В конце мая 1969 года я получил повестку из военкомата и сразу же отправился туда.
Где в то время комиссаром был подполковник по фамилии Промах. Будучи в этом чине, он производил впечатление неотёсанного солдафона и горлопана. Порой, выбегая из своего кабинета, он начинал кричать на молодых призывников, оскорбляя их. С первых минут это поведение у многих отбивало желание идти служить.
Но в этот день в фойе военного комиссариата нас встретил знакомый старшина. Его ярко-рыжие волосы и румяное лицо уже с порога подняли настроение.
Он всегда был жизнерадостным и добрым человеком, в отличие от неотесанного солдафона военкома Промаха.
'Ну наконец-то пришёл, - сказал старшина мне с порога. - А то мы заждались тебя одного'. И он сразу же начал объяснять, как правильно вести себя в дороге и каким маршрутом добраться до места отправки на службу.
И снова бросив на меня взгляд, старшина произнёс: 'В этой группе ты будешь за старшего', - и, протянув мне папку с документами, добавил: 'Как доберётесь, передашь тому, кто вас встретит'.
Чтобы подготовиться к отправке, нам дали всего сутки. Затем нужно было встретиться на станции Асбест и отправиться до Егоршино.
На перроне вокзала нас, отправлявшихся на службу, было трое, а провожающих оказалось много. Многие из них были пьяны, что вызвало небольшие конфликты среди моих друзей. Я старался избегать драк, ведь хотел попасть в армию, а не оказаться в милиции.
Вскоре устроившись в вагоне и выглянув в мутное окно, я увидел, как три девушки, с которыми я успел подружиться и даже им понравиться, машут мне на прощание.
Каждая из них считала меня своим парнем, но ни одна не затронула моё сердце. Я подумал, что, возможно, было бы лучше, если бы они меня не дождались.
Позже, получая письма из дома, особенно от Людмилы Власовой, которая писала, что её слёзы размывают чернила, я каждый раз думал: 'Скорей бы она уже вышла замуж'.
Наконец-то мы отправились в путь. Вечером, без происшествий, добрались до временных казарм недалеко от места прибытия, дойдя туда пешком. Там нам предстояло провести время до следующего этапа службы.
Несмотря на первое июня, погода не радовала теплом. Временные казармы, без окон и дверей, выглядели неуютно. Вместо стекол стояли старые фанерные щиты, которые едва защищали от ветра. Тепла не ожидалось, да и деревья не спешили покрываться зеленью.
Войдя внутрь здания, я увидел деревянные нары, на которых нам предстояло провести время до следующей отправки к месту службы.
Новобранцы, прибывавшие вслед за нами, также искали свободные места на двухъярусных нарах. Многие из них были пьяны, а кто-то просто с трудом держался на ногах.
Утром после бессонной ночи нас отвели на завтрак. Столовая выглядела уныло: серые лавки и столы. С первых минут есть совсем не хотелось. Суп оказался жидким и невкусным. На второе подали сухую рыбу хек, но почему-то только из мышц или хвостов. Она скрипела на зубах, как резиновая. В конце дали жиденькое какао.
Мы не знали, как долго пробудем здесь, поэтому брали то, что предлагали.
Новобранцы из разных уголков Свердловской области шумно передвигались по территории, собираясь в большие группы. Многие из них были пьяны и вели себя агрессивно по отношению к одиночкам или небольшим компаниям.
Мы с другом лежали на нарах и обсуждали планы на будущее. Вдруг к нам подбежал невысокий парень с пьяным блеском в глазах. Он сразу закричал: 'Дай денег!' Я спокойно с улыбкой ровным тоном ответил, что деньги у нас есть, но сейчас они нужны нам самим.
Мгновенно отбежав на безопасное расстояние, уже издалека он прокричал: 'Скоро вернусь с ребятами, и мы с тобой разберёмся'. Однако больше он не появился. Вокруг царила суета и гул, было трудно определить, где мы находимся и что нас ждёт. Неопределённость и гнетущая атмосфера вызывали беспокойство. Внезапно на соседних нарах началась возня. Приподнявшись, я заметил, что у одного из новичков случился эпилептический приступ.Люди кто были рядом старались удержать его на боку, чтобы предотвратить удушье от собственных выделений, вытекающих изо рта. Кто-то закричал: 'Не переворачивайте его на спину, он задохнётся!' Вскоре появились те, кто, очевидно, знал, как действовать в подобной ситуации, и быстро увели его под руки. Больше его не видели, вероятно, его отправили домой.
После завтрака настало время обеда, и мы вновь отправились в столовую. Это место уже успело стать нам знакомым благодаря своим не самым приятным блюдам. После первого посещения её прозвали 'рыгаловкой'. В обед меню не изменилось: всё та же каша на воде и мутный напиток, который выдавали за чай.
Вернувшись в казарму, мы заметили прибытие новых новобранцев. Вскоре вошел командир и зачитал фамилии тех, кому нужно было выйти для построения. В список попал и я. Выйдя из казармы, нам приказали построиться в две шеренги. Один из новобранцев, хорошо осведомленный, сообщил, что за нами приехал покупатель и сегодня нас отправят к месту службы.
Услышав слово 'покупатели', я вспомнил сцену из романа Гарриет Бичер-Стоу 'Хижины дяди Тома'. Вдруг все заметили человека в военной форме - это был тот самый покупатель, ищущий новобранцев. Его решительный голос поднял настроение и дал понять: наша судьба скоро решится. Этим 'покупателем' оказался старшина Иван Иваныч Сухоруков.
Пересчитав всех по именам, Сухоруков громко спросил: 'Есть вопросы?' Несколько солдат одновременно поинтересовались, куда нас отправят служить. Старшина широко улыбнулся, показав крупные прокуренные зубы: 'Именно этого вопроса я и ждал'. Его ответ был краток и, как мне показалось, заранее подготовлен: 'Мы отправимся туда, где всегда светло, где только солнце, где цветут яблоневые сады и каждая палка обвита лозой винограда'. Затем, нахмурив брови, он добавил: 'Вам всем повезло'.
