Аннотация: Мой первый (и, надеюсь, не последний) венок сонетов, созданный в эстетике китайской клюквы.
Бумага, кисть и тушь, бутыль вина.
Порывистый ручей звенит в овраге.
Переношусь в иные времена,
Где конница летит и реют флаги.
Счета небес оплачены сполна,
Эпоха Цин в свое вступила право.
И кровь людей давно уж прощена -
За доблесть и мгновенья высшей славы...
Несчастный, я остался на чужбине,
Забыт и государем, и страной,
Ещё немного - мир меня отринет.
Но грусть пока не властна надо мной:
Виденья давних лет в полдневный зной -
Вот всё, что мудрецу потребно ныне.
* * *
Вот всё, что мудрецу потребно ныне:
Согласие с собой, разводы туши,
Поющий ворох слов в небесной стыни,
Чеканный шаг времен, что были - лучше.
Служенье Сыну Неба ныне в прошлом:
Иная молодежь, иные души,
Иные разговоры - смех и пошлость...
... Взошла луна, печали храм разрушив:
С чужих небес смеется мне она,
Кокетка, чье лицо затмит нефрит.
А я вторую ночь лежу без сна:
Души лампада больше не горит,
И слёзы щиплют веки - посмотри,
Мне застит взор тумана пелена.
* * *
Мне застит взор тумана пелена
На облаченном в осень перевале.
Ты ближе к Небу, горная страна,
Чем все жрецы, что Небо воспевали.
Мой посох лёгок, и душа полна
Закатом дня. Чего желать бы мог я?
Мне шепчут горы мира имена,
И вся одежда от росы промокла.
Несу в себе осколок вечной сини,
Мозаику из мест, событий, лет,
Лиц, поз, сказаний, листьев, лис и линий.
И рассказать смогу ли на земле,
Как был безумен нынешний беглец,
Как раньше взор туманила гордыня?..
* * *
Как раньше взор туманила гордыня,
Теперь мне взор туманит боль разлуки.
И жизнь, и смерть становятся простыми,
Когда надежда размыкает руки.
И день - как год, и звёзды - словно страхи.
Сожжён дотла нездешней светлой мукой,
Я догорел - и обратился прахом.
Теперь нужны мне только флейты звуки,
На синем небе горных фей следы...
Сегодня ночью выпал первый снег.
А я - иду к ручью набрать воды.
Не жду цветенья сливы по весне:
Во мне любовь и боль убили смех.
Над крышей храма вьётся лёгкий дым.
* * *
Над крышей храма вьётся лёгкий дым.
Прощай, обитель тысячи обетов!
Предпочитаю Путь твоим святым -
И кровь небес на острие рассвета.
И после нудных гимнов череды,
И после дней унылых круговерти
Из моря лет я вышел невредим:
Познание себя сродни бессмертью.
Любые горизонты здесь малы мне;
Прощаюсь с вами, братья старых мантр.
Когда рассвет от берега отхлынет,
Я двинусь в путь. Будь проклята тюрьма,
Что храмом называется: обман!..
В курильнице горят цветы полыни.
* * *
В курильнице горят цветы полыни.
Зима вступила в княжество моё:
Покрыл пионы лёгкий белый иней,
И новый век неспешно настаёт.
Отныне смыслы кажутся иными:
Сквозь призму лет доносятся слова
Признаний, песен, возгласов "во имя!.."
А я - молчу. Я - просто тетива
Для бытия, для синих гор гряды,
Для облаков и слез Ушаньской феи.
Лёд памяти сковал мои сады,
Над январем холодный ветер веет,
И в марте не становится теплее...
Вся жизнь прошла, как сон. Я стал седым.
* * *
Вся жизнь прошла, как сон. Я стал седым,
Как хлопок на полях, как снег в ладони.
Теперь даю советы молодым,
А где-то там, вдали, несутся кони,
Звенит железо, рушатся мосты,
Над пеплом всех столиц закат пылает...
Склоняются головки череды
К пыли дорожной. Больше не желаю
Смотреться в гладь воды сапфирно-синей,
Ища на сердце иероглиф "Путь".
И смысл жизни кажется простым мне:
В лучах рассвета выйти на тропу
И до небес дойти - когда-нибудь...
Светлеют давней памяти твердыни.
* * *
Светлеют давней памяти твердыни:
Вот детство в ярких рисовых полях,
Где мать с отцом нам кажутся святыми;
Вот юность - тёмно-красная земля,
Усеянная лепестками сливы.
Вот зрелость - гладь реки и тополя,
Бег долгих лет, уже неторопливый:
Полёт души остался журавлям.
