Сд-15. Сочинения господина Гроздина
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
Сочинения господина Гроздина
Слава. Каждый имеет о ней свое собственное суждение. Для кого-то это орден на ленте и встреча с военным оркестром на вокзале. Для иного статья в научном журнале, в которой он открывает и описывает некий новейший атом. Прочим достаточно слухов и сплетен в обществе об их похождениях, и чтобы гуляющие в воскресенье по Невскому перешептывались, тайком на них показывая. Петр Петрович полагал, что славой можно считать обстоятельства, когда ты в книжной лавке Свешникова спрашиваешь сочинения господина Гроздина, и приказчик тут же указывает тебе на полку, где выстроились в ряд небольшие, однако солидные томики в коленкоровых переплетах. Ты берешь в руки один, потом другой и недоумеваешь:
- Позвольте, милейший, но где же его последний роман "Полуденный выстрел"?
- Прошу прощения, нынче же все проданы-с. На будущей неделе доставят новую партию, и, можете не сомневаться, я для вас отложу экземпляр, - ответит вам услужливый малый, и вы с некоторой разочарованностью покинете магазин.
Конечно, такая картина пока существовала более в фантазиях Петра Петровича. Однако, как бы то ни было прискорбно для хозяев и редакторов литературных журналов, в свои тридцать два года Петр Петрович Гроздин уже не мог наслаждаться только лишь запахом типографской краски от страниц, на коих печатались его опусы. Вот и сейчас перед уже не так мало известным писателем расхаживал по своему кабинету один из упомянутых редакторов и в ответ на просьбу о скромной выплате произносил обычную в таких случаях душеспасительную речь.
- Петр Петрович, драгоценнейший! Вы не можете не сознавать, что в ваши руки я вручаю судьбу и репутацию журнала!
- Однако же я бы предпочел, чтобы вы мне вручили что-то более осязаемое, скажем, рублей триста, - посмел возразить циничный сочинитель.
- Вы, голубчик, не обижайтесь, но как же можно платить за то, чего еще нет? Никто и никогда не работал с авторами на таких условиях. Издатели ничего похожего не позволяли даже сэру Вальтеру Скотту, а я без колебаний отказал бы самому месье Александру Дюма, заявись он ко мне с подобным предложением. Ведь это уму не постижимо! Я печатаю начало романа, в то время, как о том, что будет в его финале, сам автор не имеет ни малейшего представления! - Порфирий Михайлович Нежинский, редактор "Северных огней", наконец прервал свой забег от окна к двери и обратно, промокнул платком лоб, пристально посмотрел на Петра Петровича и снова зашагал по кабинету с неутомимостью маятника.
Петр Петрович тяжело вздохнул и подумал, что без более чем солидного аванса господа Скотт и Дюма ни о каких "Северных огнях" и слышать ничего не пожелали бы. А простак Гроздин вот так, за здорово живешь, отдал этому господину плоды трудов своих за все минувшее после нынешнего Рождества время. Но ничего-ничего, через три недели настанет пора готовить к печати новый номер, и тогда Петр Петрович уже не будет таким дураком. Пятьсот рублей, не меньше! За меньшую сумму ни господин Нежинский, ни читатели "Северных огней" не узнают, почему капитан Гаршин не стал стрелять в зловещего незнакомца, а главное, кому было адресовано письмо Марии Леблан и в чьи руки оно попало.
Петр Петрович сам не заметил, как на его губах появилась мечтательная улыбка, вдруг заставившая редактора сбиться с шага и снова потянуть из кармана носовой платок.
Неизвестно за какие заслуги воспетый поэтами свинцовый цвет столичного неба, на востоке, мало-помалу начал сменяться грифельно-серым. На Литейном и Невском уже зажглись электрические фонари. Там же, где освещение было доверено газу и керосину, в этот час город начинал погружаться в стылые, сырые сумерки.
На мостовую Петр Петрович шагнул степенно, не торопясь, что объяснялось отнюдь не осознанием собственной значимости или, упаси бог, величия. Очки на его носу в душном вагоне запотели, а теперь на улице сразу покрылись изморозью. Вожатый ударил в колокол, конка тронулась, и Петр Петрович поспешил добраться до панели, при том отнюдь не по ошибке по кратчайшей прямой устремился не к своему дому, а на противоположную сторону улицы, только лишь для того, чтобы в нынешнем незрячем состоянии побыстрее оказаться в безопасности и не угодить под копыта.
Четверть минуты спустя, поднявшись на крыльцо незнакомой парадной, Петр Петрович наконец сдернул очки со своего лица, и в следующий же миг кто-то тронул его за локоть.
- Господин-а-это-для-вас! - протараторил посыльный мальчишка, держа в руках белый почтовый конверт.
Без очков личность в точности не разглядишь, но, конечно же, это был мальчишка-посыльный. Кто же еще? Впрочем, довольно рослый, лишь на голову ниже его самого. Петр Петрович близоруко сощурил свои обезоруженные глаза, так и этак повертел конверт, хотя знал, что без очков ни адреса, ни имени адресата ему не прочесть. Да и как прочесть, когда ни того, ни другого на мелованной гладкой бумаге нет вовсе.
- А позволь... - начал было он, но тут же обнаружил, что малец исчез, будто растворился в морозной мартовской дымке. Петр Петрович хмыкнул, достал носовой платок и, не выпуская из рук загадочное послание, принялся протирать стекла очков. В следующую минуту мир вокруг него вновь приобрел привычные очертания.
Привычный вид имел и тот молодой человек, что теперь спешил к Петру Петровичу. Казалось, самого писателя он не замечал, устремив взгляд лишь на белый прямоугольник письма его руках. Нет, на сей раз это был не посыльный. Очки на безусом бледном лице рекомендовали юношу не хуже студенческой фуражки, съехавшей на лоб.
- Это ошибка! Этот письмо не для вас! - сдавленно воскликнул или же срываясь на крик зашипел незнакомец.
- Отчего же вы так думаете? - поинтересовался Петр Петрович.
- Это мне... это я должен был получить! - Незнакомец угрюмо, будто бык на арене, уставился на письмо. Наверное, по-настоящему сумасшедшим блеск в его глазах было бы назвать несколько опрометчиво, тем не менее в какой-то момент молодой человек ринулся вперед, вытягивая руку и растопырив пальцы. - Отдайте! - взревел "студент" дрожащим от напряжения голосом. Однако бесцеремонность и даже откровенно хамская грубость юнца возымели на Петра Петровича неожиданное действие. Он, как заправский тореадор, взмахнул конвертом словно плащом, и, когда "разъяренный бык" пролетел мимо, надменно окинул взглядом щуплую фигуру "студента", криво усмехнулся, сунул чуть измятое письмо в карман и зашагал домой, благо надо было всего лишь перейти улицу.
