тоже читались хорошо. Но без раздражения (моего) всё-таки не обошлось. Автор-переводчик, как мы уже успели увидеть, нередко противопоставляет себя другим переводчикам, то есть своё мнение — мнению других людей. В самих стихотворных текстах это, конечно, прямо не декларируется, больше проявляясь в разделе оставленных им комментариев (и очень немало мест, где я с ними вполне соглашаюсь). Но вот уже в названиях — иногда проявляется тоже. Например, в названии «Ода греческой урне». И тут я вовсе не на стороне автора этой книги. Причём не только потому, что успел привыкнуть к названию «Ода греческой вазе» (так она обычно называется в других переводах), но и потому, что само слово «урна» мне здесь решительно не нравится.
Но, собственно, это одно из совсем немногих мест, где проявляющееся раздражение автора (на что-либо) вызывает во мне не согласие, а наоборот — моё ответное раздражение. В целом же его человеческие проявления, временами просвечивающиеся в этой книге, виделись мне вполне объяснимыми, так что чаще я испытывал как раз да согласие с автором. И — видел в нём интересного для меня собеседника, которого рад был послушать, тем более что находил с ним довольно много общего. И всё, наверное, потому, что главной ценностью книги Александра Покидова оказалось для меня не представление им новых (новых для меня) переводов, хотя и это интересно, а — само его отношение к переводимому поэту, к Джону Китсу.
Хорошо видно, что автор не просто «переводит Китса»; видно, что он его — чувствует. Это очень важно. Ведь перевод сам по себе — если брать его внешние формы — дело техническое, в большой степени зависящее от многих, вплоть до почти случайных, факторов (включая и так называемые творческие способности). Можно «мастерски» перевести чьё-нибудь стихотворение даже и не больно-то слыша самого его автора и при этом быть оценённым как хороший переводчик. А можно и... помучаться, да так в итоге и не получить даже минимально желаемого результата (сам словесный строй того или иного языка — всё же не бесформенная пластичная глина, которой можно придать какой угодно образ, тут многое в большой степени зависит и от игры, то есть буквально от капризов фортуны). Но вот уже само желание как можно глубже понять переводимого поэта, как можно глубже постичь его душу — это уже сама по себе большая ценность. И то, что вызывает симпатию и уважение к человеку.
1.03.2026 /
/ 3.03.2026
Не зная, как приступить к более подробному разговору, рискну начать с одной цитаты из вступительной статьи Покидова. Слова и обороты которой, почему-то думается, многим могут показаться, мягко говоря, очень знакомыми, может даже чересчур знакомыми (успевшие пожить в советское время меня хорошо поймут). Итак, вот она:
«Наследие Китса пронизано идеями демократизма, верой в конечное торжество мира и социальной справедливости, в неисчерпаемые возможности человеческой личности, творческого духа, верой в бесконечный прогресс человечества в целом, предчувствием грандиозных событий, которые радикально изменят облик земли...» (Стр. 22-23).
И вот парадокс. Удивительно, но — в данном конкретном случае — меня от таких речей совсем не воротит. Никакого позыва тут же закрыть книгу и засунуть её подальше — я в себе не обнаружил. Даже при том, что мне с этими словами согласиться, в общем-то, не удалось (особенно насчёт «грандиозных событий», никакого оптимизма хотя бы для будущего мне в себе увидеть не удаётся). Даже при том.
В чём тут секрет? А он очень прост. Чаще такого рода пафосные речи мне доводилось видеть у тех, кто говорит как бы «для отчёта», как бы подводя итоги своей работы по исследованию творчества того или иного поэта. У Покидова — не «работа по исследованию», у него — притом не «отчётное», а глубоко личное, внутреннее — желание понять душу поэта и человека, почувствовать её живые импульсы.
Ну а поскольку всякий более-менее известный поэт у нас давно уже «исследован», то мне легко понятны и раздражительные нотки автора. Вот он в очередной раз сердится:
«Да поймут, наконец, приверженцы байроновской точки зрения, что Китса убило то, что убило до того его мать и брата Тома, — палочка Коха, а не критическая палка духовных недругов». (Стр. 9).
