В конце мая 1969 года меня вызвали в военкомат. Отправляясь туда, я чувствовал, что начинается новый этап моей жизни.
Комиссаром в нашем военкомате был подполковник по фамилии Промах. Будучи в этом чине, он производил впечатление неотёсанного горлопана-солдафона. Порой, выбегая из кабинета, он громко орал на молодых призывников, оскорбляя их. Такое поведение сразу с первых минут отбивало у многих желание служить в армии.
Но в этот самый день в фойе военного комиссариата нас встретил знакомый улыбчивый старшина. Его ярко-рыжие волосы и румяное лицо уже с порога поднимали настроение.Он был жизнерадостным и доброжелательным человеком, в отличие от военкома Промаха.
'Ну наконец-то пришёл, - сказал он мне с порога. - А то мы заждались тебя одного'. И он сразу прямо с порога объяснил, как правильно вести себя в дороге и каким маршрутом добраться до места отправки на службу.
И, бросив на меня взгляд, старшина сказал: 'В этой группе ты будешь старшим'. Затем он протянул мне папку с документами и добавил: 'Когда доберётесь, передадите тому, кто вас встретит'.
На подготовку к отправке у нас оставался только один день. Сборы проходили на железнодорожной станции Асбест. Оттуда нужно было отправиться до станции Егоршино.
На перроне вокзала в Асбесте нас, новобранцев, было трое. Провожающих собралось гораздо больше, и среди них немало пьяных.
Это приводило к небольшим конфликтам. Я старался не участвовать в драках, потому что хотел поскорее пойти в армию, а не попасть в отделение милиции.
Попрощавшись с близкими, я сел в поезд и, взглянув в затуманенное окно, увидел трёх девушек, с которыми подружился до армии. Они относились ко мне как к своему парню, но ни одна из них не пробудила во мне чувств. Я задумался: может, лучше было бы, если бы они не ждали меня.
И вот поезд медленно отошёл от станции, увозя нас вдаль. Помахав на прощание из окон вагона нашим близким друзьям и подругам, которые остались на перроне. Вечером, без каких-либо происшествий, мы прибыли в Егоршино. Неподалёку от вокзала находились временные казармы, куда мы добрались за несколько минут. Именно там нам предстояло провести какое-то время до нашего следующего этапа службы.
Несмотря на первый день лета, погода не радовала теплом. Временные казармы без окон и дверей выглядели неуютно. Вместо стекол были старые фанерные щиты, едва защищавшие от ветра. Тепла не ожидалось, и деревья не торопились зеленеть.Войдя внутрь здания, я увидел деревянные нары, на которых нам предстояло провести время до следующей отправки к месту службы.Новобранцы, следующие за нами, тоже искали свободные места на двухъярусных нарах. Многие из них были пьяны, некоторые едва стояли на ногах.
После бессонной ночи в казарму пришёл проверяющий. Мы неровным строем отправились на завтрак. Столовая встретила нас серым и унылым видом: столы и лавки были тусклыми. Есть сразу не хотелось. Суп оказался водянистым и безвкусным. На второе подали сухое филе хека, но только из хвостов. Рыба скрипела на зубах, как резина. Напиток был тёмной жижей под названием какао. Мы не знали, сколько здесь пробудем, поэтому ели то, что предложили.
Новые группы новобранцев, прибывшие из разных районов Свердловской области, шумно перемещались по территории и собирались в небольшие группы. Многие из них были пьяны и в толпе своих земляков иногда проявляли агрессию к одиночкам или небольшим компаниям таких же новичков.
Лежа на нарах с другом, мы обсуждали планы. Вдруг к нам подбежал невысокий парень с пьяными глазами и фиксой на зубе. 'Дай денег!' - закричал он. Я спокойно, с улыбкой ответил, что деньги у нас есть, но сейчас нам самим они нужнее.
Мгновенно отбежав, он крикнул издалека: 'Скоро вернусь с ребятами, разберёмся с тобой'. Но так и не вернулся. Вокруг царила суета, гул, сложно было понять, где мы и что нас ждёт. Неопределённость и тревожная атмосфера давили. Внезапно на соседних нарах поднялась возня. Поднявшись, я увидел, что у одного из новичков начался эпилептический приступ. Люди рядом старались удерживать его на боку, чтобы он не захлебнулся собственными выделениями. Кто-то крикнул: 'Не переворачивайте его на спину!' Вскоре пришли те, кто знал, как действовать, и быстро увели его под руки. Мы его больше не видели, вероятно, отправили домой.
После завтрака мы пошли на обед в столовую. Уже не надеясь на вкусные блюда, я услышал, как кто-то сказал: 'Идём в рыгаловку'. В столовой всё было как обычно: каша на воде и мутный напиток, который почему-то называли чаем.
Вернувшись в казарму, мы заметили новых новобранцев. Затем вошёл командир и зачитал фамилии тех, кто должен был построиться. Среди них был и я. Выйдя из казармы, нам приказали встать в две шеренги. Один из новобранцев, который знал больше остальных, сообщил, что за нами приехал покупатель и сегодня мы отправляемся к месту службы.
Услышав слово 'покупатель', я вспомнил сцену из романа Гарриет Бичер-Стоу 'Хижины дяди Тома'. Все сразу заметили человека в военной форме - это и был тот самый покупатель, который искал новобранцев. Его решительный голос наполнил нас надеждой и дал понять, что наша судьба скоро решится. Этим загадочным 'покупателем' оказался старшина Иван Иванович Сухоруков.