Дребезжание дверного звонка прогнало остатки сна. Петр Петрович сел на кровати. На стене строгий "Беккер" по-немецки педантично отмерял мгновения, и не без укора давал понять, что Морфею пора бы уже и честь знать. Без четверти десять - для человека, живущего своим трудом, время вовсе не раннее. Накинув халат и нащупав ногами домашние туфли, Петр Петрович не то вздохнул, не то зевнул и пошел открывать.
В это было невозможно поверить, но на пороге стоял его хороший знакомый Антон Мартынович Савин. Антон Мартынович, артиллерийский капитан в отставке, был трудами своего покойного отца избавлен от забот о хлебе насущном, жил с процентов от родительского капитала и прилагал немалые усилия, чтобы слыть азартнейшим игроком и разгульным пьяницей (на самом деле от сих пороков не страдающим, а, вернее, напротив, приобретающим от них пользу и удовольствие). Петр Петрович еще раз обернулся на часы. Все правильно, без четверти десять.
- Не ожидал? - верно оценил капитан взгляд своего приятеля на часы. - Я подумал, что ты уже все равно поднялся. Прости, что не угадал.
- Да... - Петр Петрович неопределенно махнул рукой. - То есть, ты прав. Мне нынче еще в "Коммерческий листок" заглянуть надобно, так что пора уже...
- Я не задержу тебя, - Антон Мартынович по-хозяйски прошел в комнату. - Собирайся, пойдем выпьем кофею, тогда и домой отправлюсь. Мы ведь сегодня за картами засиделись, сам видишь до каких пор. Всю ночь ждал, а удачи так и не было. Хорошо, в вист играли, если с головой, да хоть бы и без удачи, в вист, брат, много не проиграешь, а иначе бы и без штанов мог бы к тебе заявиться.
- Постой, Антон Мартынович, так может тебе денег на извозчика...
- Но-но, брат! Ты меня не обижай. Играли тут рядом, по-соседству, у Егора Моисеевича. На улицу утром вышел, а извозчики - шельмы, будто вымерли. Ну я и подумал... Ого! А это еще что?
Петр Петрович уже надевший брюки выглянул из-за ширмы и застал своего приятеля держащим в руках четвертушку белого картона.
"Милостивый государь!
Настоящим вы приглашаетесь на прием к господину Арталесу Демжи.
Сей прием состоится завтра в восемь часов пополудни, по адресу..." - было с безупречной аккуратностью выведено на открытке. Вот и все, что скрывал загадочный конверт.
Карточка по-прежнему лежала на письменном столе, откуда ее и подхватил беспардонный утренний визитер.
- Пожалуй, что так, - Петр Петрович приложил к сорочке шелковый галстук и утвердительно кивнул своему отражению в зеркале. Обернувшись, он застал своего приятеля, таким же неподвижно застывшим, будто изображающим фигуру из детской игры, все с тем же приглашением в руке и удивленными широко раскрытыми глазами. - Это... - Петр Петрович поморщился, - это, вернее всего, глупая случайность, неожиданная и мало что значащая.
- Случайность? - отмер утренний гость. - И с каких это пор? Впрочем, ты говоришь, приглашение для тебя ничего не значит? Тогда отдай его мне. Ты человек занятой, когда тебе по приемам ходить? Ладно-ладно, не хочешь так отдать, продай. Я тебе за него пятьдесят рублей дам! - Антон Мартынович выхватил портмоне и принялся ощупывать его отделения и карманы. - Завтра же, вот на этот стол тебе "серенькую" положу. Не веришь? Богом клянусь!
- Отчего же не верю? Верю. Только я вот подумал, а вдруг это знак какой-то, или что-то в таком же роде, фатум, предопределенность... - Откровенно говоря, Петр Петрович просто представить себе не мог, как его приятель так просто расстанется с деньгами, которым и взяться-то до первого числа неоткуда.
- Фатум? Хм, может, он самый и есть. А говорил, незначащая случайность.
Игрок и гуляка определенно знал что-то такое об этом господине, как его... об Арталесе Демжи. Имя чудное, из турок, что ли? Да, знал, но расспрашивать его не хотелось. Во-первых, наплетет с три короба, а потом опять пристанет, чтоб отдал ему это треклятое приглашение. У кого бы разузнать об этом турецком господине? Однако же пока надо побыстрей отделаться от Антона Мартыновича, а значит, отыскать ему извозчика до Коломны, а это Петру Петровичу встанет уж никак не меньше, чем целковый.
- Петр Петрович, вы со своими заметками, как всегда, вовремя. - Помощник редактора "Коммерческого листка" в задумчивости постучал по столу карандашом. - Все не возьму, сами понимаете, у нас только одна полоса, но это вот совсем неплохо, - газетчик перехватил карандаш и отчеркнул абзац в рукописи. - Коллежский секретарь Б. вчера вечером, возвращаясь домой со службы, подвергся грабительскому нападению... Лучше - смертельно опасному грабительскому нападению. - Пришедший в движение карандаш вставил несколько слов. - Неизвестный в одном из темных и безлюдных переулков, угрожая ножом, потребовал от чиновника расстаться с деньгами и обручальным кольцом, бывшем у того на пальце. От неожиданности и нервного напряжения несостоявшийся потерпевший невероятно громко чихнул, и этот оглушительный звук так напугал грабителя, что оный злоумышленник бросил оружие и бежал с чрезвычайной поспешностью, очевидно, приняв громоподобный чих господина Б. за револьверный выстрел.
- Все не возьмете, да, конечно, Николай Федорович, отлично вас понимаю. Тогда позвольте спросить прямо, - сверкнул стеклами очков Петр Петрович. - Что вам подойдет, и на какую сумму я могу рассчитывать?
Газетчик деловито кивнул и принялся перебирать листы рукописи.
- Это возьму, потом про мадемуазель Х, что получила несколько ушибов при падении, бросившись в канал с моста, позабыв о времени года. О художнике неплохо. О выжившем самоубийце, вот эту про пари, потом про разбитое окно и... еще вот эти две. Восемь заметок. Как мы с вами договаривались, за каждую по три рубля. Итого... хорошо, давайте для ровного счета двадцать пять рублей. Можете в кассе получить, сейчас я записку напишу.
- Двадцать пять, так двадцать пять, - покорился Петр Петрович. Дело было сделано. Однако двадцать пять рублей - деньги совсем небольшие. Может быть, и стоило продать то странное приглашение? Впрочем, какое там продать. Обещанные пятьдесят рублей получить с такого гуся, как Антон Мартынович, стало бы задачей не из легких. Кстати, приглашение... раз уж вспомнилось...