После паузы старшина с тем же хмурым лицом предупредил: 'Но если кто-то нарушит правила или попробует достать спиртное во время перерывов, наказание будет строгим'.
Закончив свой красочный рассказ, старшина Сухоруков, и наша разношёрстная компания разразилась криками 'ура!' и радостными восклицаниями. Кто-то поинтересовался: 'А есть ли там море, далеко ли до него?' Снова широко улыбнувшись, старшина ответил: 'Там, куда мы едем, целый океан'. И тут же отдал команду: 'Равняйсь! Смирно! Разговоры в строю прекратить! Шагом марш!' - и мы снова двинулись в путь. Направились к тому же железнодорожному вокзалу, откуда прибыли. И вскоре, усевшись в поезд, покатили в сторону Свердловска.
По прибытии на железнодорожный вокзал нас ждали три автобуса, которые довольно быстро доставили нас в аэропорт Кольцово. Там уже стоял самолёт ТУ-134.
Когда мы сели в салон, стюардесса попросила нас не беспокоиться и не ходить по салону без нужды, особенно группами. Для многих, включая меня, это был первый полёт на самолёте.
Наш самолёт взял курс на Братск. Там мы приземлились, заправились и продолжили путь в Хабаровск. По прибытии в город нам дали немного времени на отдых перед пересадкой. Затем нас пересадили на другой самолёт, и мы узнали, что летим в Магадан. Даже самые наивные ребята из уральских деревень начали понимать: в Магадане их не ждёт ни южный климат, ни море с виноградниками.
Мы прибыли в Магадан. Нам сообщили, что до части осталось немного - нужно пересесть на другой рейс. Все молчали, устав от долгой дороги и потеряв интерес к месту назначения. Они мечтали поскорее добраться до цели.
Те, кто накануне перебрали с алкоголем, уже пришли в себя. У некоторых похмелье было особенно мучительным. Они тихо шуршали бумажными пакетами в креслах, иногда издавая звуки, похожие на рвоту. Теперь они не могли облегчить свое состояние очередной порцией спиртного, как бы ни хотели.
Мы снова летим в небо, направляясь к Чукотке. Наш маршрут ведет в Анадырь, город, о котором раньше никто из нас не знал.
После долгого путешествия с пересадками ноги затекли, и казалось, что они деревянные. Приходилось часто вставать, чтобы размять их. За иллюминатором тянулся однообразный пейзаж: острые скалы угрюмо нависали под брюхом самолёта.
Вскоре объявили посадку в аэропорт Анадырь. Спустившись на землю, мы снова выстроились в ряд. Перед нами возвышались невысокие сопки с заснеженными вершинами, откуда задувал прохладный, но свежий ветер для июньского дня. По прибытии старшина Сухоруков заметно изменился. Его голос стал строгим, улыбка исчезла, и он начал командовать. Стало ясно, что время для шуток и воспоминаний о виноградниках закончилось.
После долгого перелёта старшина выглядел уставшим. Его раздражали постоянные разговоры. Он мечтал передать все дела подчинённым и наконец отдохнуть.
- Прекратить разговоры! - рявкнул он. - Сейчас едем в баню, затем в столовую, а после процедур - в роту.
И тут же скомандовал: 'Равняйсь! Смирно!' Наш разношёрстный взвод снова направился к бане.
По пути к бане мы увидели солдатские казармы в виде бараков, на крыльце и вокруг него стояли солдаты, форма которых выглядела удручающе: у одних она была грязной и замасленной, у других - с болтающимися бляхами на ремнях, свисающих прямо на прорехи штанов.
Они больше походили на обычных слесарей или членов банды Махно, чем на военных. Но ни один из них не напоминал мне Ивана Бровкина из известного фильма о его армейской службе.
Проходя мимо группы солдат, кто-то из них выкрикнул: 'Держитесь, салаги! Мы на вас пахать будем!' Никто не отреагировал. Мы направились к невысокому зданию с вывеской 'Баня'. Там нас встретил молодой сержант, недавно вернувшийся из учебки. С ним были два солдата, которых называли каптёрщиками. Они спокойно объяснили, куда идти и что делать.
Нас быстро подстригли и отправили в моечную. Каждому выдали небольшой кусочек хозяйственного мыла.
В моечном зале я увидел солдат с татуировками - цепями, орлами и другими тюремными наколками. Позже выяснилось, что среди нас были люди с криминальным прошлым.
Я вспомнил нашего военкома Промаха, родом с Украины. Он часто пытался унизить молодых призывников. Увидев моё дело на комиссии, он разозлился. Он кричал на меня так, будто я отправлялся не в армию, а в тюрьму.
'Ты поедешь к белым медведям', - сказал он. Сначала я подумал, что это шутка. Но потом понял: он специально отправил меня туда из-за десяти суток ареста. У тех, кто имел наколки, тоже были небольшие тюремные сроки.
После бани мы вернулись в роту небольшими группами. Нас ждал месяц карантина. Снова построение, и под команду мы отправились в длинный барак - столовую.
Войдя в помещение, мы увидели крупных крыс. Они спокойно сидели на задних лапах, словно большие кошки. Увидев нас, крысы не толкаясь скрылись в своих норах в полу, не проявив ни малейшего страха.
На вопрос, почему не заделать дыры, сопровождающий ответил: 'Их снова прогрызут в другом месте'.
По команде нас рассадили за столы по десять человек. На столах уже стояли еда, посуда, ложки и половники. Посуда была жирной и, как мне показалось, недостаточно чистой, поэтому я решил отказаться от ужина.
По возвращении в роту я с удовольствием съел пирожки, приготовленные мамой. Но к утру проголодался и съел весь завтрак, несмотря на крыс и жирную посуду.
Построение возобновилось, и новые командиры вновь разъясняли правила. В какой-то момент я понял, что больше не контролирую свою жизнь. За время карантина я узнал много новых слов, о которых раньше не имел представления. Если кто-то вызывал недовольство старших или не успевал выполнить задание, его сразу спрашивали: 'Ты что, такой борзый?' Когда требовалось что-то принести, звучал приказ: 'Быстро! Мухой!', и многие новички спешили выполнить нелепые указания. В тот же день нам вручили военную форму. Надев её, я обратил внимание на свою тонкую шею, а форма сидела на мне слишком свободно.
