Первобытная сила внутри бьёт, как сердце, ключом,
Повергая во поиск себя где-то близко и дале.
Я ходил по земле, развевая тоску и печали.
Я рубил стремена, что вязались вокруг палачом.
Мне природа окно, да во душу свою, открывала.
И поила меня родниками из недер своих.
И кручина меня, молодого, навек забывала.
И один я ценился не менее целых троих.
Вековая сосна мне, верхушкою, в уши шептала.
Облака, поутру, пробуждали мой лик ото сна.
Я поился Судьбой из Великого Мира Начала.
И, ко Миру, со мной пробуждалась упрямо весна.
Мне под ноги тропа, безупречная, платом стелилась,
Подаряя в Пути, от сокровищ своих, закрома.
Моя тень за стопой, будто нить за иголью, ложилась.
И не знал я тогда, что есть голод, и что есть сума.
Я упрям был и зол, если небо на землю серчало,
Где людскими руками вершились лихие дела.
И душа, будто сталь, раскалялась моя до бела.
И, как новая жизнь, нарождалась мне Сила сначала.
Крепок ею был взгляд, озиравший округу и время.
И конёк удалой, будто брат, подо мной не грустил.
Я не тратил напрасно, а паче - берёг моё семя,
Наполняясь той Силой, что главная есть среди сил.
Да, пришлось мне не раз посечённым быть и порублённым.
И могила меня сокрывала уставом своим.
И охота за мной, чтобы душу мою - погублённой.
Но опять и опять оставался собою одним.
И любили меня, как никто никогда не любил.
И хранили мне Верность, детей подымая на ноги,
Пока я защищал своих дедов земные чертоги,
И когда во глазах мне не небо, а сумрак затмил.
Возвращаясь назад, я искал проращённое семя.
Но, увы, не всегда, далеко не всегда находил
В моих детях тоску, погублёну эпохой и временем.
Но любим ими был. И я сам бесконечно любил.
Да, признаюсь, искал в них душевного творчества таинства,
И от слепков души, подарённые мною следы.
Находил и от мужества, Небом что дано, плоды,
Зоркий глаз и сердца, что медаль благородного воинства.
Узнавали меня и струились за мною рекой,
Расцветая цветами души средь своих средостениев.
Только будет тепличным, под плёнкой взращёно растение,
И не сможет вослед устремиться за талой водой.
Я не вёл за собой, не желая овечьего стада.
Пробуждал в них Любовь и уверенность в, слабых, себе.
И они не сломались, что было мне лучшей наградой.
Если кто-то ломался в жестокой, неравной борьбе,
Даже если мечом им служила, во смелости, мудрость,
Даже если склонить предстояло, на время, главу.
Даже если любили... Но чёрная злобная глупость
Изменяла во Свете, заклятому прежде, врагу.
Я не сеял траву. Я садил вековые деревья.
Я не брызгал дождём - падал ливнем с высот, где сует
Не известна замшелость, где злобы и зависти нет,
Ароматов круша, от корыстности склизкой, харчевню.
Предавался не раз... и детьми, что крушили себя
Во предательствах топких, за блеском идя отражений.
И скрещался мечами, где гибельность наших сражений
Погубляла иных, а чрез них, погубляла меня.
Я стал жаден с тех пор свою плоть отдавать в пустоту.
Я искал только почв, плодородны душе моей будут.
И я снова растил Силу, что обращается к Чуду,
Не впуская гнильё ко кордонам своим, за версту.
Я готов, да, готов, одаряясь, делить сокровенность,
Кто искал и вперёд уходил от гниющих болот,
Пусть с грозою в душе - не питая душевную леность,
Чья задача спешит - лишь по кругу водить хоровод.
По спирали взрастая, в паденьи спиралимся тоже.
Но, застыв, как кисель, мы гнильё порождаем собой,
Наблюдая с улыбкой, как тонет в киселе другой,
Но не видя, как с ним, чрез зеркальность, разительно схожи...