Вот старость: приближаемся к зиме.
Не держат руки кисть, и взгляд слабеет,
И голосу уж не дано звенеть.
Я никогда за солнцем не успею:
Над ледниками горными алея,
Светлеет небо - киноварь и медь.
* * *
Светлеет небо - киноварь и медь.
Засохла тушь, стихи украли птицы.
Когда ещё смогу - желать и сметь?
О, жизнь моя, пора бы нам проститься!
Я так устал идти вперед сквозь мглу,
Я так устал листать твои страницы,
Что предпочту забыть десятки лун
И за границы мира удалиться.
Я знаю, расставаться нелегко,
Но смерть, по сути, не страшнее жизни.
Цена расплаты вышла дорогой.
Теперь - едино: праздник или тризна,
Веленья Неба или крах отчизны.
Крик журавля несётся над рекой.
* * *
Крик журавля несётся над рекой.
Весна ли, осень - всё равно, пожалуй.
Объят своей мучительной тоской,
Я жажду встретить острие кинжала,
Ведь просьба "добровольно умереть",
Мой император, это та же жалость.
Вот сталь летит наперекор заре,
Вот струйка киновари побежала
На белый свиток. Не дано - успеть,
Закончить всё, что начал торопливо.
Судьба повелевает облететь
Цветам пахучей, снежно-белой сливы.
Звенят ручьи, и флейты прихотливы.
Так духи гор мою встречают смерть.
* * *
Так духи гор мою встречают смерть:
Под утро распустились орхидеи,
Сверчок унылый начал тихо петь,
И мне казалось: вновь я молодею.
Но путь земной недолог и суров;
Прожив сто лет, успел познать людей я.
Бессмертны только сонмы чёрных слов -
Плоды изящных дум и наблюдений.
Дела людские ныне далеко:
Пред ликом Неба жизни сотен - мелочь.
И, неземными тайнами влеком,
Я ухожу из жизни. Как несмело
Выводит "смерть" каллиграф неумелый
Слабеющей, немеющей рукой!..
* * *
Слабеющей, немеющей рукой
Касаюсь я бумаги в ровных строках.
Вот пять веков: убить их так легко!..
Мятеж, неурожай - предвестья рока,
Знаменья Неба: близится конец.
Меч рвется в бой, паломники - в дорогу.
Жизнь скрыта в смерти, как вина - в вине,
А я - застыл меж ними. У порога
Рыдает фея: облик не людской,
Лицо подобно белому нефриту.
В полночном небе, где-то высоко
Стальные звезды отбивают ритм
ЧуднРго танца. Дверь небес открыта.
Я вывожу последний знак - "покой".
* * *
Я вывожу последний знак - "покой".
Окончена немыслимая повесть,
Окончен тяжкий труд. Горчит настой,
Под белым шелком спит смурная совесть.
Молчит бумага. Кто же я такой? -
Вся жизнь заключена в едином слове:
Так жилу света выявляет скол,
Так истина видна в ряду условий.
Вздохнув, ступаю в красный круг комет,
Где больше нет имен, значений, мнений.
Не вспомнить, не вернуться, не суметь -
Дорогу к дому обступили тени.
Последней искрой, жаждой обретенья:
"Ни кисть, ни тушь не могут онеметь!.."
* * *
Ни кисть, ни тушь не могут онеметь:
Слова пребудут вечно в Поднебесной
Над сонмом суеверий и примет -
Единой нескончаемою песней.
Я долго жил, и знаков круговерть
Вела меня дорогою - не новой -
Туда, где позолоченная клеть
Из сотен жизней стала просто словом.
Но в сердце, как всегда, горит вина:
Кого любил, тому не смог помочь я.
Горит вина, и даль навек темна:
Свет чаяний давно сменился ночью.
И всё, что мне гадатель напророчил:
Бумага, кисть и тушь, бутыль вина.
* * *
Магистральный
Бумага, кисть и тушь, бутыль вина -
Вот всё, что мудрецу потребно ныне.
Мне застит взор тумана пелена,
Как раньше взор туманила гордыня.
Над крышей храма вьётся лёгкий дым:
в курильнице горят цветы полыни.
Вся жизнь прошла, как сон. Я стал седым -
Светлеют давней памяти твердыни,
Светлеет небо: киноварь и медь.
Крик журавля несется над рекой:
Так духи гор мою встречают смерть.
Слабеющей, немеющей рукой
Я вывожу последний знак - "покой":
Ни кисть, ни тушь не могут онеметь.