Вечером, когда прозвучал отбой, я сразу уснул. Проснувшись от команды 'подъём', я понял, что нахожусь не дома. В шесть утра дневальный громко выкрикнул: 'Рота, подъём!', а затем повторил. Кто-то рядом подсказывал, как быстро и правильно одеться. Сложно было понять, кто главный, но те, кто командовал, явно наслаждались процессом. В первый же день после подъёма сержанты наказали тех, кто одевался медленно или ошибался, что бы вечером отправить их на внеочередные рабочие задания.
После пробуждения нас повели на зарядку. По команде мы бежали по длинному коридору, где у открытых дверей стоял солдат грузинской национальности по фамилии Рухадзе. Его нос был крупным и изогнутым, как орлиный клюв. В правой руке он сжимал солдатский ремень, намотанный на ладонь. Он без промедления хлестал ремнём тех, кто, на его взгляд, бежал недостаточно быстро. Было очевидно, что это доставляло ему удовольствие. Каждый, кого он бил, инстинктивно выгибался от боли. Я смог проскочить мимо, избежав удара, но понимал, что скоро сам могу оказаться на его месте битого.
Размышлять об этом было тяжело, но я твёрдо решил: никто не унизит и не ударит меня. Я был готов к таким ситуациям и знал, как действовать. Ещё до армии я проходил свои 'хулиганские университеты' на улицах, где часто защищал себя и друзей.
С двенадцати лет я начал понимать, что не могу рассчитывать на помощь других, даже от тех сверстников, которые казались сильными и могли бы меня защитить. В какой-то момент я осознал: в самые трудные моменты те, кто казался большим и сильным, могли стать первыми предателями и трусами.
Как-то раз в детстве я вернулся домой после того, как меня избили двое моих сверстников. Мать попросила отца: 'Сходи разберись с ними'. Но отец отказался: 'Не пойду, сказал, он подрастёт, ещё покажет себя, сам разберется с теми, кто его обижал'.
Перед армией я уже пользовался уважением среди местной молодежи и мог постоять за себя. Некоторые из них носили ножи, но большинство не успевали их достать, как падали.
Уличные и другие конфликты с некоторыми такими же, как и я, часто приводили к тому, что кто-то из соперников становился моим другом. Причина была проста: после драки они начинали уважать меня. Внешне я не выглядел сильным: худощавый, с тонкой шеей и едва заметным пушком на лице. Но после первой стычки я лишал уверенности тех, кто пытался обидеть или унизить меня.
Особенно после того, как они теряли зубы, всё становилось очевидным. А те, кто не знал об этом и пытался вести себя как в детстве, вскоре сожалели о своём поведении. Слухи обо мне быстро распространились по городу.
Вскоре у меня появилось много друзей. При встрече они всегда протягивали руку. Узнав меня получше, многие приходили жаловаться на своих обидчиков.
Конечно же, я пробовал алкоголь, чтобы соответствовать ожиданиям друзей. Однако он не вызывал у меня положительных эмоций. Ни пиво, ни другие алкогольные напитки не принесли мне удовольствия, а после их употребления я чувствовал себя некомфортно.
Меня всегда манил спорт, особенно борьба и подтягивания на турнике. При случае я с радостью помогал соседям колоть дрова. Как только лесовоз привозил берёзовые поленья, я за несколько утренних занятий мог расколоть его за символическую плату в три рубля.
Вскоре я отработал, можно сказать, случайно свой боковой удар, когда мать привела меня в 17 лет на авторемонтный завод, где я стал учеником слесаря.ээ
В какой-то момент ко мне подошёл мастер и назначил меня на сборку двигателей ГАЗ-51. Весь день я стоял на конвейере и работал ключом-шпильковертом, на одной лишь операции выкручивая шпильки из блока двигателя. Именно в этих условиях мой боковой удар оказался невероятно полезным. Иногда противники, пытавшиеся меня ударить, буквально падали на месте. Я успевал ответить ещё одним или даже двумя ударами, от которых они буквально сворачивались.
Однако самое важное понимание пришло ко мне позже. Я осознал, что страх - это худший враг в любой драке. Именно он часто мешает достичь победы.
В период карантина я заметил, что некоторые наши новички стремились укрепить свои позиции и утвердиться в коллективе. Между ними иногда возникали конфликты, которые порой доходили до уровня петушиных боёв. Меня, пришедшего с улицы, это забавляло, но наблюдать за происходящим было увлекательно. Как человек, знакомый с уличными драками, я пока не встретил среди наших новобранцев настоящих бойцов.
Особенно мне запомнился один из новичков - Александр Макаров. Его внешность была настолько необычной, что сразу привлекала внимание: несмотря на русскую фамилию, у него были мелкие кудряшки. Это наводило на мысль о его кавказских корнях, что вскоре подтвердилось.
Его поведение было вызывающим. Он постоянно задирался и провоцировал конфликты. Если кто-то осмеливался дать ему отпор, он хватался за первый попавшийся предмет - стул или что-то ещё. Многие, увидев это, отступали.
В период карантина я старался избегать общения с ним. Чаще всего я находился с земляком, который впоследствии оказался в одной роте со мной. Как и многие другие новобранцы, я очень скучал по дому. Два года казались мне вечностью. Однако я понимал, что необходимо адаптироваться к армейской жизни и стать частью коллектива.
Неделя пролетела незаметно. Командир собрал нас и поинтересовался, кто готов взяться за стенгазету. Мой друг Иван Березовский, приехавший вместе со мной, тут же вызвался помочь. Я с удовольствием присоединился к нему, не желая отставать. Собрав все необходимые материалы, мы устроились в ленинской комнате и с энтузиазмом начали работу.
Иван работал, а я сидел рядом, наблюдая за ним и солдатами, которые убирали казарму. Они носили ведра с водой и тряпками, отрабатывая наряды вне очереди за свои провинности. Я заметил, что молодые призывники выглядели растерянными и испуганными. Вдруг раздался голос с кавказским акцентом. В комнату вошел Рухадзе, и мне стало ясно, почему ребята нервничали.