Проверив всех по списку, Сухоруков громко спросил: 'Есть вопросы?' Несколько солдат одновременно поинтересовались, куда нас отправят служить. Широко растянувшись в улыбке и показав свои крупные прокуренные зубы, старшина ответил: 'Именно этого вопроса я и ждал'. Его ответ был краток и, как мне показалось, заранее подготовлен: 'Мы отправимся туда, где всегда тепло, где только солнце, где цветут яблоневые сады и каждая палка обвита виноградной лозой'. Затем, нахмурив брови, он добавил: 'Вам всем повезло'.
После паузы старшина с тем же хмурым лицом предупредил: 'Но если кто-то нарушит правила или попробует достать спиртное во время перерывов, наказание будет строгим'.
Закончив свой красочно-сказочный рассказ о яблоневых садах, старшина Сухоруков замолчал. А вся наша разношёрстная компания разразилась криками 'ура!' и радостными восклицаниями, как нам повезло. Кто-то поинтересовался: 'А есть ли там море и далеко ли до него?' Снова широко ощерившись, старшина ответил: 'Там, куда мы едем, целый океан'. И тут же отдал команду: 'Равняйсь! Смирно! Разговоры в строю прекратить! Шагом марш!' И мы снова двинулись в путь. Направились к тому же железнодорожному вокзалу, откуда только недавно прибыли. И вскоре, усевшись в поезд, который нас покатил в сторону ж/д станции Свердловска.
По прибытии на железнодорожный вокзал нас встретили три автобуса, которые быстро доставили нас в аэропорт Кольцово. Где уже ожидал самолёт ТУ-134, на котором, по словам старшины Сухорукого, нам предстояло отправиться в тёплые края.
Заняв свои места в самолёте, стюардесса попросила нас не волноваться и не перемещаться по салону без необходимости, особенно группами. Для многих из нас, включая меня, этот полёт был первым.
И вот наш самолёт взял курс на Братск. По приземлении и дозаправки мы сразу же отправились в Хабаровск на этом же воздушном судне. По прибытии в Хабаровск нам дали немного времени для отдыха перед следующей посадкой. И вот снова объявление стюардессы, что наш самолёт направляется в Магадан. Даже самые наивные ребята из уральских деревень начали осознавать: в Магадане их не ждут ни мягкий климат, ни морские пейзажи с виноградниками.
По прибытии в Магадан, нам сообщили, что для того, чтобы добраться до части, нужно пересесть на другой рейс. Никто больше не задавал вопросов. Все были измотаны долгим перелётом и потеряли интерес к будущему месту службы. Теперь их мысли были заняты лишь одним - как скорее добраться до пункта назначения.
Те, кто накануне злоупотребил алкоголем, начали приходить в себя уже во время полёта. У некоторых из них было особенно сильное похмелье, и, тихо шурша бумажными пакетами, предоставленными стюардессой, они издавали неприятные звуки. Однако теперь никто из них не мог облегчить своё состояние очередным глотком спиртного, как бы этого хотелось.
Наш самолёт снова поднялся в воздух, устремляясь к Чукотке. Мы направлялись в Анадырь - город, о котором многие из нас даже не знал.
После долгого и утомительного перелёта с пересадками мои ноги стали словно деревянные. Приходилось часто вставать и разминаться, чтобы не потерять подвижность. За иллюминатором тянулся однообразный пейзаж: острые скалы возвышались прямо под брюхом самолёта.
И вот посадка в аэропорту Анадыря. Спустившись на землю, нас снова выстроили в шеренгу. Совсем рядом возвышались невысокие сопки, покрытые снежными шапками. С них дул довольно холодный ветер, нехарактерный для июньского дня.
По прибытии в Анадырский аэропорт старшина Сухоруков изменился. Его голос стал более строгим, улыбка исчезла, и он начал жёстко отдавать приказы. Стало ясно, что время для шуток и воспоминаний о виноградниках прошло.
Старшина выглядел измотанным и явно страдал от похмелья. Я убедился в этом по ходу службы под его началом. В момент нашего прибытия его раздражали наши бесконечные вопросы и разговоры в строю. Он мечтал скорее передать дела подчинённым и отдохнуть.- Прекратить разговоры! - резко бросил он. - Сейчас идём в баню, затем в столовую, а после - в роту.И тут он скомандовал: 'Равняйсь! Смирно!' И наша рота новобранцев направился к бане.
По пути к бане мы заметили солдатские казармы в виде длинных бараков. На крыльце и вокруг одной из них стояли солдаты в удручающей форме: у некоторых она была грязной и засаленной, у других - с болтающимися бляхами на ремнях, свисающими прямо на прорехи штанов. Они больше походили на обычных слесарей или членов банды Махно, чем на военных. Ни один из них не был похож на Ивана Бровкина из всем известного фильма о его армейской службе.
Проходя мимо этого сборища, вдруг все услышали, как один из них громко крикнул: 'Ну, салаги, держитесь! Мы пахать на вас скоро будем!' Но никто не обратил на это внимания. Строй так же, как и шел, направился к невысокому зданию с вывеской 'Баня'.
В здании нас встретили сержанты из учебки и двое солдат, которых называли каптёрами. Они спокойно объяснили, куда идти и что делать, а затем отправились в моечную. После этого нас быстро подстригли и каждому выдали маленький кусочек нарезанного хозяйственного мыла.
Войдя в моечный зал, я увидел солдат с татуировками в виде цепей и орлов. Позже выяснилось, что некоторые из нас имели криминальное прошлое.
И тут я вспомнил военкома Промаха с Украины. Он унижал молодых призывников. Увидев моё дело, он разозлился и начал кричать, будто я отправляюсь не в армию, а в тюрьму.