И я опять благодарно соглашаюсь с автором. Потому что за некоторое время до этого — после прочтения вступительной статьи Игоря Шайтанова к книге Джона Китса «Стихотворения и поэмы» (М., 1989, серия «Классики и современники»), — сам с готовностью хватался за байроновскую точку зрения, по которой молодого поэта убили критика и неприятие его творчества. Вот первые строчки из приводимой там эпиграммы Байрона:
Кто убил Джона Китса?
— Я, — ответил свирепый журнал,
Выходящий однажды в квартал /.../
(Перев. С. Маршака)
Хотя далее Шайтанов уточняет (стр. 4): «Байрон в эпиграмме повторяет то, о чём ему горячо писал Шелли, убежденный, что смерть Китса — на совести критиков». То есть получается, что само это мнение идёт не от Байрона, а от Шелли, тогда как Байрон, благодаря своей эпиграмме, оказался лишь его распространителем.
Ну что ж, я поначалу этой версии верил отчасти тоже. А вот Покидов с ней не согласился. И правильно сделал. И успел переубедить меня. За что и спасибо ему.
Вот он приводит в сносках мнение Джеральда Буллетта, автора предисловия к китсовой книге «Poems»:
«В том, что рецензия причинила ему боль, сомневаться не приходится, но авторы рецензии ни на мгновение не отвлекли его от цели, им поставленной. Голая злоба критиков зашла достаточно далеко, чтобы дискредитировать свои суждения в глазах честных людей; сам Китс, переросший своего «Эндимиона» прежде чем высохли чернила последних строк поэмы, был совершенно неподвластен обескураженности всем тем, что другие могли сказать о поэме». (Стр. 9-10).
Там же Покидов приводит и слова самого Китса из его письма от 8 октября 1818 года:
«Хвала и хула оставляют лишь мгновенный след в душе человека, который питает такую любовь к идеальной Красоте, что становится самым суровым критиком своих произведений. Моя собственная взыскательность причинила мне несравненно больше страданий, чем "Blackwood" и "Quarterly" вместе взятые». (Стр. 10).
Думаю, теперь понятно, почему для Покидова — как для человека, желающего по-настоящему чувствовать и понимать Джона Китса, — было так важно убедить нас в том, что не нужно бросаться к первому попавшемуся (и довольно расхожему) объяснению. Потому что за этой «правдой» мы не успели бы увидеть что-то другое, куда более важное для более глубокого понимания и судьбы, и творческих путей самого поэта.
Немного отвлечёмся. Просто передохнём. А для этого, раз уж тут промелькнуло слово «творчество», попробуем обратиться к самим стихотворениям, представленным в этой книге в переводах Александра Покидова. Местами у меня есть придирки к языку. Например, к строчке «Смеялся ночью я. О чём? Не знаю...» (сонет [57]). Никогда не подозревал, что можно смеяться о чём-то. Над чем-то, или из-за чего-то, или почему-то — это пожалуйста, хоть сейчас смейтесь. А вот «смеяться о чём-то» — это... гм... как-то мной не воспринимается. Во всяком случае, не воспринимается в качестве именно русской речи. Но в данном переводе — его автора это не смущает. У него и далее повторяется:
О сердце! Мы с тобой печальны оба,
Скажи, о чём смеялся я, о чём?
(Стр. 149)
Как-то вдруг невольно вспомнилось об одном переводе на русский уже из нашей коми поэзии, в котором сказано примерно так: на нём (то есть на коми языке) кто-то произносит... свои мечты. Мне показалось, что это как-то слишком уж не по-русски. Произнести можно — звук, слово, приветственную речь, фразу, скороговорку, на худой конец — заклинание. (А вот уже молитву, например, произносить не стоит, молитву лучше всё-таки — прочитать. Хотя слова молитвы — можно и произнести). Словом, произнести можно лишь то, что образует чётко оформленный отрезок речи, имеющий свои начало и конец. Но чтоб человек (русский или коми — неважно) взялся произносить — мечты, — это меня удивляет. Нет, я не против, чтобы мечтами поделиться, чтобы о мечтах своих — кому-нибудь (переводчику, например) рассказать (а лучше — поведать). Но вот чтоб их — произнести?..