Он часто входил и выходил из комнаты. Громко кричал на кого-то в коридоре, раздавал указания новобранцам, которым назначили наряды вне очереди. В очередной раз ворвавшись в комнату отдыха, ловко запрыгнул на гладильный стол. Немного поерзав, чтобы устроиться поудобнее, быстрым движением достал из нагрудного кармана папиросу 'Беломорканал' и, затянувшись, пристально посмотрел на нас. Внезапно его взгляд остановился на мне.
Я тоже не мог оторвать от него взгляд. Он был похож на пирата из фильма - не хватало только повязки на глазу и ножа за поясом. Чёрная кожа, орлиный нос и синеватые белки с чёрными зрачками создавали зловещий образ.
Гимнастёрка плотно облегала его мускулистое тело, а голенища сапог врезались в накачанные икроножные мышцы. Сидя на гладильном столе и куря папиросу, Рухадзе играл со спичечным коробком. Остановив взгляд на мне, он спросил: 'Ты что тут сидишь?' Я спокойно ответил, что мне поручили подготовить стенгазету. Но он не стал слушать и перебил меня: 'Закончишь рисовать и пойдёшь туда', - глядя прямо в глаза, сказал Рухадзе, указывая на место, где работали напуганные молодые солдаты.
Мне не давали наряд, - спокойно ответил я, подозревая, что он ошибается. Может, речь о солдатах, которые уже мыли полы? Но я начал понимать, что его слова - это способ унизить меня и заставить мыть полы.
Он не дал мне и шанса высказаться. Его реакция на мои слова была молниеносной и крайне враждебной. Он резко бросил коробок спичек мне в лицо и вскочил со стола, метнувшись ко мне, как хищник. Но я мгновенно ответил ударом правой рукой в челюсть.
После моего удара он отпрянул к противоположной стене. Его лицо выражало смесь страха и ужаса, все высокомерие исчезло. Он прижался к стене, как настоящий кавказский горец, раскинув руки и прижав ладони к её поверхности, будто стоял на краю пропасти. Затем он так же стремительно исчез за дверью, как и появился, хотя я ожидал, что мы вступим в драку.
Призывники, ставшие свидетелями этой сцены, замерли, сжимая в руках тряпки. Мой друг Иван, не теряя спокойствия, сказал: 'Сейчас Рухадзе кого-нибудь приведёт'.
Через несколько минут после инцидента с Рухадзе в дверях появился новобранец нашего призыва так же с тряпкой в руке. Его лицо выражало испуг, похожее на выражение Пьеро из сказки 'Буратино'. Он тихо произнёс: 'Тебя зовут'.
'Кто?' - спросил я его. Он молча указал мне на дверь командира роты и тут же исчез. Я решил, что меня вызывает командир, но, войдя в комнату, увидел за столом командира роты сидящего Рухадзе. Лицо было искажено болью и злобой, а взгляд направлен на меня. Без лишних слов он произнес: 'Я твою маму имел'. Я тут же резко ответил, что его самого только что имел, и тут же добавил: 'Давай, вставай, решим всё один на один!'
'Ты занимаешься боксом?' - вдруг как ни в чём не бывало спросил он меня. Да, сказал я, хотя на самом деле никогда не занимался этим видом спорта.
И неожиданно для меня он спокойно и примирительно сказал: 'Пожалуйста, никому об этом не рассказывай, хорошо?' Я не стал отвечать и вышел из кабины, чтобы отправиться спать.
Его просьба тогда вызвала у меня недоумение. Однако я начал осознавать, что если бы рассказал об этом другим, это могло бы повредить его репутации среди сослуживцев. После инцидента с Рухадзе он перестал замечать меня. И уже больше он не появлялся у дверей с ремнём где любил проводить утреннюю зарядку.
Через месяц карантина нас отправили на стажировку в разные роты к опытным военнослужащим, которым пришла пора идти на демобилизацию.
Меня прикрепили стажироваться к невысокому улыбчивому парню по фамилии Медведев. После вечерней проверки, подойдя ко мне, он представился и протянул мне руку. Я впервые увидел старшего солдата таким дружелюбным лишенным всякого высокомерия. Он просто, без пафоса, спросил мое имя и предложил показать мне объекты, которые мне, как водителю, вскоре предстояло обслуживать.
На следующий день вместе с ним мы выдвинулись в автопарк, где была собрана вся техника нашего автобатальона. Он указал мне на старый самосвал ЗИЛ-ММЗ-585 и сказал: 'Вот это моя ласточка'. Я сразу же узнал для себя, что аккумулятор его машины не работал, и чтобы завести двигатель, нужно было использовать заводную ручку. Так началась моя работа, в которой я был и стажёром, и стартером одновременно.
До службы в армии я уже работал водителем и иногда заводил машину с ручного стартера. Этот процесс всегда приносил мне удовольствие и наполнял энергией.
Мой новый наставник, сержант Медведев, был человеком с отличным настроением. Каждое утро он заряжал меня позитивом, в отличие от некоторых старослужащих, которые считали себя важными персонами и старались это показать.
На следующий день Медведев показал мне, как правильно держать заводную ручку. Он объяснил, что это важно для предотвращения травм пальцев при неправильной настройке зажигания. 'Если зажигание настроено неверно, - повторил он, - заводная ручка может вылететь и повредить кисть, даже сломать пальцы руки'. Я внимательно слушал и делал всё так, как он говорил, хотя раньше даже не задумывался об этом.
На рабочих объектах он старался не глушить двигатель самосвала во время погрузки. Однако, если это всё же происходило, я был готов завести его в любой момент. Что у меня получалось на отлично. Залезая обратно в кабину, Медведев, смеясь, говорил мне: 'Ну ты даёшь, паря! Вроде с виду поджарый, а здорово это у тебя получается'.
Месяц стажировки пролетел незаметно, и после вечерней проверки ко мне подошёл старшина. Он сообщил, что завтра мне предоставят другой автомобиль для индивидуальной работы, но сначала его нужно будет отремонтировать, чтобы я мог выезжать на линию самостоятельно. Я был невероятно рад, что наконец получу возможность работать самостоятельно на своём транспорте.