'Ты поедешь к белым медведям', - заявил он. Сначала я подумал, что это шутка, но вскоре понял: он отправил меня на дальний север из-за десяти суток ареста. Те, у кого были татуировки, тоже имели небольшие тюремные сроки.
После бани мы вернулись в роту где нас ждал месяц карантина. Вскоре мы отправились в новый барак с вывеской 'Столовая'.
В конце барака мы заметили крупных крыс. Они сидели на задних лапах, напоминая больших кошек. Увидев нас, крысы не спеша исчезли в норах прогрызенных в полу.
На вопросы, почему бы не заделать дыры, сопровождающий ответил: 'Они появятся в другом месте'. 'А так мы хотя бы знаем, где они', - сказал это солдат, громко расхохотался.
Нас рассадили за столы по десять человек. Еда, посуда, ложки и половники уже стояли. Мне показалось, что посуда жирная и грязная, поэтому я не стал ужинать.
По возвращении в роту я с удовольствием доел пирожки, приготовленные мамой. Но на следующее утро к завтраку проголодался и съел всё, не глядя на жирные тарелки.
Новые командиры разъясняли нам и новые правила. Я быстро понял, что больше не принадлежу себе. За время карантина я узнал много новых слов. Если кто-то вызывал недовольство или не успевал, его спрашивали: 'Ты что, борзый?' Когда требовалось что-то принести, звучал приказ: 'Быстро, мухой!' Многие новички от страха и волнения суетливо спешили. В тот же день нам выдали военную форму. Надев её, я заметил, что форма сидела на мне слишком свободно.
Вечером после отбоя я мгновенно уснул. Проснувшись от команды 'подъём', я понял, что я уже не дома, а в армии. В шесть утра дневальный, а за ним другой голос громко выкрикивали: 'Рота, подъём!' Кто-то подсказывал, как быстро одеться. Сложно было понять, кто главный. Но было видно, что те, кто командовал, наслаждались процессом.
В первый день после подъёма сержанты наказали тех, кто медленно одевался или ошибался. Вечером провинившихся отправляли мыть полы, чистить туалеты или выполнять поручения дежурного.
На следующий день после подъема нас повели на зарядку. По команде мы побежали по длинному коридору. Возле открытых дверей стоял солдат-грузин, по фамилии Рухадзе. У него был крупный, изогнутый, как клюв горного орла, нос. В правой руке он держал солдатский ремень, намотанный на ладонь. Не теряя времени, Рухадзе хлестал им тех, кто, по его мнению, бежал слишком медленно. Было очевидно, что ему это доставляло удовольствие. Каждый, кого он бил, инстинктивно дергался от боли. Я успел проскочить мимо и избежать удара, но чувствовал, что скоро могу оказаться на их месте.
Размышлять об этом было нелегко, но я твёрдо решил: никто больше не унизит и не ударит меня. Я привык к подобным ситуациям и знал, как действовать. Ещё до армии, на улицах, я прошёл через свои 'хулиганские университеты', где часто приходилось защищать себя и друзей. С двенадцати лет я понял, что не могу рассчитывать на помощь окружающих, даже от тех, кто казался сильнее меня. В какой-то момент я осознал: в самых критических ситуациях те, кто казался мне сильным, проявляли трусость.
Однажды в детстве меня избили двое сверстников. Когда я вернулся домой, мать попросила отца: 'Разберись с ними'. Но тот ответил: 'Не пойду. Подожди, когда он подрастёт, то сам справится с теми, кто его обижает'.
К моменту службы в армии я уже завоевал уважение среди местной молодёжи, поскольку мог за себя постоять. Некоторые из хулиганов носили ножи, но часто не успевали их вытащить из-за моих быстрых боковых ударов. Частые уличные стычки нередко приводили к тому, что мои соперники становились моими друзьями. Всё потому, что после драки они начинали меня уважать. Внешне я выглядел хрупким: худощавый, с тонкой шеей и едва заметным пушком на лице. Однако первое же столкновение лишало уверенности тех, кто пытался меня обидеть.
После того как они теряли зубы, всё становилось ясно. Те, кто не знал об этом и пытался вести себя со мной как в детстве, вскоре жалели о своём поведении. Слухи обо мне быстро распространились по городу.
Вскоре у меня появились и поклонники моего уличного таланта. В знак уважения при встрече они всегда протягивали мне руку. А сблизившись со мной, многие приходили жаловаться на обидчиков.
Конечно, я пробовал алкоголь, чтобы соответствовать ожиданиям друзей. Но он не приносил мне удовольствия. Ни пиво, ни другие напитки не вызывали у меня положительных эмоций, а после их употребления я чувствовал себя некомфортно.
Спорт всегда привлекал меня, особенно борьба и подтягивания на турнике. Я с удовольствием помогал соседям колоть дрова. Когда лесовоз привозил берёзовые брёвна, я за несколько утренних занятий раскалывал распиленные чурки за три рубля.
В 17 лет мать привела меня на авторемонтный завод, где я стал учеником слесаря. Работая там, я отточил свои навыки. Мастер назначил меня на сборку двигателей ГАЗ-51, где я все дни проводил на конвейере, выкручивая шпильки из блока двигателя с помощью ключа-шпильковерта. Мой боковой удар стал особенно точным и сильным. Противники, пытавшиеся меня ударить, падали, не успев ничего понять.
Но самое важное понимание пришло ко мне позже. Я осознал, что страх - это худший враг в любом деле. Именно он часто мешает достичь победы.
В период карантина в армии я заметил, что некоторые наши новобранцы стремились укрепить свои позиции и утвердиться в коллективе. Между ними иногда возникали конфликты, которые порой доходили до уровня петушиных боёв. Меня, пришедшего с хулиганских улиц, это забавляло, но наблюдать за происходящим было увлекательно. Как человек, знакомый с уличными драками, я пока не замечал среди наших новобранцев стоящих бойцов.