- Вот, возьмите, - Николай Федорович бросил карандаш на стол и протянул писателю неказистый "вексель".
Петр Петрович принял из рук помощника редактора записку о выплате скромного гонорара и будто бы мимоходом спросил:
- Николай Федорович, скажите, та статейка об этом иностранце, как же его, об Арталесе Демжи, кто ее написал? Хотелось бы, знаете ли, из первых рук узнать, что это за человек?
- О ком? Нет, Петр Петрович, это вы, верно, перепутали, у нас о господине Демжи никто не писал. Хотя мысль интересная. Однако же, как вы справедливо заметили, надобно, чтобы материал был из первых рук. Только в том-то и беда, господин сей живет, что тот затворник.
- Николай Федорович, а ежели, например, я напишу о нем, скажем, по рублю за строку заплатите?
- Вы напишете? Нет, при всем к вам уважении, Петр Петрович, такой материал я не возьму. Тут, знаете ли, одним лишь вымыслом обойтись никак не выйдет. Слишком уж серьезные фигуры может затронуть ваша фантазия. Мне понадобятся самые достоверные сведения. Да-с, именно так.
- Будут вам самые достоверные, достоверней не придумаешь. У меня, некоторым образом, есть приглашение на прием к интересующему вас господину, и в то же время имеется небольшое затруднение - я совершенно ничего не знаю о господине Демжи.
- Значит, говорите, приглашение. - Газетчик снова схватил со стола карандаш и покрутил его, зажав меж пальцев. - Нет, по рублю не дам, а копеек по сорок...
- Мне за само приглашение сто рублей давали, - слегка приврал Петр Петрович. - Как же меньше рубля за строку? Никак меньше рубля не получается. Соглашайтесь, и будет вам материал.
- Хорошо, семьдесят копеек, но чтобы всю правду, как на суде под присягой!
- Рубль, Николай Федорович, и я обещаю писать правду, и только правду. И еще, я ведь обмолвился о своем затруднении. Просветите меня, к кому я иду, что там за общество соберется, о чем может пойти речь? Кто он такой, этот господин Демжи? И, надеюсь, я не пожалею, что пошел на этот прием? Там, на собраниях человеческие жертвоприношения не практикуют, надеюсь?
- Если бы практиковали, я бы, пожалуй, и полтора рубля вам заплатил. Ладно, пусть будет рубль. Впрочем, знаете что, милейший Петр Петрович, лучше бы и в самом деле обойтись без каких бы то ни было скандальных подробностей. Уж больно важные персоны бывают на тех приемах. Кстати, вы, верно, слышали о спиритических сеансах, что проводились в доме у Марии Александровны, баронессы фон Рюгге? Нет? Не важно. Теперь, по слухам, после общения с господином Демжи, баронесса уже не решается беспокоить души умерших.
- Отчего же?
Газетчик развел руками.
- Если вам выпадет случай выяснить причину, то и я, и наши читатели будем весьма рады о ней прочесть в мельчайших подробностях.
- Да, понимаю вас, уже только в этом определенно видна интрига, - усмехнулся Петр Петрович. - Но, черт побери! Николай Федорович, откуда вообще он взялся, этот загадочный господин? С чего вдруг ему пришло в голову переехать к нам, сюда, в Петербург?
- Откуда же мне знать? Можете спросить об этом у околоточного, или, если подвернется случай, у самого господина Демжи.
"Надо было все-таки уступить это приглашение Антону Мартыновичу, пускай бы и в долг. А деньги... что ж, деньги получить с того возможно, только время выбрать нужно удачно", - подумал Петр Петрович и поднялся со стула, чтобы распрощаться. На сегодня с делами было покончено. То есть как покончено, теперь следовало где-то пообедать и возвращаться домой. Пообедать сообразно своему нынешнему бюджету можно было и в низках, а дома, дома его ждали перо и едва початая стопа писчей бумаги. Его ждал роман, за который ему было обещано ни много ни мало четыре тысячи рублей.
- Да вот же он! На крыше! - воскликнул Поль.
Капитан Гаршин распахнул окно, револьвер со взведенным курком будто бы по волшебству оказался в его руке, ствол смотрел точно в спину фигуре в развевающемся на ветру темном плаще. Незнакомец ловко скользнул к краю по мокрой от дождя черепице, словно акробат в цирке ступил на узкий карниз, дотянулся до водосточной трубы... Капитан и сейчас без труда достал бы его из своего "Веблея", но отчего-то медлил. Спустя несколько мгновений, когда ноги беглеца, обутые в мягкие сапоги, коснулись земли, незнакомец глянул на капитана из мрака капюшона своего плаща, отвесил нерешительному стрелку шутовской поклон и скрылся за углом дома. Гаршин только вздохнул, осторожно щелкнул курком и сунул оружие в карман пальто.
- Как-нибудь в другой раз, - проворчал он.
- Ну что же вы, Николя, - разочарованно покачал головой Поль.
- Рано, еще только четверть пятого, выстрелом я бы разбудил весь квартал.
Поль снова качнул своими тщательно завитыми и уложенными в модную прическу кудрями.
- Хорошо, Николя, в одном я с вами готов согласиться: любопытствующий субъект, так резво скачущий по крышам, мог быть свидетелем убийства, но не убийцей. Запоры на окнах весьма надежны, а выставить стекла снаружи у этого ловкача не имелось никакой возможности. И возвращаясь к тому, с чего начали, перед нами по-прежнему стоит тот же вопрос: кто и как мог убить господина барона, если комната была заперта изнутри ключом, а стилет самым загадочным образом исчез с места преступления? Потайной ход? Однако эта захудалая гостиница не имеет ничего общего со старинным замком. Мы, конечно, можем попытаться отодвинуть этот шкаф...
Капитан, похоже, не слушал Поля. Он еще раз обошел вокруг мертвого барона, сощурился, разглядывая рану над жилетным карманом покойного. "Точно в печень", - отметил он про себя. Поль умолк и сейчас наблюдал за своим другом. А когда тот поднял с пола увесистый сундучок с распахнутой крышкой, видимо, брошенный здесь убийцей и грабителем, Поль не удержался и нервно облизал вдруг высохшие губы. Почему убийца был грабителем? Теперь это стало ясно. Несколько крупных бриллиантов старинной неброской огранки лежали тут же, на полу, утонув в ворсе ковра. Не иначе, убийца спешил и нервничал, извлекая сокровища. Тут же на ковре валялся всевозможный старинный хлам: растрескавшиеся глиняные таблички, какие-то перья и нечто рассыпавшееся уже в совершенный прах. Гаршин склонился над ковром, затем заглянул под стол, там, незамеченный Полем, лежал перстень. Кровавой каплей сверкнул его рубин, а сбоку, на причудливой витой накладке кольца, неразличимая в полумраке, чернела тонкая вязь, сплетенная из букв. Ничего из рассыпавшегося содержимого капитан трогать не стал, вместо этого подхватил с пола лишь сам ларец.
