Ураган бушевал не снаружи, а внутри. Он чувствовал себя переполненным сосудом - тяжелым, густым, где на дне годами оседали крупицы безысходности, упреков, невысказанных обид, стылых взглядов, предательств и оскорбительных фраз. И вот сосуд взболтали. Все, что лежало внизу, всплыло разом: мутное, острое, едкое и пахучее. Сна не было - сплошное бренчание и визг взорвавшейся памяти. "А помнишь?.." - голос упрямо звучал в голове, показывая, напоминая, унося с собой. Он не мог ему сопротивляться: потоки памяти были слишком сильны. Воспоминания беспощадно несли его, словно водоворот, - без остановок, без права на передышку. Перед глазами мелькали сцены: старые ссоры, слова, сказанные в сердцах, и те, что так и не были произнесены.
Память взбудоражила фантазию, почти неотличимую от реальности. Больше всего его терзали упущенные возможности. Как все могло сложиться, если бы его не предали, не подставили, не оставили в стороне... Если бы он знал ту самую правду, что открылась лишь спустя годы. Он звонил, требовал встреч, устраивал разборы прошлых ошибок. Все могло быть по-другому, но ему помешали. Больше всех досталось матери: "Как же ты могла меня бросить?"
Это было похоже на оползень, срывающийся с горы, - тяжелый, неукротимый, сметающий все на своем пути. Внизу, там, где когда‑то стояли крепкие стены его связей - с друзьями, семьей, коллегами, - теперь зияло одиночество. Все было смято, перевернуто, снесено. Связи, которые он выстраивал годами, теперь лежали разрушенной грудой обломков.
Внутренний вихрь не стихал даже тогда, когда он уже понимал: его несет, и спасения нет. Он кричал про себя: "Хватит!", но поток не слушал. Ему было страшно от содеянного, но он по инерции продолжал высказываться, перемешивать, перемалывать, не оставляя ничего нетронутым.
И вдруг - тишина. Резкая, оглушающая. Не та, что бывает перед бурей, а та, что приходит после кульминации и усталости. Все замерло. Пустота: работа потеряна, брак разрушен, дружба разорвана. Он остался один: телефон молчал, полки шкафов опустели, на столе стоял пластиковый лоток с готовой едой из магазина. Неделя... месяц... год...
Когда опустел банковский счет, квартира заросла пылью, а одежда износилась, он бродил по городу и смотрел на витрины. Остановился перед одной из них и замер. На помосте, в окружении учеников, сидел гончар и укрощал огромный кусок глины. Его сильные руки с вздутыми венами ваяли напольную вазу витиеватой формы. Ученики завороженно следили за мастером, он тоже следил, сам не понимая, как оказался внутри мастерской.
Очнулся уже ночью, когда администратор сказала, что пора закрываться. Он сник: "Я еще не закончил". И услышал в ответ: "Продолжите утром". Простая фраза дала надежду на будущее, которого еще сегодня утром не было.
Он вернулся - сначала в мастерскую, потом к семье и друзьям. Самое сложное объяснение ждало его с матерью. Ее грустная улыбка и одобряющие слова тяжким грузом легли на сердце. Сразу после их примирения ему неожиданно предложили работу. Но чего‑то не хватало: внутри свербело и тяготило. Страх не отпускал: а вдруг его снова прорвет?
В один из пятничных вечеров в гончарную мастерскую вернулся старичок, который все лето пролежал в кардиологии. Веселый и беззаботный старик сразу ему понравился: легкий на подъем, по‑детски добрый, любитель историй, бередящих душу. Они столкнулись в крохотной кухне, где старик сидел, прижавшись спиной к печке‑буржуйке.
- Вот все знают о судьбе Иисуса Христа, но почти никто не говорит о Лазаре, которого он воскресил, - голос старика лился знакомым бархатом, будто он много лет озвучивал фильмы. - А ведь после воскресения он никогда не улыбался, про смех и говорить не стоит. Представьте, что он увидел в преисподней: жуть, стоны, крики и плач. Его тело смердело - он ведь четыре дня пролежал в душной пещере. Смерть пришла за ним еще до того, как воскрес Христос. В преисподней находились все: и праведники, и грешники.
Он понял, что тема смеха затронута не случайно: так старик намекал на то, что новичок никогда не улыбается.
- Но один раз он все же рассмеялся! Знаете, когда? - он покачал головой, и старик продолжил: - Когда увидел, как на базаре воришка украл глиняный кувшин. И стал повторять: "Глина украла глину". - Старик залился заразительным смехом. - У нас такая же ситуация! Глина лепит глину!
Эта простая фраза заставила его улыбнуться. А ведь и правда! Каждый раз, разминая глиняный брусок, он вспоминал эти слова и снова улыбался: "Глина лепит глину". Когда эта мысль укоренилась, ему захотелось понять больше: зачем он пришел в этот мир? Как устроено мироздание? Почему в душе все еще живет тоска?
С этим вопросом он обратился к старику, а тот, улыбаясь своей детской улыбкой, ответил:
- Все просто. Твоя душа тоскует по Богу. Она знает, что ты здесь в гостях, а потом пойдешь домой, к Создателю. Душа скучает, вот и все.
Заливистый смех заполнил мастерскую. А когда все стихло, он скатился по стене на пол и закрыл голову руками. "Душа скучает по Богу..." Так все просто. А он за год одиночества искал ответ в медитациях, мантрах, путешествиях по местам "силы", перелопатил груду книг, философских трактатов, изучал древние обычаи. И оказалось, что все куда проще: душа тоскует по Богу. Она томится в темнице - ее заперли в теле, затуманили разум пустыми доктринами и заставили собирать рассыпанные крошки, заманивая секретами для избранных, тайными сообществами, комфортом и наслаждением, которое больше истощает, чем удовлетворяет.
Выходя из гончарной мастерской в тот вечер, он поднял воротник пальто и быстро зашагал в сторону церкви. Мысли, роившиеся в голове, смущали и пугали, но он упрямо шел туда, где частенько бывал веселый старик. В храме было тихо и пусто: люди расходились после богослужения. Пахло воском и медом. Трещали свечи. В углу плакала женщина, прижимая к груди обессиленного ребенка. Он встал в центре и посмотрел наверх. Под куполом храма он увидел знакомый образ - и его снова прорвало.
Слезы лились сплошным потоком, очищая сердце от многолетних непрощенных обид, от фантазий о том, как могло быть, но никогда не будет, от претензий к жизни, которая в последние годы не радовала, а лишь страшила. Когда слезы высохли, ему полегчало. Будто сердце - не то, что качает литры крови, а то, что скрыто еще глубже, - вдруг разжали, и дали глубоко вздохнуть.