Особенно мне запомнился один из новичков - Александр Макаров. Его внешность была несколько необычной, что сразу привлекала внимание: несмотря на русскую фамилию, у него были мелкие кудряшки. Это наводило на мысль о его кавказских корнях, что вскоре подтвердилось.
Его поведение было вызывающим. Он постоянно задирался и провоцировал конфликты. Если кто-то осмеливался дать ему отпор, он хватался за первый попавшийся предмет - за табуретку или что-то ещё. Многие, увидев это, отступали.
В период карантина я старался избегать общения с ним. Чаще всего мы находились с земляком, который впоследствии оказался в одной роте со мной. Как и многие другие новобранцы. Два года казались мне вечностью. Однако я понимал, что необходимо адаптироваться к армейской жизни и стать частью коллектива.
Прошла неделя, и время пролетело быстро. Наш командир собрал нас и спросил, кто хочет заняться стенгазетой. Иван Березовский, мой друг, который приехал вместе со мной, сразу же вызвался помочь. Я с радостью присоединился к нему, стараясь не отставать. Мы собрали все необходимые материалы и, устроившись в ленинской комнате, с воодушевлением приступили к работе.
Иван трудился над оформлением газеты, а я сидел рядом, наблюдая за ним и за солдатами, которые наводили порядок в казарме. Таская с грустными лицами ведра с водой и тряпками, отрабатывая наряды вне очереди за какие-то свои провинности. Я заметил, что молодые призывники выглядели почему-то растерянными и даже испуганными. Как вдруг раздался голос с кавказским акцентом. В комнату не вошел, а ворвался грузин Рухадзе, и мне стало ясно, почему ребята нервничали.
Войдя в комнату отдыха, Рухадзе вдруг снова выбежал в коридор. Громко отдавая приказы, он объяснял, как правильно мыть пол. Затем он снова заскакивал в комнату, продолжая раздавать указания новобранцам, которые с испугом что то ему отвечали. В очередной раз забежав обратно, Рухадзе ловко запрыгнул на гладильный стол. Поерзав на нём задом, чтобы устроиться поудобнее, он вытащил из нагрудного кармана 'Беломорканал'. Прикурив, он пристально посмотрел на нас. Его взгляд внезапно остановился на мне.
Я тоже не мог оторвать от него взгляд. Он был похож на пирата из какого-то фильма - не хватало только повязки на глазу и ножа за поясом. Довольно чёрная кожа, орлиный нос, белки глаз с синевой с его чёрными зрачками создавали зловещий образ.
Гимнастёрка плотно облегала его мускулистое тело, а голенища сапог врезались в накачанные икроножные мышцы. Сидя на гладильном столе и куря папиросу, Рухадзе играл со спичечным коробком. Остановив взгляд на мне, он спросил: 'Ты зачым тут сыдышь?' Я спокойно ответил, что мне поручили подготовить стенгазету. Но он не стал слушать и перебил меня: 'Закончышь рисоваль и пойдошь вон туда', - глядя прямо в глаза, сказал мне снова Рухадзе, указывая на место, где работали напуганные молодые солдаты.
Мне не давали наряд, - спокойно ответил я, подозревая, что он ошибается. Может, речь о солдатах, которые уже мыли полы? Но я начал понимать, что он включил главного, а его слова - это способ унизить меня и заставить мыть полы.
Он не дал мне и шанса высказаться. Его реакция на мои слова была молниеносной и крайне враждебной. Он резко бросил коробок спичек мне в лицо и вскочил со стола, молниеносно метнувшись ко мне, как хищник. Но я тут же мгновенно ответил ударом правой рукой в челюсть.
После моего удара он отлетел к противоположной стене. Его лицо выражало смесь страха и ужаса, все высокомерие исчезло. Как настоящий кавказский горец, он, раскинув руки и прижав ладони к поверхности стены, будто стоял на горной скале на её краю пропасти. Затем он так же стремительно исчез за дверью, как и появился, хотя я ожидал, что мы вступим в хороший обмен ударами.
Призывники, ставшие свидетелями этой сцены, замерли, сжимая в руках тряпки. Мой друг Иван, не теряя спокойствия, сказал: 'Сейчас Рухадзе кого-нибудь приведёт'.
Через несколько минут после инцидента с Рухадзе в дверях появился новобранец нашего призыва также с тряпкой в руке. Его лицо выражало испуг, похожее на выражение Пьеро из сказки 'Буратино'. Он тихо произнёс: 'Тебя зовут'.
'Кто?' - спросил я его. Он молча указал мне на дверь командира роты и тут же исчез. Я решил, что меня вызывает командир, но, войдя в комнату, увидел за столом командира роты сидящего Рухадзе. Лицо было искажено болью и злобой, а взгляд направлен на меня. Без лишних слов он произнес: 'Я твою маму имел'. Я тут же резко ответил, что его самого только что имел, и тут же добавил: 'Давай, вставай, решим всё один на один!'
'Ты занимаешься боксом?' - вдруг как ни в чём не бывало спросил он меня. Да, сказал я, хотя на самом деле никогда не занимался этим видом спорта.
И неожиданно для меня он спокойно и примирительно сказал: 'Пожалуйста, никому об этом не рассказывай, хорошо?' Я не стал отвечать и вышел из кабины, чтобы отправиться спать.
Его просьба тогда вызвала у меня недоумение. Однако я начал осознавать, что если бы рассказал об этом другим, это могло бы повредить его репутации среди сослуживцев. После инцидента с Рухадзе он перестал замечать меня. И уже больше он не появлялся у дверей с ремнём, где любил проводить утреннюю зарядку.