Впрочем, если чьи-то мечты представляют собой некий конкретный речевой фрагмент, то чтó б их и не произносить? Пускай произносят. А то я и так слишком уж многим недоволен. Попробуем притерпеться, что ли? Или хотя бы отвлечься. Ну вот хоть глянув на эти же строчки из того же стихотворения Китса, но уже в переводе не Покидова, а, например, Маршака (притом в «каноническом» издании серии «Литературные памятники»). Читаем...
«Чему смеялся я сейчас во сне?..»
(Стр. 187)
Опять двадцать пять!.. Куда и спрятаться-то от такого «русского» языка?! Ведь беззаботно "смеяться такому языку" — у меня как-то не получается. Пробую успокоить себя тем, что автору-переводчику, наверно, просто места в строке не хватило, а так он, наверно, хотел сказать «Чему улыбался я сейчас во сне?..» — тогда у нас никаких претензий нет: улыбаться чему-то или кому-то — момент естественный. Солнечному дню, например, — отчего ж не улыбнуться? А вот смеяться «чему-то» или «о чём-то» — это уже «вопрос психиатрия», как сказано в одном, прочитанном мной лет сорок назад, полушутливом рассказе неким профессором-иностранцем. По идее-то, смеяться лучше бы — над чем-то, из-за чего-то, почему-то и так далее. Таковы уж языковые тонкости щедрого на разные придумки русского языка.
Впрочем, нашёл же я всё-таки действительно отдушину. Вот, читаю это же стихотворение — в переводе Сергея Сухарева:
Смеялся я сейчас — но почему?
/.../
Смеялся я — но почему? Предел...
/.../
(Стр. 358)
Хоть немножко успокоился. Правда, этот перевод в том же «каноническом» издании приведён лишь в разделе комментариев, но хоть так уж. Во всяком случае, он меня хоть немножко успокоил, а то я уже успел подумать, что, может, это со мной что-то не совсем нормально? (Тем более что, положа руку на сердце, и у самого ведь немало таких весьма сомнительных с позиции русского языка мест. Правда, я и публиковать их — даже после «долгих и мучительных» раздумий — решаюсь с большим трудом и с громадной долей неуверенности, а часто и вовсе не решаюсь. Но бывают такие места, бывают, что ж поделаешь).
А вообще знакомство с переводами бывает интересно ещё и тем как раз, что, при наличии разных переводов одного и того же стихотворения, их можно сравнивать. Уже не на предмет выделения каких-либо ошибок или неточностей, а просто по их восприятию читателем. Попробуем и мы здесь.
Вот окончание Китсовского сонета «Времена человеческой жизни», которое в переводе Александра Покидова понравилось мне больше, чем у других переводчиков:
/.../
А Осенью в укромном уголке
Слагаем крылья мы, угомонясь,
И, как цветы в забытом ручейке,
Прекрасное проходит мимо нас.
А там — Зима. Бледна и холодна.
Мы смертны все, и к нам придёт она.
(Стр. 131)
Вот окончание того же сонета, которое понравилось мне чуть меньше, — в переводе Сергея Сухарева:
/.../ Есть у души приют
В туманах праздной Осени, когда
Прекрасное проходит вдалеке
И ускользает мимо, как вода
В бегущем у порога ручейке.
Душа мертвеет бледною Зимой,
И ей не преступить закон земной.
Этот вариант предложен в книге — «Джон Китс. Стихотворения», 1986, серия «Литературные памятники» (стр. 349). Однако помещён, заметим, опять же не в «основном корпусе» книги, а в разделе примечаний. Видимо, как пример, чуть отличающийся от «главного» перевода.