После завтрака нас собрали в гараже. Механик подвел меня к машине у забора. Это был мой новый автомобиль, уставший от долгих чукотских дорог. Колёса словно вросли в землю, фары смотрели на меня грустными глазами, как будто упрекали в чём-то.
Механик объяснил, что машина неисправна. Он предложил разобраться в ремонте самому. Если возникнут трудности, посоветовал спросить совета у опытных водителей. Потом он быстро исчез, крикнув из-за старых машин: 'Может, кто-то поможет?' Я растерялся, не зная, с чего начать.
Оставшись один на один со своей машиной, я вдруг услышал свист. Повернувшись, увидел солдата, лежащего на левом боку своего грузовика, такого же, как мой ЗИЛ. Всё его лицо было покрыто мазутной грязью и выглядело раздражённым. На его руках, нём и одежде были видны следы старого автомобильного масла.
После своего свиста он напомнил мне Соловья-разбойника из фильма про Илью Муромца. Он лежал у открытого капота и без слов поманил меня пальцем, приглашая подойти. Его жест не сулил ничего хорошего, но для меня это не имело значения. Его высокомерие уже раздражало меня, но не вызывало страха или покорности. Я давно привык к подобным наездам и не боялся их.
Когда я подошел ближе, чтобы разглядеть его получше, увидел, что в руках его была отвертка. Я понял, что он использует ее, чтобы замкнуть контакты бобины.
Бросив на меня свой мрачный взгляд, он не попросил, а приказал мне завести двигатель его машины. 'Ты что встал?' - сказал он мне. - 'Вон заводная ручка, бери и крути'. Я был готов помочь, но его поведение меня разозлило. Я понял, что ситуация выйдет из-под контроля, и он может пострадать. Но только не я.
В какой-то момент я вдруг понял смысл его наглого приказа завести машину. Вспомнил, что он видел, как я крутил ручку стартера во время стажировки с моим напарником Медведевым.
К своему удивлению, я ощутил непреодолимое желание продолжить эту игру. Решив подыграть, я не хотел усложнять и без того непростую ситуацию. Я наивно надеялся, что это всего лишь игра моего воображения.
Я взялся за стартер автомобиля, который уже был закреплён в храповике двигателя, и начал его резко вращать. Солдат, лежавший на крыле, полностью сосредоточился на работе под капотом. Он подносил отвёртку к бобине, затем убирал её, внимательно глядя в моторный отсек, словно в бездну космоса. Было очевидно, что он сам не до конца понимал, что делает.
Но все мои попытки завести двигатель его самосвала были тщетны. Однако солдат, казалось, не замечал моих стараний. Внезапно я почувствовал себя пленником, что ещё больше стало меня злить. Бесполезные действия выводили из себя, но я старался не показывать своего недовольства, убеждая себя, что помогаю ему. Глупая надежда на то, что сначала мы заведём его грузовик, затем мой, и станем друзьями, как с Медведевым, не покидала меня. Но двигатель самосвала оставался безмолвным. В конце концов я резко прекратил свои попытки оживить его машину.
Увидев, что я не двигаюсь, он не просто спросил, что случилось. Он зарычал: 'Ну ты чего, салага, уставился, крути давай!' Сдвинув брови, он начал слезать с крыла своего авто. Но для меня он уже был жертвой, которая возомнила себя невесть кем. Я ждал, когда этот тип набросится на меня.
И, подыгрывая ему, я предложил альтернативный вариант: завести обе машины, сначала его, потом мою. 'Дай мне отвёртку, - сказал я, - а ты крути. Я не хочу тратить время впустую, ты тоже помогай', - повторил я.
Его разозлила моя попытка логично объяснить ситуацию, а меня взбесило его высокомерие.
Моё предложение вызвало у него агрессивную реакцию. Он резко спрыгнул с крыла своего авто с отвёрткой в руке и рванул ко мне. Нанеся ему несколько точных ударов, он рухнул к моим ногам. Этого оказалось достаточно, и я не стал его добивать. Очнувшись, он молча, но быстро заполз под свою машину, которая так и не была заведена.
Позже я узнал, что это был Макшаков, из Москвы, боксёр, который пришёл в армию на год раньше меня. Но тогда я даже не заметил его профессиональных достижений.
После всего произошедшего я забрался в кабину стоявшего рядом 'ЗИЛа', где начал обдумывать свои дальнейшие шаги. Внезапно с его подножки за стеклом кабины я вновь увидел другую наглую физиономию. Которая с напором нагло прокричала: 'Эй, салабон, быстро найди сигарету для дембеля Васи!'
Прежде чем я разобрался, о какой сигарете идет речь и кто такой Вася, а также где искать эту сигарету, незнакомец внезапно распахнул дверцу кабины, резко схватил меня за рукав и с силой потянул из кабины. В результате мы оба рухнули на землю. При падении из кабины я постарался упасть на него сверху и
Хотя он и оказался подо мной, но, не осознавая опасности, также продолжал отдавать команды, чтобы я нашёл сигарету, при этом пытаясь выбраться из-под меня и всё ещё угрожая мне.
После первых моих ударов он уже визжал, как поросенок, лёжа на спине в грязной чукотской луже.
Придержав его ещё какое-то время, я позволил ему сбежать. Так как в любой драке я не был кровожадным.
Не успел я и глазом моргнуть, как ко мне уже приближалась группа из шести человек во главе с тем самым солдатом, побитым вторым по очереди. Подойдя на расстоянии двух-трех шагов, один из них, очевидно, самый авторитетный, спросил меня:
- Ты что, такой борзый?
Откинув голову с длинными кудрями и посмотрев на меня с явным презрением, он спросил меня: 'Зачем ты нашего парня так избил?'
С первых же минут мне почему-то показалось, что среди них нет достойных соперников, способных противостоять мне в одиночку. Все прибывшие 'заступники' стояли и смотрели на кудрявого с чёрной шевелюрой, ожидая его решения. Прижимаясь к его телу, не понимая, что им делать дальше. А у самого 'крутого' весь вид выдавал только лишь одно высокомерие. Было ясно, что он не хочет и не собирается драться со мной.