После месяца карантина нас направили на стажировку в различные роты к опытным военнослужащим, которые готовились к демобилизации.
Меня прикрепили стажироваться к невысокому улыбчивому парню по фамилии Медведев. После вечерней проверки, подойдя ко мне, он представился и протянул мне руку. Я впервые увидел старшего солдата таким дружелюбным лишенным всякого высокомерия. Он просто, без пафоса, спросил мое имя и предложил показать мне объекты, которые мне, как водителю, вскоре предстояло обслуживать.
На следующий день вместе с ним мы выдвинулись в автопарк, где была собрана вся техника нашего автобатальона. Он указал мне на старый самосвал ЗИЛ-ММЗ-585 и сказал: 'Вот это моя ласточка'. Я сразу же узнал для себя, что аккумулятор его машины не работал, и чтобы завести двигатель, нужно было использовать заводную ручку. Так началась моя работа, в которой я был и стажёром, и одновременно стартером.
На следующий день Медведев показал мне, как правильно держать заводную ручку. Он объяснил, что это важно для предотвращения травм пальцев при неправильной настройке зажигания. 'Если зажигание настроено неверно, - повторил он, - заводная ручка может вылететь и повредить кисть, даже сломать пальцы руки'. Я внимательно слушал и делал всё так, как он говорил, хотя раньше даже не задумывался об этом.
До армии я уже работал водителем и часто заводил ГАЗ-51 с ручного стартера. Это всегда доставляло мне радость и заряжало энергией.
Мой новый наставник, сержант Медведев, оказался позитивным человеком, и мы сразу нашли общий язык. Каждое утро я с удовольствием отправлялся к нему на стажировку, в отличие от некоторых старослужащих, которые считали себя важными и старались это показать.
На рабочих объектах он старался не глушить двигатель самосвала во время погрузки. Однако, если это всё же происходило, я был готов завести его в любой момент. Что у меня получалось на отлично. Залезая обратно в кабину, Медведев, смеясь, говорил мне: 'Ну ты даёшь, паря! Вроде с виду поджарый, а здорово это у тебя получается'.
Месяц стажировки пролетел незаметно, и после вечерней проверки ко мне подошёл старшина. Он сообщил, что завтра мне предоставят другой автомобиль для индивидуальной работы, но сначала его нужно будет отремонтировать, чтобы я мог выезжать на линию самостоятельно. Я был рад, что наконец получу возможность работать самостоятельно на своём транспорте.
После завтрака нас собрали в гараже. Механик подвел меня к машине, стоявшей у забора. Это был мой автомобиль, но сильно разбитый и уставший после долгих дорог по Чукотке. Колёса казались вросшими в землю, а фары словно упрекали меня своими тусклыми глазами.
Механик сказал, что машина неисправна и предложил заняться ремонтом самостоятельно. Если возникнут сложности, он посоветовал обратиться за помощью к опытным водителям. Постояв немного рядом со мной, он быстро ушел, крикнув издалека: 'Спроси, может, кто-то поможет?' Я растерялся, не зная, с чего начать.
Оставшись один на один со своей машиной, я вдруг услышал свист. Повернувшись, увидел солдата, лежащего крыле своего грузовика ЗИЛ-555, такого же, как и мой ЗИЛ. Всё его лицо было покрыто мазутной грязью и выглядело раздражённым. На его руках и одежде были видны следы автомобильного черного мазута.
После своего посвиста он напомнил мне Соловья-разбойника из фильма про Илью Муромца. Солдат лежал у открытого капота и сразу же без слов поманил меня пальцем, приглашая подойти. Его жест не сулил ничего хорошего, но для меня это не имело значения. Его высокомерие уже раздражало меня, но не вызвало страха или покорности. Я давно привык к подобным наездам и не боялся их.
Подойдя ближе, я увидел в его руках отвертку. Стало ясно, что он собирается замкнуть контакты бобины.Он бросил на меня мрачный взгляд, полный власти, и не попросил, а приказал завести двигатель его машины. - Ты что встал? - сказал он резко. - Вон заводная ручка, бери и крути.
Я был готов помочь, но его поведение начинало меня злить. Я понимал, что ситуация выходит из-под контроля и что он может пострадать, но не я.
В какой-то момент я вдруг понял смысл его наглого приказа завести машину. Вспомнил, что он видел, как я крутил ручку кривого стартера во время стажировки у моего наставника Медведева. И ему показалось, что так же точно я буду по его приказу работать на него.
К своему удивлению, я почувствовал непреодолимое желание продолжить эту игру. Чтобы подыграть ему, я не стал усложнять и без того сложную ситуацию, наивно полагая, что это лишь плод моего воображения.
Взявшись за стартер автомобиля, который уже был закреплён в храповике двигателя, я начал резко его вращать. Солдат, лежавший на крыле, полностью сосредоточился на работе под капотом. Он то подносил отвёртку к бобине, то убирал её, внимательно глядя в моторный отсек, словно в бездну галактики. Было очевидно, что он сам не до конца понимает, что делает.
Но все мои попытки завести двигатель его самосвала были тщетны. Однако солдат, казалось, не замечал моих стараний. Внезапно я почувствовал себя пленником, что ещё больше стало меня злить. Бесполезные действия выводили из себя, но я старался не показывать своего недовольства, убеждая себя, что помогаю ему. Глупая надежда на то, что сначала мы заведём его грузовик, затем мой, и станем друзьями, как с Медведевым, не покидала меня. Но двигатель самосвала оставался безмолвным. В конце концов я резко прекратил свои попытки оживить его машину.