Этим «главным переводом» оказался перевод Самуила Маршака (в оглавлении он называется по первой строчке «Четыре разных времени в году...»). Но он, к сожалению, понравился мне ещё меньше (а если точнее — вообще не понравился, прямо очень). Заканчивается он так:
/.../
А осенью от бурь и непогод
Она [душа] в укромный прячется залив.
Теперь она довольствуется тем,
Что сквозь туман глядит на ход вещей.
Пусть жизнь идёт неслышная совсем,
Как у порога льющийся ручей.
Потом — зима. Безлика и мертва.
Что делать! Жизнь людская такова.
(Стр. 169)
А дальше вот что ещё интересное обнаружилось. Я тут говорил уже выше [правда, теперь эти слова остались в удалённой части этих заметок. — 28.03.2026], что имена переводчиков Евгения Фельдмана и Александра Покидова были мне до последнего времени совсем неизвестны, попросту нигде не попадались (в интернете увидел бы и раньше, но я бродил не по электронным публикациям в сети, а по бумажным изданиям, по книгам, теперь вот нагоняю и по сетевым упоминаниям тоже). Я думал, что они нигде и не были упомянуты, но вот в тех же примечаниях в томе «Литературных памятников» имя Покидова всё же встречаю. Встречаю — в разделе примечаний, где добросовестно (издание ведь академическое) перечислены и те авторы сделанных переводов, ни один из текстов которых в данный том по каким-либо причинам не попал. Так, например, читаю в комментарии к этому сонету обо всех имеющихся на тот момент его переводах:
Русские переводы — С. Маршак (1945), А. Покидов (1978), Г. Русаков (1979), С. Сухарев (1980).
[Стр. 349]
То есть, получается, перевод Покидова ко времени выпуска этой книги уже существовал, но его составителями взят в это издание не был. Точных причин этого я пока знать не могу. Может быть, он не удовлетворил составителей какими-то несовпадениями с оригиналом, может быть, техническим исполнением, может, ещё чем-то. Знать этого я не могу, но вот чтó вижу — то вижу:
на основном месте в книге — «главный» перевод (который понравился мне меньше всего);
в качестве приложения — перевод, видимо, как бы чуточку «второстепенный» (который в моих глазах тоже не показался лучшим);
два перевода — Покидова (который понравился мне больше других) и Русакова (его я пока не видел) — не вошли в него вовсе.
Интересненько!..
Впрочем, «секретный замочек» этой загадки открылся легко. Вот, читаю в той же книге Александра Покидова, в разделе «Послесловие», где он рассказывает о последующих судьбах творений Китса и, в частности, об этом академическом издании:
3.03.2026 /
/ 5.03.2026
«В 1986 г., через 11 лет после выхода «Поэзии английского романтизма» в БВЛ, Китс был удостоен чести появиться в большой серии «Литературных памятников» (Л., «Наука»), причём «лоскутное одеяло» этого тома сшили 30 (!) переводчиков (80-90% это были ленинградцы)». [Стр. 290]
К сожалению, как бы ни двигался общий «прогресс», душа человеческая сама по себе меняется не очень сильно и, похоже, всё ещё ориентируется на первобытные инстинкты стаи, если даже люди, много говорящие о душе и лучших её проявлениях (ну поэты то есть, поскольку переводчики — тоже поэты), ровно также стараются побольше прихватить в пользу своей стаи, преспокойно обделяя стаи другие, стаи из менее близких им особей. А я ещё было удивлялся: чтó это в последнее время происходит у нас в Коми? Да это, похоже, везде так. Словом, и, казалось бы, «лучшие люди» — очень даже умеют прибрать более сытные куски исключительно в пользу себя и своей группки; «прекрасное» же само по себе (то есть лучшее и эстетически, и нравственно), несмотря на все провозглашаемые тут и там слова, — «пленяет» их явно меньше.
Вообще, на мой взгляд, человеческое раздражение автора, очень заметное в этой книге, имеет гораздо больше положительных сторон, чем можно было ожидать при начале знакомства. Может быть, именно это раздражение и заставляет его заговорить о некоторых вещах, о которых, пребывай он в сытом благодушии, наш переводчик и рассказчик, может, и не упомянул бы вовсе.