Да нет, я не борзый, спокойным тоном ответил я кудрявому. Но один на один с любым из вас готов хоть сейчас. А кинетесь толпой, то буду решать по ситуации. Повторил я снова, не моргнув глазом, при этом сразу заметив растерянность в глазах кучерявого.
И вдруг один из стоящих рядом, светловолосый сутулый, с торчащими лопатками и приплюснутой головой, словно у цыплёнка табака, поджаренного где-то под гнётом, обратился к кудрявому: 'Ну давай, Боря'.
Но Боря не спешил. Однако плоскоголовый не отставал и взял всё в свои руки. Он снова провокаторским тоном произнёс: 'Ну что ты, Боря? Мы поможем, если что'.
С первых минут общения с Борей стало ясно, что он не представляет угрозы. Его взгляд напоминал образ заботливого отца из мультфильма 'Волк и телёнок'. Волк похитил бычка, чтобы съесть, но вместо этого откармливал его и любил как сына. Так и Боря смотрел на меня тепло, без агрессии. У него были длинные, густые чёрные ресницы и кудрявые волосы, спадавшие на лоб. Из-под них смотрели большие девичьи глаза, как у бычка, которые не выглядели воинственными. Скорее, это был взгляд позёра, но не бойца. Было ясно, что он хотел ограничится лишь словами и показухой перед своим друзьями.
Но плоскоголовый провокатор Попков не отставал ему хотелось крови. Сразу после того как Боря не пошёл у него на поводу, он обратился к солдату, которого я избил вторым. И как бы по-дружески стал давать ему указания: 'Ну что, Савел, давай бей его, мы же все тут рядом с тобой'. При этом он указал на меня. 'Не бойся, Савел, мы поможем тебе', - не отставал плоскоголовый от Савела.
Тот, кто только что вырвался из моих рук и лежал в грязной луже, теперь шагнул ко мне. Я отступил на полшага, не теряя из виду остальных, и резко повернулся к Савелу. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел животный страх. Он мгновенно отпрянул и выпалил: 'Да пошел ты!' Было очевидно, что от моих ударов его лицо пылало, и он явно не хотел повторения. Те, кто пришел разобраться со мной, тоже поняли, что Савел не готов к бою. Он получил хороший урок и запомнил боль на своем лице.
Вдруг снова раздался крик Попкова: 'Макшак, а кто тебя? Тоже он?' Из-под машины вылез тот самый человек, который недавно заставлял меня крутить стартер. Я уже забыл о нём после истории с воином Савелом.
'Да', - тихо произнёс Макшаков, словно жалуясь. Попков снова начал что-то говорить, он явно хотел разобраться со мной с помощью других. Я уже начал раздражаться, когда вдруг вспомнил, где видел этого человека.
Внезапно я понял, что передо мной инопланетянин, как на картинке. Его худое, бледное тело с тонкими длинными руками напоминало скелет. Но в нём было столько злобы и энергии, что он был готов расправиться со мной, но только с чужой помощью.
Таких людей, как Попков, я встречал и на гражданке. Они не заметны, но очень опасны. Ещё в детстве я сталкивался с этим. Но когда они видели, что кто-то становится значимым, они тут же появлялись рядом и называли себя лучшими друзьями.
Внезапно, как гром среди ясного неба, появился дембель Вася. Громко, но не подходя ближе, он крикнул толпе: 'Что вы там застряли?' Затем, повысив голос, добавил властно: 'Савел, где моя сигарета? Ты долго еще будешь её искать?'
Из толпы в ответ на его вопрос возмущенно закричал Попков: 'Вася, тут один наглый салага избил двоих наших ребят!' Вася, оставаясь на ногах, которые представляли собой одно большое колесо, и будучи ростом метр с шапкой, отдал приказ: 'Передайте ему, что он будет работать до самого моего дембеля!' После этого он неуклюже развернулся и укатился прочь.
Оставшись в одиночестве, все шестёрки дембеля Васи с недовольным видом пошли всей кучей по своим делам. А я направился к своей машине, с которой так и не успел познакомиться ближе. Если не считать её грустных фар-глазниц.
Наконец-то наступило время обеда, и нас строем повели в столовую. После столовой я снова вернулся в гараж, чтобы продолжить работу над автомобилем. Однако, к моему удивлению, мне не смогли или не захотели помочь. Пришлось ждать до конца рабочего дня, когда нас снова отправят в столовую, а затем в казарму.
Вечером, вернувшись с работы в роту, я сразу столкнулся с сержантом Саранцевым, который был старше меня на полтора года по службе и лет на шесть по возрасту. Было заметно, что он ждал меня с нетерпением. Подойдя ближе, сержант повторил стандартную фразу старослужащих: 'Ты что, такой борзый?' Я не ответил, молча глядя на него, ожидая дальнейших действий. После паузы сержант ушёл, бросив напоследок: 'Ну смотри, салага, служба у тебя будет непростой'.
С первых дней службы я обратил внимание на этого невысокого сержанта. Он держался высокомерно как со мной, так и с другими солдатами, призванными в одно время. По словам сослуживцев, Саранцев пытался уклониться от службы, но в итоге оказался в армии.
Его кожа имела ярко-красный оттенок и покрывала тело от шеи до пят. Он носил тёмную офицерскую форму, которая висела на его узких покатых плечах. Сержант всегда старался выглядеть важно и делал свой голос более хриплым при разговоре. Но его ноги тридцать пятого размера с тонкими икрами болтались в сапогах, как пестики в колокольчиках. На маленьких красных ладонях виднелись мелкие шишечки. Возможно, именно эти физические особенности развили в нём зависть и стремление доминировать над окружающими.
Сержант Саранцев был человеком с большими амбициями и часто вмешивался в беседы солдат, когда те просто отдыхали в кругу друзей. Его хриплый голос раздавался по всей казарме, всегда наполненный наставлениями и указаниями.
Когда солдаты шли на работу или в столовую, он всегда находил повод посмеяться или подшутить над кем-нибудь, даже если люди были в строю. При этом его никогда не видели ни с гаечными ключами в гараже, ни лежащим под машиной во время ремонта.