Он не просто спросил, почему я не помогаю. Его голос звучал резко и требовательно: "Ты чего встал? Крути!" И сдвинув брови он снова приказал мне крутить заводную ручку. В тот момент я видел в нем жертву, возомнившую себя невесть кем. Я ждал, когда он нападет.
Я предложил завести обе машины - сначала его, потом мою. 'Дай мне отвёртку, - сказал я, - а ты крути. Я не намерен терять время'. Он разозлился на мою спокойную попытку объяснить ситуацию, а я разозлился на его высокомерие.
Его реакция была бурной. Он резко спрыгнул с крыла своей машины, схватил отвёртку и бросился ко мне. Но тут же рухнул у моих ног. Я не стал его добивать, хотя этого и хотелось. Не поднимаясь с колен и придя в себя, он быстро заполз под свою машину.
Позже я узнал, что это был боксёр Макшаков из Москвы, пришедший в армию на год раньше меня. Но тогда я даже не заметил его профессиональных движений.
После случившегося я забрался в кабину стоявшего рядом 'ЗИЛа' и задумался о своих действиях. Вдруг через окно двери появилось ещё одно наглое лицо. Оно громко и властно приказало мне что-то сделать: 'Эй, салабон, быстро найди сигарету для дембеля Васи!'
Прежде чем я успел понять, о какой сигарете идёт речь и кто такой Вася, незнакомец резко открыл дверцу кабины, схватил меня за рукав и вытащил наружу.Падая на землю я сделал всё что бы оказаться с верху.
Несмотря на то что он лежал подо мной, он не осознавал опасности и продолжал отдавать мне команды. Всё пытаясь выбраться из-под меня и продолжая угрожать мне, уже лёжа на спине. Но после первых же моих ударов он начал визжать, как поросёнок.
Я придержал его на земле ещё некоторое время нанёся несколько ударов по его лицу. Но когда он замолчал я отпустил его, так как в драке я не был кровожадным. И дал возможность ему сбежать.
Не успел я и глазом моргнуть, как ко мне уже приближалась группа из шести человек во главе с тем самым солдатом, побитым вторым по очереди. Подойдя на расстоянии двух-трех шагов, один из них, очевидно, самый авторитетный, спросил меня: 'Ты что, такой борзый?'
И, откинув набок голову с длинными кудрями, он посмотрел на меня с явным презрением, спросил меня: 'Зачем ты нашего парня так избил?'
С первых минут стало очевидно, что среди прибывших нет достойных соперников. Все 'заступники' стояли в ожидании, глядя на кудлатого с густой чёрной шевелюрой. Они жались к нему, не зная, как действовать дальше. А самый 'крутой' из них выглядел высокомерно. Было ясно, что он не собирается драться со мной. Его цель - лишь покрасоваться.
Да нет, я не борзый, спокойным тоном ответил я кудлатому. Но один на один с любым из вас готов хоть сейчас. А кинетесь толпой, то буду решать по ситуации. Повторил я снова, не моргнув глазом, при этом сразу заметив растерянность в глазах кудлатого.
И вдруг один из стоящих рядом, светловолосый сутулый, с торчащими лопатками и сплюснутой головой, словно у цыплёнка табака, поджаренного где-то под гнётом, обратился к кудлатому: 'Ну давай, Боря'.
Но Боря не спешил. Однако плоскоголовый не отставал и взял всё в свои руки. Он снова провокаторским тоном произнёс: 'Ну что ты, Боря? Мы поможем, если что'.
С первых минут общения с Борей стало ясно, что он не представляет угрозы. Его глаза выдавали это особенно: он напоминал заботливого волка-отца из мультфильма 'Волк и телёнок'. Волк в мультфильме похитил телёнка, чтобы съесть, но вместо этого откармливал и полюбил его как сына. Так же и Боря смотрел на меня мягко, без агрессии. У него были длинные густые чёрные ресницы и волнистые волосы, спадающие на лоб, из-под которых виднелись большие добрые глаза, похожие на глаза маленького телёнка, которого вырастил волк. Эти глаза не выглядели воинственными, а скорее принадлежали актёру, а не бойцу. Было ясно, что он хочет ограничиться словами и произвести впечатление на меня и своих друзей.
Но плоскоголовый провокатор Попков не унимался, ему, как я понял, хотелось крови. Сразу после того как Боря не пошёл у него на поводу, он обратился к солдату, которому я навалял вторым. И плоскоголовый как бы по-дружески стал давать ему указания: 'Ну что, Савел, давай бей его, мы же все тут рядом с тобой'. При этом указывая на меня. 'Не бойся, Савел, мы поможем тебе', - не отставал плоскоголовый от Савела.
И вдруг, который только что вырывался из моих рук, лежа в грязной луже, и визжал, как поросёнок, теперь шагнул ко мне. Отступив на полшага и не теряя из виду остальных, я резко повернулся к Савелу. Наши взгляды встретились, в его глазах я увидел животный страх. Он тут же, мгновенно отпрянув назад, выкрикнул в свою дружескую ему толпу: 'Да ну его на х-й!' Было очевидно, что от моих ударов его лицо пылало, и он явно не хотел повторения. Те, кто пришел разобраться со мной, тоже поняли, что Савёл не готов к бою, так как уже получил хороший запомнив боль.
И вдруг плоскоголовый снова закричал: 'Макшак, а кто тебя? Это тоже он, что ли?', указав на меня рукой. И я увидел, как из-под машины появился тот самый солдат, который недавно пытался заставить меня крутить стартер. И о котором я уже подзабыл после истории с Савелом.