Вот одно место в рассуждениях Покидова, также явно вызванное некоторым раздражением, но кажущееся — мне лично — очень важным:
«Бессмертной библиотеки» из наличных переводов Китса пока не получается, и одна из причин (если не главная) почти полного отсутствия «лучшего» в «наличном» заключается в том, что, считая Китса «лёгкой добычей» /.../, за него по странной аберрации ума берутся «дяди и тёти самых честных правил», не имеющие с ним ни явной духовной близости, ни тем более конгениальности. /.../ Имел бы Китс возможность воскреснуть и посмотреть, что с ним делают на переводческой стезе, он счёл бы /.../» [Стр. 290-291]
Прямо как специально для меня написано! Пояснять это я здесь не буду — хочется поговорить об этом (если удастся) в другом месте. Потому что оно слишком важно, чтобы рассуждать об этом в суете обычного «читательского разбора».
Здесь же — скажу лишь (кажется, в пятый раз уже повторю), что Покидов тем мне в первую очередь и симпатичен, что он Китса не только переводит (то есть делает некую техническую работу), но и — чувствует его, стремится чувствовать его. А это второе — по моим ценностным критериям — куда важнее непосредственного умения в технической работе (хотя и без него нельзя; просто, по идее, совесть не должна позволять, хотя довольно многим и позволяет почему-то).
Кстати, два слова и о мастерстве... Это я просто продолжаю вновь пробегать глазами по «Послесловию» к книге. Не с любым утверждением в нём я готов согласиться. Вот его автор приводит слова самого Китса из одного из его писем:
«Легче думать о том, какой должна быть поэзия, чем творить её, и это приводит меня к следующей аксиоме: если поэзия не является так же естественно, как листья на дереве, то лучше, если она не явится вообще». (Стр. 291).
«Затвердить бы эту аксиому всем подлунным творцам «наличного»! — поддерживает его Покидов.
А я... я вот как-то не намерен затверживать эту аксиому, ничуть не намерен. У каждого свои пути. (Или... мы как-то по-разному понимаем слово «являться» по отношению к поэзии? Может, у Китса слово «явится» подразумевается в значении «предстанет»? Читающему, например? Тогда бы другое дело. Но пока я точно не знаю).
Зато спокойно (и не без чувства удовлетворения, как от встречи с понимающей душой) соглашаюсь с другими словами автора-переводчика — в комментарии к сонету [67] «Поэт» — с его пониманием самого образа поэта, каким он выражен у Китса:
«/.../ он способен постигать истины не разумом, а мощью своей поэтической интуиции, способен видеть сущность природных явлений и мироздания в целом» (стр. 272).
По мне так — что называется, «золотые слова». Даже может быть, поэзия именно этим и отличается от просто продуктивного и достаточно умелого стихотворства (тоже в чём-то полезного) — каким-то иным способом не столько подачи, сколько самого ви́дения, постижения этого мира и всякой существующей в нём детали или всякого существующего в нём движения.
О некоторых рассуждениях в этой книге, также пришедшихся мне по душе, я уж здесь говорить не стану — просто чтоб не так сильно терялась цельность данного конкретного разговора. Но ещё об одной вещи сказать всё-таки хочется (причём даже ценой некоторой потери этой цельности, из-за которой я здесь так переживаю). Вот в комментарии к стихотворению Китса «Мечта» читаем (курсив будет мой):
«Сама вечность произведения искусства есть для Китса великий облагораживающий, стабилизирующий, просветляющий душу фактор, не говоря уже о том, что этот фактор есть, вместе с тем, и фактор единения людей /.../» (стр. 279).