Вскоре после разговора с сержантом в казарме прозвучала команда на построение. Вся рота выстроилась в коридоре для переклички перед отбоем. Перекличку проводил старшина Поленец - высокий, подтянутый и всегда трезвый. При его появлении солдаты притихали и начинали шептаться.
Проведя перекличку, старшина дал команду нарядчикам выйти из строя. Несколько человек вышли вперёд. Ко мне тут же вплотную подошёл сержант Саранцев и тихо прошипел: 'А ты что стоишь? Выходи тоже, у тебя наказание за драку!' 'За что?' - спросил я. Сержант выпучил глаза: 'За драку на производстве!' Я вышел и встал рядом с наказуемыми.
После поверки старшина подходил к каждому по очереди, чтобы узнать, за какие именно провинности они получили наряды. После ответа солдата нарушителя отправляли к дежурному по роте, где тот каждому из них распределял задания на какую-либо работу. Когда подошла моя очередь, я спокойно сказал: 'За драку'. Старшина переспросил, и я повторил. 'Зайди ко мне в кабинет', - сказал он мне.
В кабинете я изложил события в точности так, как они происходили. Не стал следовать версии сержанта Саранцева. Я рассказал старшине, как помогал завести машину и почему не пошел искать сигарету для дембеля Васи.
Старшина склонил голову над столом и внимательно меня выслушал. После чего он сказал: 'Позови сержанта Саранцева'. Я открыл дверь, чтобы позвать сержанта, и случайно ударил его дверью. Он стоял прямо за ней и слушал наш разговор
Позовите этих двоих, - сказал старшина сержанту. Когда они вошли, старшина Полонец окинул их взглядом, рассмеялся и сказал:
- Это ты их так отделал? Ну молодец!
Затем он снова улыбнулся и обратился к пострадавшим:
- Наконец-то, дорогие мои, вы столкнулись с трудностями! Ведь не все же начинают службу с поиска сигарет, как вы.
И, взглянув на сержанта Саранцева, добавил:
- Всех троих - на мытьё полов! Распределите их по разным местам. А то он снова им вломит!
Выйдя из кабинета старшины, я подошел к сержанту и спросил, что нужно сделать. На его лице читалось недовольство. Я переспросил. Он молча показал объем работы и собирался уйти. Я спросил, где Макшаков и Савелков. 'Им не положено', - ответил он. Постояв у ведра с тряпкой, я сказал: 'Нам дали наряд всем троим. Один я полы мыть не буду'. Сержант ничего не ответил и молча ушел. Я убрал ведро и пошел спать.
Через неделю после происшествия старшина Полонец во время вечерней проверки громко сказал: 'Ефрейтор Давыдов, выйди из строя!' Все начали искать ефрейтора, включая меня. Старшина посмотрел на меня и произнёс: 'Да, это ты. Выходи вперёд!' Он объявил, что назначает меня командиром отделения из девяти призывников. Затем старшина вручил мне список с их фамилиями.
На следующий день меня вызвал командир роты капитан Шкодюк, которого солдаты называли Мокшей. Он попросил меня по возможности не прибегать к силе и сразу обращаться к нему с рапортом, если возникнет необходимость.
Через два дня ко мне подошёл солдат с комсомольским значком на груди.
- Ты Давыдов? - спросил он.
- Да, - ответил я.
- А я Иванов, секретарь комсомольской организации нашей роты. Пошли в Ленинскую комнату.
По дороге он поинтересовался, состою ли я в комсомоле. Я ответил, что нет. Он достал лист бумаги и сказал:
- Как командиру тебе обязательно нужно вступить в наши ряды.
Я согласился. Он продиктовал, как правильно написать заявление. Затем снял с плеча фотоаппарат и пригласил меня выйти на улицу к новенькому автомобилю ЗИЛ-555.
- Встань на бампер и открой капот, - сказал он мне. - Опусти одну руку под капот, как будто ремонтируешь автомобиль, а другой держись за край капота. И главное, выразительней и шире улыбайся в объектив моего фотоаппарата и ещё старайся не моргать.
Вскоре моя фотография появилась на доске почёта в ленинской комнате. Под ней значилось: 'Комсомолец и участник боевой и политической подготовки ефрейтор Давыдов В.В. выполняет план на 120%'. Через несколько дней старшина Сухоруков перед строем на моей груди прикрутил значок ударника коммунистического труда и прикрепил комсомольский значок.
После этого случая меня, как и сержанта Саранцева, стали назначать дежурным по роте. Теперь я так же как и он поднимал роту на утренний подъём, водил солдат на работу и в столовую. За мелкие проступки меня уже не могли наказать внеочередными нарядами. Те, кто был в конфликте со мной, при встрече отводили взгляд или, заметив издалека, меняли маршрут.
Некоторые молодые солдаты, как и я, подходили и рассказывали, что их тоже обижают. Другие просто спрашивали: 'Ты боксёр?' или 'Я понял, ты бьёшь прямо'. Я не подтверждал и не опровергал их предположения, а только улыбался.
Однажды я шёл по территории автопарка и увидел Вову Глухова. Он увлечённо стирал носки и трусы Бори Хабаровского. Вова сидел на корточках у таза с водой и с удовольствием намыливал плавки Бори. Мне показалось, что он делает это с особой радостью и нежностью. Он аккуратно доставал носки из воды, поворачивал их и разглядывал с разных сторон. Казалось, ещё немного - и он начнёт их целовать.
Подойдя к Вове Глухову, я его спросил: 'Ты боишься Борю?' В ответ он радостно улыбнулся и сказал: 'Нет, Боря - хороший человек. Он уважает меня, он сам мне об этом говорил'. Его слова звучали искренне и тепло, и было ясно, что он действительно хорошо относится к Боре.
Неожиданно я предложил Вове: 'Давай я выброшу этот тазик с трусами'. От этих слов Вова недоумённо посмотрел на меня и, схватив тазик, бросился бежать, спасая имущество Бори Хабаровского.
Вечером после отбоя ко мне подошел Боря Хабаровский. С улыбкой он попросил не запрещать Вове Глухову стирать его трусы и носки. Боря сказал, что каждый сам решает, как ему жить. Он отметил, что я - отличный парень, который может за себя постоять, а вот Вова другой, и его не исправить.