'Да', - тихо произнёс Макшаков, словно жалуясь. Плоскоголовый Попков негодовал, он явно хотел разобраться со мной с помощью других. И это меня стало раздражать, и вдруг я вспомнил, где видел эту плоскую человеческую голову.
Внезапно мне показалось, что Попков - это инопланетянин, которых я видел на картинках. Его худое, бледное тело с тонкими длинными руками напоминало скелет. Но в нём было столько злобы и энергии, что он был готов расправиться со мной, но только с чужой помощью.
Таких людей, как Попков, я встречал и на гражданке. Они незаметны, но очень опасны. Ещё в детстве я сталкивался с этим. Но когда они видели, что кто-то становится значимым, они тут же появлялись рядом и называли себя лучшими друзьями.
Внезапно, как гром среди ясного неба, появился дембель Вася. Громко, но не подходя близко, он издали крикнул всей стоящей куче солдат: 'Что вы там застряли?' Затем, повысив голос, властно спросил: 'Савел, где моя сигарета? Ты чо долго еще будешь её искать?'
И тут снова плоскоголовый Попков завопил из толпы в ответ на вопрос Васи: 'Вася, да тут один наглый салага избил наших двоих ребят!' Невозмутимый Вася, оставаясь на ногах, представлявших собой одно большое колесо, и ростом чуть больше метра, тут же отдал приказ: 'Передайте ему, что за это он будет пахать на полах до самого моего дембеля!' Затем, неуклюже развернувшись на своих ногах колесом, куда то укатился прочь.
Оставшись в одиночестве, шестерки дембеля Васи разошлись по своим делам с недовольным видом. А я направился к своей машине, с которой еще не успел познакомиться поближе, если не считать ее грустных фар-глазниц.
Наконец-то наступило время обеда, и нас строем повели в столовую. После столовой я снова вернулся в гараж, чтобы продолжить работу над автомобилем. Однако, к моему удивлению, мне не смогли или не захотели помочь. Пришлось ждать до конца рабочего дня, когда нас снова отправят в столовую, а затем в казарму.
Вечером, вернувшись по прибытии в роту, ко мне сразу же подошел сержант Саранцев, старший по службе меня на год года и почему-то лет на шесть по возрасту. Было заметно, что он ждал меня с нетерпением. Подойдя ближе, сержант повторил заезженную стандартную фразу старослужащих: 'Ты что, такой борзый?' Спросил он меня. Ничего ему ответив, я молча глядя на него, ожидая дальнейших действий. После паузы сержант ушёл, бросив напоследок: 'Ну смотри, салага, служба у тебя будет непростой'.
С первых дней службы я обратил внимание на этого невысокого сержанта. Он держался высокомерно как со мной, так и с другими солдатами, призванными в одно время. По словам сослуживцев, Саранцев пытался уклониться от службы, но в итоге оказался в армии.
Его кожа имела ярко-красный цвет, покрывая тело от шеи до самых пят. Он носил тёмную офицерскую форму, которая висела на его узких покатых плечах. Сержант всегда старался выглядеть важным, делая свой голос более хриплым при разговоре, при этом выгибая вперед свою выпуклую колышком куриную грудку. Но его ноги тридцать пятого размера с тонкими икрами болтались в сапогах, как пестики в колокольчиках. На маленьких красных ладонях виднелись мелкие шишечки. Возможно, именно эти физические особенности развили в нём зависть и стремление доминировать над окружающими.
Сержант был человеком с большими амбициями и часто вмешивался в беседы солдат, когда те просто отдыхали в кругу друзей. Его хриплый голос раздавался в каждом углу казармы, при этом наполненный наставлениями и указаниями.
Когда солдаты шли на работу или в столовую, он всегда находил повод посмеяться или подшутить над кем-либо, в очередной раз показывая своё превосходство над кем-либо. При этом его никогда не видели ни с гаечными ключами в гараже, ни лежащим под машиной во время ремонта.
Вскоре после разговора с сержантом в казарме прозвучала команда на построение. Вся рота выстроилась в коридоре для переклички перед отбоем. Перекличку проводил старшина Полонец - высокий, подтянутый и всегда трезвый. При его появлении солдаты притихали и начинали шептаться.
Проведя перекличку, старшина дал команду нарядчикам выйти из строя. Несколько человек вышли вперёд. Ко мне тут же вплотную подошёл сержант Саранцев и тихо прошипел: 'А ты что стоишь? Выходи тоже, у тебя наказание за драку!' 'За что?' - спросил я. Сержант выпучил глаза: 'За драку на производстве!' Я вышел и встал рядом с наказуемыми.
После поверки и выхода из строя наказуемых старшина Полонец подходил к каждому по очереди, чтобы узнать, за какие именно провинности они получили наряды. После ответа солдата нарушителя отправляли к дежурному по роте, где тот каждому из них распределял задания на какую-либо работу. Когда подошла моя очередь, я спокойно сказал: 'За драку'. Старшина переспросил, и я повторил. 'Зайди ко мне в кабинет', - сказал он мне.
В кабинете я изложил события в точности так, как они происходили. Не стал следовать версии сержанта Саранцева. Я рассказал старшине, как помогал завести машину и почему не пошел искать сигарету для дембеля Васи.
Склонив голову над столом и внимательно меня выслушав, старшина Полонец сказал: 'Позови сержанта Саранцева'. Я открыл дверь, чтобы позвать сержанта, и случайно ударил его дверью. Он стоял прямо за ней и слушал наш разговор.