Поставив сундучок на стол, капитан покрутил его перед собой, не обращая внимания на царапины, что оставляла на столешнице тяжелая, обитая металлом вещь. Попробовал закрыть крышку. Та поддавалась с трудом. Тогда он принялся ощупывать и с величайшей внимательностью осматривать резные узоры стенок сундучка.
- Знаете, мой друг, - наконец вымолвил капитан, - думаю, мне известно, как погиб господин барон. Вместе с тем, меня теперь беспокоит другой вопрос. А именно как сей ларец попал в руки барона?
- Ну, как же... Ведь покойный был известным знатоком старины...
- В данном случае, - капитан позволил себе коротко усмехнуться, - барон показал себя недостаточно знающим. Смотрите. - Гаршин с натугой закрыл крышку сундучка. Замок сухо щелкнул. - Осторожно, друг мой, отойдите немного в сторону. - Капитан тоже сделал полшага назад от стола, протянул руку и нажал на рычаг замка.
Тонкое лезвие вершков шести в длину с леденящим душу шелестом выметнулось из стенки у основания ларца. Всего на долю мгновения. Появилось и тут же исчезло в недрах проклятого сундучка. Это было подобно стремительному выпаду опытного бретёра. Глаз едва мог заметить движение клинка, тем не менее рана оказалась смертельной.
- Николя, если все прояснилось, не стоит ли нам теперь обо этом сообщить инспектору Буше?
- Дорогой Поль, неужели вы надеетесь застать его в полицейском управление в такой час?
- Нет, конечно. Инспектор живет совсем рядом, в четырех кварталах отсюда. Мне понадобится не более получаса...
- Я пойду с вами. Не спорьте. Ведь у вас нет револьвера? - Гаршин подмигнул Полю.
Через несколько минут, когда друзья покинули обиталище барона и, направляясь к дому инспектора, сворачивали за угол, капитан не удержался и осторожно оглянулся. Его быстрый взгляд успел разглядеть в предрассветных сумерках, как знакомая тень исчезла в дверях только что покинутого им дома. Капитан Гаршин улыбнулся и поспешил вслед за приятелем.
Голова раскалывалась, знакомое ощущение, вот только Петр Петрович мог поклясться, что вчера вечером он не выпил ни капли. Память... С памятью тоже все было не слава богу. Он помнил темную парадную лестницу, потом комнату с большим круглым столом под лампой с желтым абажуром, самого господина Демжи, то есть Шукрешти. Так он просил себя называть. Оказалось, это, хоть и не буквально, означает "сведущий" на каком-то древнем языке. Шукрешти - среднего роста, смуглый, с аккуратной кудрявой бородкой и черными глазами, не карими, действительно черными, во всяком случае, в свете его желтой лампы они были именно такими. Седина пробивается в густых бровях и бороде, череп же его гол и угловат. Петр Петрович сразу решил, что именно так должен выглядеть пресловутый дядюшка из Магриба.
Всего, вместе с "дядюшкой", собралось человек семь или восемь. Поразительно, но лиц гостей, приглашенных в дом господина Демжи, Петр Петрович теперь как ни старался, вспомнить не мог. И так же не смог бы нынче утром сказать, о чем говорили эти люди. Хотя о чем-то они точно говорили со "сведущим". И только одно лицо стояло перед глазами писателя. Каким-то совершенно невероятным образом она была там, в комнате, за столом под лампой, очерчивающей неяркий желтый круг прямо перед ними. Чтобы позволить разглядеть свое лицо, сидящему надо было слегка податься вперед... Эстель де Мартини. Героиня его романа. То есть, конечно, он не знал эту девушку, но свою Эстель представлял именно такой! Черные как смоль волосы. Глаза то серые, а порой пронзительно зеленые, той изумительной формы, какой на открытках художники одаривают одних только восточных красавиц. Лицо же отнюдь не смуглое, с редкими и мелкими веснушками по щекам. Петру Петровичу вот уже полтора месяца это лицо было исключительно хорошо знакомо. Совсем чуть-чуть вздернутый кверху носик. Нежный, милый подбородок, что в любую минуту может стать упрямым и твердым. Губы... Это была его Эстель де Мартини. Но...
Черт, черт, черт! Мысли об обещанной статье совершенно вылетели у него из головы. И что он теперь мог написать о господине Демжи? Впрочем, можно попробовать кое-что вспомнить. В конце концов, неужели его фантазия не способна заполнить те белые пятна на карте вчерашнего вечера, что образовались благодаря столь неожиданной встрече с Эстель? И можно ли его сумбурные впечатления отнести только лишь на счет этой встречи? Нет. Не такой уж он болван. Это гимназисту или хотя бы тому студентику впору потерять голову от неожиданной встречи с предметом своих мечтаний... С предметом мечтаний? Что это значит? Неужели он... Да нет же! Да и кто она вообще такая?
К тому же теперь-то он вспомнил о том, что гости господина Демжи по правилам, что установил сам хозяин, не представляются ни друг другу, ни ему самому. На самом деле трудно поверить в то, что Шукрешти не знает людей, которых сам пригласил. Однако же он говорит, что к нему приходят лишь те, чьи нити он смог разглядеть в ткани будущего, а суета их настоящего совершенно неинтересна сведущему. Наверное, это должно польстить его гостям. Раз они отмечены в будущем, значит... Как утверждает Шукрешти, это совсем ничего не значит, и о будущем своих гостей он неизменно отказывается говорить, утверждая, что сие не имеет смысла, ибо понять сказанное, или же, вернее, предсказанное человек не в состоянии. Ведь мы не можем судить даже о прошлом, каждый раз иначе толкуя уже сбывшееся. А будущее...
Хорошо, допустим, напустить философического дыма, не слишком переврав "сведущего", я сумею, по рублю-то за строку. Как там... "Нет добра и нет зла. И нет в мире двух сил, что противостоят друг другу. Есть сила и слабость, решительность и неуверенность, устремление и желание покоя, есть Архасана и есть Надоль, и каждое рождает противное себе, сохраняя бесконечность мира..." Но факты... Николай Федорович потребует именно их, ему ведь совершенно все равно, какого цвета абажур в гостиной Шукрешти. И опять этот дверной звонок!
Глянув на свое отражение в зеркале, Петр Петрович попытался пригладить волосы и поплелся открывать.