Вскоре я ещё больше убедился, что они были неразлучны: где бы ни появлялся Боря, рядом был Вова. Утром он заправлял Боре кровать, а вечером приносил начищенные сапоги и ставил их у его кровати.
------------------------------------------------------------------------------------------------------
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
------------------------------------------------------------------------------------------------------Получив высокое звание ефрейтора, ко мне подошёл старшина Сухоруков. 'Почему ты без знаков различия?' - спросил он. 'Теперь ты всё-таки командир', - с улыбкой сказал он мне, протянув две тоненькие красные ленточки. 'Давай, пришивай на погоны, сейчас ты должен выглядеть как командир отделения', - повторил старшина.
После вечерней проверки я пошел в комнату отдыха. Там я хотел пришить знаки различия на гимнастерку и парадный мундир. Я надеялся, что близкие увидят меня в новых погонах на фотографии. По пути я встретил сержанта Саранцева с солдатом. Солдат, шедший рядом, постоянно забегал к сержанту, заглядывая ему в глаза с глубоким почтением.ё
Войдя в комнату, я начал работать. Аккуратно вставил аккумуляторные пластины в погоны, стремясь добиться идеальной ровности погон ряда без перекосов. Результат превзошел мои ожидания.
Закончив дела, я пошел в казарму. Вдруг передо мной возник солдат, который недавно сопровождал сержанта Саранцева. Он быстро скользнул взглядом по мне, словно хотел пройти мимо. Но, поравнявшись, неожиданно схватил меня за погон и, оторвав его с моего плеча, бросился к дверям сушилки, где висели солдатские шинели.
Ошеломлённый наглостью, я бросился за ним, но он уже успел скрыться за рядами вешалок. Пытаясь его догнать, я оказался под грудой одежды, когда конструкция вешалок обрушилась и накрыла нас обоих.
Выбравшись из-под этой груды шинелей, я увидел, как этот боец настойчиво лезет под них, сжимая в руке мой оторванный погон. Он явно не собирался его возвращать. После моего удара солдат разжал кулак, и я забрал свой, но уже сильно испорченный погон. Пока я разглядывал свой погон, боец сбежал в неизвестном направлении.
Вдруг появился сержант Саранцев. Он стоял передо мной в одних кальсонах и без рубашки. От него ощутимо пахло алкоголем.
Ты знаешь, сказал мне сержант, мы тебя изобьём толпой. Я подошёл к нему вплотную и, глядя ему в глаза, сказал: 'Ты, Саранцев, вообще никто. Если хочешь избить меня, выбирай любое время или день, и я с лёгкостью тебя отделаю'. Затем добавил: 'Мы решим это один на один, на кулаках'. После этих слов сержант Саранцев сразу же ушёл.
На следующий день меня вызвал капитан Шкодюк и отчитал за избиение солдата Гилёва. 'Зачем ты это сделал? Теперь ты командир, должен писать рапорты, а не применять силу. Будь как сержант Саранцев', - сказал он. 'Чтобы это было в последний раз', - добавил. 'И ещё, в погоны нельзя вшивать аккумуляторные пластины, это против устава', - повторил капитан.
Писать докладные не хотелось, но и спорить с командиром роты я не стал. Я заметил, что у сержанта Саранцева погоны и форма не соответствуют уставу. Однако я решил не настаивать на этом.
На следующий день я завершил работу над пришиванием погон, следуя своему плану, добавив новые вставки. Перед тем как повести строй в столовую, я доложил капитану о готовности. На этот раз капитан Шкодюк, не задавая назидательных вопросов, отметил, что знаки различия пришиты аккуратно.
Вскоре подошли выходные дни, и замполит объявил о боксёрских поединках в части. Каждому предложили выбрать: выйти на ринг или стать зрителем. Участники могли сами выбрать соперников, и я с радостью согласился. Мне выпало сражаться с Харитоновым, который пришёл в часть на год раньше меня. В роте его звали Портосом. Сержант Саранцев был судьёй, хотя сам не участвовал. Он внимательно следил за Портосом, то подходил ближе, жестикулируя, то отскакивал в сторону. Портос, опустив голову, одобрительно кивал, наблюдая за жестами Саранцева и слушая его указания.
В один из дней натянули канаты на импровизированной арене. Все солдаты собрались, чтобы бесплатно посмотреть на бой.
Мы с Портосом стояли в противоположных углах ринга - так решил жребий. Раздался гонг, и начался наш поединок.
Портос рванулся в центр ринга и стал кружить, нанося удары по воздуху. То отступал, то притворялся, будто собирается атаковать. Каждый раз выбрасывал прямые джебы передо мной, заставляя кружиться в танце бокса то вправо, то влево.
Ждать его ударов я не стал. Атаковал сразу, используя обе руки, резко усилив боковые удары и ломая его защиту и волю к сопротивлению. У Портоса не оставалось шансов. Получив несколько сильных ударов, он быстро нырнул под канаты, убегая, на ходу срывая с себя перчатки и спрятался между двухъярусными солдатскими кроватями.
Сержант Саранцев и его сторонники громкими криками выразили недовольство. 'Это несправедливо! - кричали они. - Он дрался нечестно, это была уличная драка!' Я искал Портоса взглядом и заметил его голову вдали между кроватями. Он уже бвл без перчаток перчатки, которые сержант Саранцев так старательно надевал на него.
В этот момент на ринг вышел старшина Сухоруков. Подняв мою руку, он спросил: 'Желающие есть?' Недовольные тут же замолчали.
В армии я заметил, что многие мои ровесники и сослуживцы злоупотребляли алкоголем, а некоторые страдали от зависимости. В нашем солдатском магазине можно было купить водку и зубровку без проблем, если были деньги. Но особенно меня поразило, что даже совсем молодые ребята пили тройной одеколон и огуречный лосьон.
Они прятались в уличный туалет, где быстро выпивали пенящуюся жидкость, запивая её водой. Пустые флаконы выбрасывали прямо там, где в глубине нечистот скапливалось множество разных бутылочек от парфюмерии.
Однако людей с алкогольной зависимостью было немного, по крайней мере, в моем отделении таких не встречалось.