Позови этих двоих, приказал старшина сержанту Саранцеву. Когда они вошли, он взглянул на них, рассмеялся и спросил: 'Это ты их так отделал? Молодец!' Затем, снова улыбаясь, обратился к пострадавшим: 'Наконец-то вы столкнулись с трудностями. Не все же начинают службу с поиска сигарет'. Взглянув на сержанта Саранцева, добавил: 'Всех троих - на мытьё полов. Распредели их по разным местам. А то он снова им вломит!'
Выйдя из кабинета старшины, я подошёл к сержанту и спросил, что нужно сделать. На его лице читалось недовольство, и я переспросил. Он молча показал объём работы и собирался уйти. 'Где Макшаков и Савелков?' - спросил я. 'Им не положено', - ответил он. Постояв у ведра с тряпкой, я сказал: 'Нам дали наряд всем троим. Один я полы мыть не буду'. Сержант ничего не ответил и молча ушёл. Я убрал ведро и пошёл спать. Через неделю после происшествия старшина Полонец во время вечерней проверки громко сказал: 'Ефрейтор Давыдов, выйти из строя!' Все начали искать ефрейтора, включая меня. Старшина посмотрел на меня и сказал: 'Да, это ты. Выходи вперёд'. Он объявил, что назначает меня командиром отделения из девяти призывников. Затем старшина вручил мне список с их фамилиями.
На следующий день меня вызвал командир роты капитан Шкодюк, у которого среди солдат была кличка Мокша. Он попросил меня по возможности не прибегать к силе и сразу обращаться к нему с рапортом, если возникнет необходимость.
Через два дня ко мне подошёл солдат с комсомольским значком на груди. 'Ты Давыдов?' - спросил он. 'Да', - ответил я. 'А я Иванов, секретарь комсомольской организации нашей роты', - сказал он. 'Пошли в Ленинскую комнату'. По дороге он поинтересовался, состою ли я в комсомоле. И, получив от меня отрицательный ответ, он сказал: 'Как командиру тебе обязательно нужно вступить в наши ряды'.
Получив моё согласие, тут же продиктовал, как правильно написать заявление. Затем, сняв с плеча фотоаппарат, пригласил меня выйти на улицу к новенькому автомобилю ЗИЛ-555.- Встань на бампер и открой капот, - сказал он мне. - Опусти одну руку под капот, как будто ремонтируешь автомобиль, а другой держись за его край. И главное, выразительней и шире улыбайся в объектив моего фотоаппарата и ещё старайся не моргать.
Вскоре моя фотография появилась на доске почёта в ленинской комнате. Под ней значилось: 'Комсомолец и участник боевой и политической подготовки ефрейтор Давыдов В.В. выполняет план на 120%'. Через несколько дней старшина Сухоруков перед строем на моей груди прикрутил значок ударника коммунистического труда и прикрепил комсомольский значок.
После этого случая меня, как и сержанта Саранцева, стали назначать дежурным по роте. Теперь я так же, как и он, поднимал роту на утренний подъём, водил солдат на работу и в столовую. За мелкие проступки меня уже не могли наказать внеочередными нарядами. Те, кто был в конфликте со мной, при встрече отводили взгляд или, заметив издалека, меняли маршрут. Плоскоголовый интриган Попков вообще старался не попадаться мне на глаза или, увидев меня, опускал голову, проходил мимо.
Некоторые молодые солдаты, как и я, подходили и рассказывали, что их тоже обижают. Другие просто спрашивали: 'Ты боксёр?' или 'Я понял, ты бьёшь прямо'. Я не подтверждал и не опровергал их предположения, а только улыбался.
Однажды, идя с проверкой по территории автопарка, я увидел своего земляка Вову Глухова, который увлечённо стирал носки и трусы Бори Кудлатого. Сидя на корточках у таза с водой, Вова с удовольствием намыливал плавки Кудлатого Бори. Мне показалось, что он делает это с особой радостью и нежностью. Аккуратно доставая носки из воды, Вова то поворачивал их, разглядывая с разных сторон, то снова с нежностью опускал в тазик. Казалось, ещё немного - и он начнёт их целовать.
Подойдя ближе к Вове Глухову, я спросил: 'Ты боишься кудлатого Бори?' Он, радостно улыбаясь, ответил: 'Нет, Боря очень хороший человек. Он уважает меня, сам мне об этом говорил'. В его словах чувствовалась искренность и теплота, и было очевидно, что Вова тоже положительно относится к Боре.
Неожиданно я предложил Вове: 'Давай я выброшу этот тазик с трусами'. Но от этих слов Вова недоумённо посмотрел на меня и, схватив тазик, бросился бежать, спасая имущество Бори Кудлатого.
Вечером после отбоя ко мне подошел Кудлатый. И с улыбкой попросил не запрещать Вове Глухову стирать его трусы и носки. 'Ты знаешь, - сказал мне Боря, - не все такие, как ты, и каждый сам решает по-своему, как ему жить'. Он отметил, что я - отличный парень, который может за себя постоять, а вот Вова другой, и ему нравится быть шестёркой, и главное, сказал мне Боря, его не исправить.
К вечеру по команде 'Рота, стройся!' я заметил, что Кудлатый и Вова Глухов, стоявшие рядом, выглядели довольными. Хотя они и не были одного роста, это не мешало им. Оба ждали мою команду направится в столовую на ужин.
Вскоре я окончательно убедился в их неразлучности: Боря и Вова всегда были вместе. Утром Вова заправлял Боре постель, а вечером приносил начищенные сапоги, которые ставил рядом с кроватью, и аккуратно клал на тумбочку гимнастерку с обновленным подворотничком.
В какой-то момент, наблюдая за происходящим, я осознал, что у каждого из нас свои пути и что мы все уникальны.
------------------------------------------------------------------------------------------------------
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
------------------------------------------------------------------------------------------------------