На сей раз пришел сосед. В квартире этажом выше жил Андрей Аркадьевич Стекольников, еще довольно молодой человек, служивший по жандармскому ведомству в чине поручика. Ответив на приветствие, Петр Петрович сжал виски руками и взмолился:
- Андрей Аркадьевич, если бы вы не зашли ко мне, то, пожалуй, я бы и сам поднялся к вам тот час же. Скажите на милость, не будет ли у вас дома хинина? Проклятая мигрень совсем замучила. И с чего она вдруг ко мне привязалась?
- Нет-нет, вам хинин не поможет. Петр Петрович, подождите минуточку, я сейчас... - И сосед поспешил подняться к себе. Как обещал, через минуту он вернулся и протянул страдальцу аптекарский бумажный пакетик. - Вот, возьмите, выпейте порошок. Это новейшее германское средство - аспирин.
Еще минуту или две спустя Петр Петрович распростерся в кресле, а его гость с тревогой вглядывался в лицо писателя, сам устроившись на стуле напротив.
- Сейчас, и четверти часа не пройдет, как вы себя почувствуете совершенно здоровым. Смею вас уверить. На себе испытал, и уже не раз.
- Андрей Аркадьевич, душевное вам спасибо, дорогой! - нашел в себе силы улыбнуться Петр Петрович. - Но однако же позвольте узнать о цели вашего визита.
- Эм-м... - сосед замялся, еще раз глянул на писателя, оценивая его болезненное состояние, и все же решился. - Петр Петрович, не буду с вами лукавить, я пришел поговорить с вами о вашем вчерашнем посещении дома господина Демжи.
- Вот как! - Брови Петра Петровича взлетели вверх.
- Да, не скрою, дело это касается моей службы, однако же пришел я к вам по-соседски. По-приятельски, не как государственный служащий, хотел бы вас предостеречь от того, чтобы вы связывались с этим делом.
- Но с каким делом? Отчего же вы решили, что я... хм... с ним связываюсь? - Петр Петрович наклонил голову вправо, потом влево и почувствовал, что волшебный германский аспирин положительно начал действовать. - Неужели вы считаете, что я могу попасть под влияние этого проповедника, и...
- Нет-нет, что вы! - Андрей Аркадьевич даже рукой взмахнул. - Вы человек несомненно далекий от мистики и прочих духовных практик. Я хотел предупредить вас совершенно о другой стороне дела. Я, как вы понимаете, не могу не знать о том, что вы широко сотрудничаете со всякого рода газетами и журналами. Как мне кажется, вы и отправились на прием для того, чтобы после описать увиденное, а возможно, и снабдить эти ваши наблюдения соответствующими комментариями.
- Андрей Аркадьевич, вы, как мне кажется, тоже не склонны воспринимать серьезно учение господина Демжи. Или я ошибаюсь?
- Не ошибаетесь. Мне по долгу службы предписано быть материалистом. Предупредить же вас, Петр Петрович, я бы хотел относительно тех людей, что собираются на таких приемах. Иной раз у господина Демжи бывают значительные особы, и вот о них я бы попросил вас не распространяться. При том в особенности печатным образом. Вы меня понимаете?
Петр Петрович хмыкнул и задумался. Уж относительно личностей гостей Шукрешти поручик может быть совершенно уверен. Петр Петрович так и не вспомнил ни одного лица. А девушка... Кто она такая? Кстати, Андрей Аркадьевич сам, вероятно, посвящен в некоторые тайны этих собраний, раз уж так настаивает на их неразглашении.
- Хорошо, вот вам мое слово, Андрей Аркадьевич, все что соберусь опубликовать, я прежде покажу вам. И никаких имен, в этом можете быть уверены. Но...
- Но? - Сосед усмехнулся в свои щегольские усы. - Вы намерены выставить мне условия?
- Нет, не условия, - мягко возразил Петр Петрович. - Я хотел бы просить вас рассказать, или даже подсказать мне то, о чем, по-вашему, следовало бы написать. Да-да, я понимаю, как раз по-вашему было бы лучше вообще ничего не писать по этому поводу. Но вы же понимаете, это мой хлеб, в конце концов, я уже обещал... Если же говорить о личностях... Уж не знаю, насколько эту барышню можно считать личностью значительной, но в ней я узнал... Только не смейтесь. Узнал героиню своего нового романа.
- Не знаю, о ком вы говорите, но это, вероятно, ваше воображение постаралось... Или же просто ваше, г-м... впечатление от этой особы оказалось настолько сильным...
Петр Петрович вдруг вскочил с кресла, подхватил со стола первый выпуск "Северных огней" за нынешний год, раскрыл журнал, пролистнул несколько страниц и протянул Андрею Аркадьевичу.
- Вот здесь, третий абзац, прочтите.
Все еще улыбаясь, тот взял в руки номер журнала и пробежал глазами несколько строк. Улыбка на лице поручика сменилось выражением озадаченности. Он еще раз внимательно прочел место отчеркнутое ногтем Петра Петровича. Затем Андрей Аркадьевич глянул на обложку журнала, потом принялся искать, где и когда был отпечатан номер. Видя эту картину, Петр Петрович, сперва победно глянувший на жандарма, несколько сник.
- Да, это действительно удивляет, - наконец признался Андрей Аркадьевич. - Поразительно точное описание... И вы раньше не были знакомы с мадемуазель Вранович?
- Нет, не был. Хотя фамилия мне кажется знакомой. В прошлом году в газетах писали о смерти генерала Врановича. Чем-то этот генерал был знаменит, но вот чем? Убей Бог, не помню. Андрей Аркадьевич, еще раз вам клянусь и обещаю, что ничего о ней писать не буду, но скажите мне, кто она такая, эта героиня моего романа?
- Петр Петрович, ваше обещание я запомню, будьте покойны. Об Анне Сергеевне Вранович... Хорошо, я вам расскажу о ней, но только для того, чтобы вы сами не принялись наводить справки. Да, действительно, дело, к которому я некоторым образом имею отношение по службе, связано со смертью генерал-лейтенанта Сергея Федоровича Врановича. Долгое время он служил в Туркестане, потом был с миссиями в Персии и в Индии. Анна Сергеевна, как вы догадываетесь, его дочь. То есть он признал ее своей дочерью, уже выйдя в отставку, незадолго до своей смерти, после того как почила его жена. Анна Сергеевна с самых малых лет воспитывалась в частном пансионе в Вене, потом жила в Берлине и Париже, приезжала в Санкт-Петербург. Собственно, потому у жандармского управления и возник к ней интерес. Однако поспешу вас уверить, предположение о причастности мадемуазель Вранович к шпионской деятельности никоим образом не подтвердилось. А смерть генерала по всем признакам была естественной. Хотя дело еще не закрыто, но все идет к тому. В то же время вы должны понимать, дорогой Петр Петрович, насколько важно сейчас не поддаться ажитации и не дать повода для неуместных и лишних слухов.
