Уходишь - озвончаешься трамваем,
Выпрастываешь очередь перил,
Выбрасываешь руки-фонари
И всеобъемлешь каждый закуточек.
А город, между тем, неузнаваем -
От пьяных губ и до последних строк:
Люблю. Целую. После. Пенелопа.
Мы лучше после свидимся, когда
В округе образуется вода,
Утекшая за много лет разлуки,
И фонари опять сорвутся в руки,
И заискрятся струны-провода.
А город, между тем, неузнаваем.
И, кожей щек пропущенный насквозь,
Скрывает стон сирены и наркоз,
И зазывает в челюсти трамвая.
2007
***
Закат умирает смачно, чтобы другим неповадно,
Антоний и Ариадна полувыдуманы, прозрачны.
Паду ли на теплый саван из легкого сочного сена,
На вербное воскресенье открою скрипящие ставни.
Иль вдруг убоюсь пути я в его нитевидной стати,
И эту свою стихию тебе отпишу, читатель.
Тебя отвоюю с блеском у черной и зыбкой мути,
И в этой казенной смуте я выйду тебе невеста.
Антоний и Ариадна - отторгнутые веками,
Я им беспредметно рада, бесхозными рукавами
Смахну я с набухших ставней не пыль, и не пот полынный,
И ветреный день раздавлен светящейся половиной.
2007
***
Так, навеки чужою, так и взво-, так и взвою -
Над несладкой судьбою - и чем еще там.
Опускаться к рассветам - к полинялым расцветкам,
К многоде-, к малолеткам и нищим котам.
Навсегда наглотавшись этой суетной каши,
От таких перепутий заложит в ушах.
Будем глухи и немы, в одинокой фонеме
Через мостик фанерный узнаем большак.
По чужим полустанкам - в покида-, в подкиданку,
Исчезать спозаранку, и снова - на кон,
Босиком, баснолюбцем накатиться на блюдце,
И по спасовой дужке блеснуть сквозняком.