Почему я всё-таки решился на этом остановиться? Потому что есть по-разному решаемая, но извечная для нас проблема отцов и детей. (И, думается, в наше время это задевает нас куда сильней, чем во времена Тургенева). Сейчас я с грустью вижу, что у нас с внучкой Таней, моей любимицей, уже превратившейся из просто девочки в девочку-подростка, вдруг начало оставаться всё меньше и меньше общего. Нет, отношения по-прежнему хорошие, но... как-то меньше общих, когда-то увлекавших обоих, занятий, меньше общих интересов, даже просто общих, одинаково увлекающих обоих, разговоров. Душевная близость осталась, но... ей, этой душевной близости, становится всё сложнее за что-нибудь держаться. Потому что всё меньше становится чего-то объединяющего: у меня какие-то свои занятия, у неё — свои. Процесс, конечно, неизбежный, и пугать он не должен, но грусть всё-таки есть. А ещё, может быть, грустнее — оттого, что я знаю: в нашем случае совершенно
5.03.2026 /
/ 8.03.2026
А ещё, может быть, грустнее — оттого, что я знаю: в нашем случае эту, хоть и небольшую, взаимную отдалённость я мог предчувствовать уже заранее. Потому что уже в ходе самой жизни меньше готовилось того, что могло бы этому процессу препятствовать. А именно — занятости, хотя бы и каждому по отдельности, но — чем-то объединяющим. В нашем случае, я полагаю, — этим пробелом оказалось чтение книг. Таня книг не читает. Совсем. Сейчас-то я уже не предлагаю (у неё интересы уже другие, более «взрослые»), но сколько-то лет назад всё предлагал и предлагал: давай с тобой почитаем вместе. Нет, не хотела. Ну вот прочитай хотя бы потом дома одна. Нет, не читала. Собственно, книг у них дома, кроме школьных учебников, и нет, кажется, вообще ни одной. То есть я к чему это веду? Она растёт, но её детство не оставило ей полюбившихся ей книг. Совсем. По сути, у нас почти нет того, чтó было бы когда-то прочитано и мной, и ею, — то есть того, о чём нам обоим интересно было бы поговорить. Поэтому говорить мы можем только о житейских делах, и такие разговоры могут быть чем-то интересны, но душевного взаимопроникновения от таких разговоров нет, потому что нет — общего опыта. А книги бы его давали, этот общий опыт.
Вот почему я так благодарно обрадовался, прочитав у Покидова о том, что — для Китса — произведение искусства (а значит, и книга) также являлось фактором единения людей. Что я сейчас очень хорошо вижу и на примере моих теперешних отношений с сыном. В его детстве мы с ним (и его мама, и я) читали много, очень много. Но с какого-то возраста — примерно, когда учился в старших классах, читать он почти перестал — слишком увлекало (и отвлекало) многое другое. Потом, знаю, стал читать снова — уже когда был в армии (я в своё время, во время моей службы в армии, тоже много успел прочитать). Но вернувшись после службы — снова перестал (много других забот — работа и прочее). Так что и общих тем для разговоров у нас было немного, тоже по большей части житейского и бытового уровня. И вдруг года два-три назад он опять начал читать, да притом так интенсивно, что вижу — мне за ним никак не угнаться. Зато и явно проявилась нужда в общении — хочется ведь обсудить ту или иную книгу, и разговоры эти оказались — причём для нас обоих — очень даже интересными и увлекательными. Тем более что мы читаем не только каждый что-то своё, но и то, что рекомендуем друг другу. Вкусы не всегда сходятся, это не страшно, но и о том, почему тот или иной автор тебе нравится, а другой — мало задевает, поговорить бывает тоже интересно.
Можно решить, что я опять сильно отвлёкся, начав с разговора о книгах со стихами Джона Китса, а рассказывая — опять о своём. Да нет, не очень-то отвлёкся. Этот пример как раз и важен для меня тем, что является одним из случаев, когда какие-либо стороны разговора об этом поэте очень помогают мне упорядочивать свои собственные мысли, до этого долго, годами пребывавшие в малоосязаемом, интуитивно-глубинном состоянии. И книга, подготовленная Александром Покидовым, в этом отношении оказалась для меня хорошим собеседником.