- Это понятно, но, Андрей Аркадьевич, скажите, при чем здесь господин Демжи?
- Скажу вам одно: предположительно, господин Демжи ранее был знаком с генералом Врановичем. И на этом все. Петр Петрович, мы ведь с вами договорились?
- Да-да, конечно. - Петр Петрович несколько раз решительно кивнул. - Но вы сейчас рассказали мне то, о чем я не буду писать. Никаких упоминаний о генерале Врановиче и его дочери в газеты не просочится, это я вам обещаю. Но о чем же мне стоит написать, чтобы заработать обещанный гонорар?
- Ну, даже не знаю...
- Андрей Аркадьевич, я же вижу, вы посвящены в то, что творится у господина Демжи. Так скажите, а что произошло у него с Марией Александровной фон Рюгге?
- С кем? С Марией Александровной? - Поручик удивленно приподнял бровь, а затем улыбнулся. - Да, это может позабавить читателя, - согласился он. - Дело в том, что баронесса фон Рюгге считалась одним из сильнейших медиумов столицы. И на приеме у господина Демжи, куда она буквально напросилась, Шукрешти сказал ей, что духи умерших просто не имеют никакого представления о будущем. Более того, потревоженный дух всегда пребывает в дурном настроении и склонен ко лжи или прямым оскорблениям. И это только потому что не может причинить живым никакого физического вреда.
Баронесса принялась спорить, на что господин Демжи подвел ее к зеркалу и спросил, кого из умерших баронесса хотела бы увидеть? Мария Александровна не нашлась, что сказать. Тогда господин Демжи предложил ей вызвать дух Чингисхана, после чего что-то такое сделал, уж извините, я не знаю, что именно, и в на миг затуманившемся зеркале возник образ старика в монгольских одеждах, по виду, говорят, совершенно похожего на знаменитого Темучжина. Говорят, старик тот страшно ругался на своем древнем языке и сверкал глазами, а господин Демжи переводил сказанное не на шутку разбушевавшимся духом. Когда упавшей в обморок баронессе поднесли нюхательную соль, она очнулась, но еще сутки не могла произнести ни слова. После чего с ее спиритическими сеансами было покончено.
Рассказав еще несколько подобных, хотя и менее забавных анекдотов, Андрей Аркадьевич, видимо, решил, что дело сделано и принялся прощаться с писателем. Напоследок, уже встав со стула, он будто бы случайно обнаружил в своих руках выпуск "Северных огней".
- Петр Петрович, вы же дадите мне почитать свой роман? А то, признаться, мне совестно, я ведь любитель полистать что-нибудь этакое, а ваших произведений до сих пор... Однако же я решительно намерен исправить такое положение.
- Конечно, Андрей Аркадьевич, берите. Мне даже любопытно, вдруг вы узнаете еще кого-нибудь, кто проходит по этому вашему делу. Но учтите, здесь лишь начало. Продолжение и конец романа можно будет прочесть во втором и третьем номере.
***
Вдохновение - ведь это главная и при том неодолимая сила, что заставляет нас писать стихи, как дрянные, так и самого изрядного качества. Если же к этому вопросу подходить с должной последовательностью, то мы придем к выводу о том, что без воображаемой или, напротив, объективно существующей музы ни о какой поэзии и речи быть не может. Те же авторы, что вынуждены кормиться с печатного листа, безусловно, что-то такое о вдохновении и музах слышали, но всерьез полагаться на подобные эфемерные субстанции не станут. Только труд, упорный, постоянный, порой со смятыми и выброшенными в корзину целыми главами, с мучительным подбором того самого наиточнейшего слова, что бывает втройне обидно, когда потом приходится вычеркивать весь абзац. Но случается, что слова вдруг обретают легкость и сами выстраиваются в тот отчетливый порядок, что после читатель проглатывает с немалым удовольствием, а некоторые особенно удачные предложения смакует, перекатывая во рту, словно вкушая редкий деликатес. И та легкость, и тот совершенный порядок обычно вызывается не какими-то пленительными образами, а всего лишь навсего превосходным стальным пером Рижской фабрики, что не имеет обыкновения царапать бумагу, словно кошка обои. Или бывает, что причина кроется в любимой курительной трубке, удачно нашедшейся, а еще вчера считавшейся навсегда потерянной, или, например, в поданном на завтрак беконе, неожиданно нежном и румяном, как щеки юной креолки. А бывает, что хорошо пишется просто так, потому что ты молодец и настоящим образом доволен собой, так как перевалил за половину намеченного сюжета, и уже так близок придуманный тобою финал, яркий, неожиданный, проникающий в самое сердце читателя.
Облокотившись на парапет, Петр Петрович разглядывал темную с желтоватым отливом воду Мойки. Лед уж неделю как сошел, и мелкая рябь перебирала и покачивала на своей поверхности один лишь привычный весенний мусор.
- Господин Гроздин!
Петр Петрович обернулся и застыл, поймав из-под вуалетки взгляд этих глаз. Глаз, о которых думал все время вот уже скоро целый месяц. Это была Она! Он думал о ней, и запрещал себе искать встречи. Все эти загадки и "дружеское" предупреждение Андрея Аркадьевича. Разве он мог ей чем-то помочь? Нет. Но навредить, привлечь ненужное внимание, возможно, обидеть... Размазня! Стоило признаться хотя бы себе самому, что он робел перед этим взглядом, боялся показаться неуклюжим и бестактным, а еще боялся, что станет заикаться. Такое очень редко, однако случалось с Петром Петровичем, и уж в этот раз должно было произойти непременно.
- Эм-м... Д-добрый день! - выдавил он из себя. - Вы? В-вы знаете мое имя?
- Да, знаю. И, признаться, я увлеклась чтением вашей статьи в "Коммерческом листке". У вас получилось так мило и забавно описать то скучное и унылое действо, что обычно происходит на приемах Демжи. А скажите, надо ли представляться мне? Вранович, Анна Сергеевна. - Героиня его романа протянула руку в серой лайковой перчатке. Петр Петрович на мгновение замешкался, поклонился и пожал изящные длинные пальцы той, кого уже не мог назвать незнакомкой. То ли само это прикосновение, то ли ее улыбка произвели неожиданный, просто волшебный эффект. Петр Петрович вдруг ощутил необыкновенное спокойствие и легкость, уверенность в себе, а главное уверенность в том, что все само собой сложится удачно и счастливо. Он как будто бы смог разглядеть финал не только своего романа, но и... Эта таинственная и нелепая история более не тяготила его, он, подобно главному герою, теперь был уверен в собственной правоте и благополучной развязке.
Они стояли на набережной, и Петр Петрович с замиранием сердца следил за тем, как весенний ветерок щекочет ее шею выбившимся из-под шляпки локоном. Она спрашивала, а он не задумываясь отвечал ей. Шпионка? Андрей Аркадьевич говорил, что ее в этом подозревали. Может быть, это какие-то шпионские штучки, почему он так откровенен с ней? Нет, он ведь точно знает, что она на стороне главного героя, она - не враг. Вот он уже рассказал ей, что смертью ее отца занимается Андрей Аркадьевич, его сосед по дому. Она не удивилась. Сказала только, что раньше это дело было поручено некому ротмистру Скаковскому, но, очевидно, из-за отсутствия перспектив в расследовании тот свалил все заботы на своего подчиненного.
- А Демжи? При чем тут он? - подумал и сразу же спросил Петр Петрович. Спросил, не взвешивая обстоятельства, не рассуждая о том, насколько уместным и тактичным будет его вопрос.
- Он никто! Он шарлатан и самозванец! Но... - выпалила Анна Сергеевна и осеклась. - Не знаю отчего я решила вам это сказать, - продолжила она совсем тихо, - но у меня к этому проходимцу один единственный интерес. В его руках теперь находится шкатулка моего отца. Я ее у него не видела, но он все время твердит о ней, и по описанию она в точности такая. Этот жулик плетет невообразимую чушь о том, что, мол, это Ларец Судьбы и само его существование ставит наш мир на грань пропасти, наподобие того ящика Пандоры. Открывший его... Ну, вы меня понимаете.
- И вы хотели бы получить содержимое этого ларца? Верно? Ведь вы же наследница.
- Да, - просто сказала она. - Я читала начало вашего романа в журнале. Вы ошиблись. Ошиблись в моем случае. В ларце не было никаких сокровищ. Откуда бы они взялись у отца, если его имение под Курском давно заложено? В шкатулке были письма моей матери, их я и намерена получить. А сокровища... Призрачные сокровища, за ними охотится мой старший брат, ведь он тоже в равной доле является наследником. И еще, по всей видимости, каким-то образом о сокровищах или о чем-то подобном пронюхал этот студент...
- Студент? - воскликнул Петр Петрович, от неожиданности чуть не дав петуха.
- Да, Алексей, ни то Коркин, ни то Горкин.
- Он ведь тоже бывал на собраниях у Демжи?
- Конечно, - Анна Сергеевна сморщила свой очаровательный носик. - Подозреваю, что именно оттуда он и вынес эту догадку о невероятном сокровище, спрятанном в ларце. Постойте, вы с ним знакомы?
- Не думаю, что это можно назвать знакомством. Он пытался вернуть, забрать у меня приглашение, то, что вручил мне посыльный.
- Китаец?
- М-м.. - Петр Петрович в недоумении глянул на собеседницу.
- Посыльный был китайцем, - пояснила она. - Обычно приглашения разносит китаец, невысокий, тщедушный...
- Простите, я не заметил. Уже смеркалось, к тому же очки...
- Понятно, очки. Студент тоже носит очки. Вероятно, посыльный вас перепутал, китайцы с трудом различают лица европейцев.
- И все-таки я не пойму: вы, ваш брат, ладно, пусть этот студент, вас как-то связывает то, что Демжи обладает этой загадочной шкатулкой. Хорошо, я - человек случайный...
- Вот в этом я не уверена, - улыбнулась Анна Сергеевна. - То, что в дом этого мошенника вас привел не чей-то умысел, а сама Судьба, говорит само за себя.
- Ну, так уж и Судьба. Слепой случай, - смутился Петр Петрович. - Как бы там ни было, речь не обо мне. Кто те другие? Почему они так рвутся на эти встречи? И о каких таких персонах из высшего общества меня предупреждал мой сосед? Ведь не баронессу фон Рюгге он имел в виду?
- О, это совсем просто. Шукрешти - модный предсказатель, который ничего никому не предсказывает. Но все надеются, что это лишь до поры, или полагают, что за свои предсказания он потребует особую плату. Возможно, кому-то он уже "открыл будущее". И, конечно, не баронессе фон Рюгге. А если, например, это был великий князь Николай Николаевич, который, как минимум, уже дважды посещал дом Демжи?
- Великий князь. Вот значит как... Тогда эта история со шкатулкой... Письма...
- Вы не понимаете! Письма - это все что у меня осталось... Мама писала их не отцу, она писала их для меня. Тогда я была еще слишком мала, а она боялась, что больше никогда меня не увидит. Так и вышло.
- Конечно-конечно, но отчего вы так уверены в том, что письма до сих пор хранятся в шкатулке? Не разумней было бы...
- Нетрудно угадать, что вы сейчас скажете, - грустно улыбнулась Анна Сергеевна, глядя на встревоженное лицо писателя. - Вы посоветуете мне держаться подальше от этих великосветских игр. Это вы мне скажете прямо, а промолчите о другом. О том, что в письмах, которые я ищу, или еще в каких-то бумагах может быть что-то этакое, особенно важное в финансовом или государственном значении. И тогда, как вас, должно быть, пугал ваш сосед, я - самая настоящая шпионка. А если это действительно только мамины письма, тогда я - обыкновенная сентиментальная и взбалмошная инженю.
- Нет! Я бы никогда... - попытался возразить Петр Петрович.
- Считайте меня кем хотите... - с усталым безразличием выдохнула его героиня. - Простите меня. Мне действительно нужны эти письма.
Петр Петрович хотел ей что-то сказать, сейчас обязательно надо было поддержать, предложить свою помощь, найти самые верные слова, чтобы... Ему показалось, что под вуалью что-то блеснуло. Слеза? Проклиная себя, он стоял столбом, а она улыбнулась натянутой, скупой улыбкой, будто бы говоря: "Ничего страшного, все в порядке". И при том было совершенно ясно, что ничего не в порядке! Наконец, она развернулась и заспешила прочь, а он все стоял, по-прежнему не находя слов и не решаясь броситься следом.
* * *
Вообще, как правило, беллетристы - люди упрямые и самонадеянные. Многие, невзирая на увещевания редакторов, верят, что успех их романа зависит исключительно от ладно скроенного сюжета. Есть такие, что одни только сюжеты и сочиняют, нимало не заботясь об удобстве, репутации и душевном состоянии своих героев, коим приходится существовать под гнетом изломанной, словно почерк паралитика, фабулы.
Есть иные. Эти, напротив, утверждают, будто бы сюжет у них складывается сам собой исключительно и по желанию их героев, которых они любят всем сердцем. Такие писатели, подобны родителям донельзя избалованных детей, сперва сами позволяют своим персонажам все, что тем заблагорассудится, а потом удивляются, как это из их очаровательных крошек выросли лживые и самовлюбленные индивиды?