Ну и просто сами стихи почитать было тоже интересно. Например, такие вот места:
/.../
В те дни грозило Музам пресыщенье
От почестей; и вся забота — в том,
Чтоб петь да кудри гладить гребешком.
/.../
Это ещё не «Колпак с бубенцами» — самая смешливая вещь у Китса, очаровавшись которой (в переводе Сергея Александровского) я года два-три назад и стал им интересоваться, а всего лишь стихотворение «Сон и поэзия» (ужасно длинное, подлиннéй многих поэм; в другом издании, в серии «Классики и современники», где оно подано в переводе Г. Усовой, у меня так и помечено: «Ужасно длинное», и дата — 6.11.2025), но это место в переводе Покидова уже очень подкупает своей лёгкой, даже словно бы легкомысленно-шаловливой интонацией (у других переводчиков оно звучит несколько серьёзней, если вообще не суровей; впрочем, точно сейчас не помню).
8.03.2026 /
/ 9.03.2026
Ещё бы кое-что хочется отметить в этой книге Покидова, особенно те места, которые показывают сближение его исследовательских (по отношению к Джону Китсу) и моих читательских мыслей.
Вот, например, одно его небольшое замечание, говорящее о том, что его взгляд также может видеть ту или иную сущность не только по наличествованию чего-либо, но и по «фактору отсутствия» (довольно редкое, как я понял, качество в людях — замечать где бы то ни было не только присутствие чего-либо, но и именно отсутствие чего-то). Это я понял из его фразы: «Бросается в глаза отсутствие «спенсеровского» канона, если учесть любовь Китса к творениям Эдмунда Спенсера и тот факт, что первое из дошедших до нас стихотворений Китса называется «Подражание Спенсеру» (стр. 28).
Ещё одна мысль, выраженная в этой книге Покидовым (хотя я не утверждаю, что именно им первым это сказано), кажется мне очень важной (и очень перекликающейся с моими мыслями). Это мысль о том, что в переводимом им авторе — Джоне Китсе — «констатируется высочайшая гармония личности поэта» (стр. 24; курсив там — авторский).
А вот важное соображение, которое соотносится с творчеством Китса:
«Если в фантазии (кстати, это слово редко употребляется в творениях Китса) царствует свободный произвол и всё создаётся по прихоти фантазирующего — фантазия творит «из себя», то воображение предвосхищает и угадывает облик реальности и её законы. /.../ В этом смысле «жизнь ощущений» ("life of emotions") есть «тень реальности», которая должна наступить» ("shadow of reality to come")». (Стр. 20-21).
Это определение кажется мне важным и как очень близкое мне лично, моему опыту, а особенно моим ощущениям последнего времени, и, одновременно, как нечто, о чём помнить было бы полезно любому поэту-стихотворцу вообще.
И закончу ещё одной фразой Покидова, которую пока оставлю без своего комментария. Просто процитирую, полагая, что когда-нибудь позднее она мне ещё пригодится и даже очень. Вот она:
«Мысль Китса не следует понимать так, как это пытались делать, сводя позицию поэта, выраженную в «Оде Греческой Урне» ("Beauty is Truth, Truth Beauty"), к неуместному тезису о том, что любое реальное уже самим этим фактом реальности является прекрасным. Китс выражает другое. Он говорит о том, что единственная точка контакта с правдой или реальностью всегда заключается в красоте, — в красоте, воспринимаемой воображением». (Стр. 20).
9.03.2026 /
/ 12.03.2026
Думаю, что и здесь Александр Покидов абсолютно прав. А я на этом месте пока закончу.
12.03.2026 /
/ 15.03.2026
Ну разве что добавлю, что тексты стихотворений в этом издании везде идут параллельно — на русском и на английском. Жаль только, что мне это ничего не даёт, абсолютно ничего. Английского я не знаю совсем, так что не только не могу увидеть непосредственного содержания английских стихов, но и — что для меня ещё важнее — даже услышать их примерное звучание, их ритмику. Впервые в жизни пожалел, что никогда не интересовался английским и совсем его не знаю.
15.03.2026 /
22 февраля – 15 марта 2026 г.