В то же время, всем нам очевидно, что сюжеты рождаются из того же материала, что и сны. Из наших мечтаний и страхов. И если ночные грезы всякого рода ученых нередко наполнены формулами и таблицами, то неудивительно, что во сны к писателям запросто, как к себе домой, заглядывают герои их произведений.
* * *
- Мсье Гаршин, вы опять лукавите. - Эстель нахмурилась, и ее улыбка... нет, не исчезла, а лишь затаилась в уголках губ.
- Опять? Но почему же опять? Разве я успел...
- Успели, успели. Вы всегда успеваете, капитан. - Обворожительные глаза потемнели и в них, словно в воде Сены, блеснула зелень. - Вы успели удивиться нечаянности нашей встречи, хотя отлично знаете, что мост Менял выходит прямо к театру, и этой дорогой я каждый день хожу на службу. А теперь вы говорите, что нам с вами так давно не выпадало случая повидаться, хотя если бы вы меня не узнали...
- Вы правы, я вас узнал. - В это трудно поверить, но капитан действительно смутился. - Я каждый раз вас узнаю, на сцене в театре и где угодно, в любом костюме и под любой маской.
- Зачем вы не остались тогда, зачем отправились со своим приятелем? Почему не вернулись? Боялись мне помешать? Или просто боялись?
Капитан только пожал плечами.
- Только не надейтесь снова солгать или еще хуже - промолчать. Я же видела, как вы смотрели на мои руки. Хотите, я могу снять перчатку, и нет, я не столь легкомысленна, чтобы носить перстень.
- Значит, вы его все-таки забрали?
- Да, забрала. Это перстень моей матери, фамильная реликвия, если угодно.
- Готов побиться об заклад, инспектор Буше еле удержался, чтобы не предложить нам с Полем вывернуть карманы. - Гаршин усмехнулся, но тут же посерьезнел, - Эстель, будьте осторожны. Уверен, Буше ничего не знал о перстне, но все еще не верит в несчастный случай с бароном.
- А вы, мсье Гаршин? - девушка тронула пальцами рукав его сюртука. - Вы верите в то, что это был несчастный случай?
И капитан растерялся. Нет, не солгал, хуже - промолчал, не стал спрашивать, что же смогла разглядеть через оконное стекло его спутница?
Проснулся Петр Петрович раньше обычного и долго не мог решиться на то, что задумал еще вчера. Он ходил по квартире, смотрел в окно на серое ненастное небо, садился за работу и тут же вставал, чтобы снова маятником расхаживать из угла в угол. Когда же наконец собрался и поднялся по лестнице, чтобы постучать в дверь к Андрею Аркадьевичу, было уже поздно. То есть постучал Петр Петрович громко, уверенно, только никто ему не открыл. Поручик, очевидно, уже отправился к себе на службу.
"Вечером я поговорю с Андреем Аркадьевичем, поговорю начистоту", - решил Петр Петрович. Сейчас же нужно было браться за работу. Уже сложившийся в голове, естественный, ожидаемый финал романа теперь отчего-то выглядел слащавым и надуманным. После полудня Петр Петрович заглянул в корзину под столом, до половины наполненную смятыми листами, тяжело вздохнул и рассудил, что полезнее для дела будет пройтись и подумать, прежде чем продолжить изводить бумагу.
Гулял долго. Пообедал в ресторане щами с белыми грибами, кулебякой и бараньей отбивной с гречневой кашей. Наконец, когда Петр Петрович почувствовал некоторую тяжесть в желудке, в его голове, напротив, возникло ощущение легкости и пустоты. И такая мысленная пустота определенно была благом. Теперь героям его романа стало возможным отказаться от последовательных и скучных поступков, к которым их подталкивало, казалось бы, верное и единственно возможное разрешение загадки.
И все было бы ничего, но пока так и не состоявшийся разговор с Андреем Аркадьевичем не позволял выстроить сюжет финальной главы романа. И дело вовсе не в каком-то гнетущем ожидании и довлеющей неопределенности, Петру Петровичу отчего-то казалось, что от слов поручика будут зависеть поступки, решения и сама судьба его героев.
Совершенно неожиданно ноги сами привели его к известному дому на набережной Фонтанки. Да-да, так это и случилось: Петр Петрович сперва гулял по набережной, потом... Потом увидал, как его сосед в компании какого-то господина вышел из дверей жандармского управления. Спутник Андрея Аркадьевича представлялся настоящим франтом: темно-серый сюртук отличного сукна, черный атласный галстук, завязанный английским четвертным узлом, булавка с небольшим бриллиантом и трость с рукоятью из красного дерева в виде головы орла и вырезанной чуть ниже золоченой буквой "R" под короной. "Франт" выглядел несколько старше поручика, и на лице его в одно и то же время можно было прочесть выражение озабоченности и высокомерной снисходительности. Сам же Андрей Аркадьевич вид имел крайне подавленный.
Минута, "франт" крикнул извозчика, что-то бросил поручику и, кивнув на прощание, укатил, оставив того растерянного и мрачного стоять на мостовой.
Петру Петровичу пришлось подойти почти вплотную, чтобы его сосед остановил на нем взгляд своих покрасневших, простуженных глаз.
- Добрый день, Андрей Аркадьевич. Признаться, я искал вас, хотел поговорить, однако позвольте... ваш вид... Вы... Вы неважно выглядите. По моему скромному мнению, вам нужно сейчас же отправиться домой, выпить чего-нибудь горячего и лечь в постель. И, думаю, этот ваш немецкий аспирин тоже пришелся бы кстати.
- Петр Петрович? Добрый день, - глухим запоздалым эхом отозвался поручик. - Что вы говорите? Домой?
- Да-да, пойдемте же. А лучше поедем. - Петр Петрович взмахнул рукой, и к ним подкатила пролетка.
Наконец, у себя в квартире Андрей Аркадьевич пришел в чувство, и даже спросил своего соседа, о чем же тот хотел с ним поговорить? Петр Петрович собрался было объясниться, так, как задумывал прежде, но остановился.
- Андрей Аркадьевич, что случилось? Вы сам не свой. Вижу, что простужены. Только мне кажется...
- Петр Петрович, кх-х... - Поручик закашлялся. - Вчера утром Демжи найден убитым. Совсем как тот барон у вас в романе. Я читал... Он заколот стилетом, или чем-то похожим... Лезвие узкое, трехгранное. Говорят, мазурики тоже делают подобные из напильников, однако наш доктор утверждает, что напильник толще, и кроме того заметно расширяется ближе к ручке. А тут... Все так же как в вашем романе. Нет-нет, ларец тут совершенно ни при чем...
- Андрей Аркадьевич, давайте-ка я согрею чаю. И знаете что, выпейте сейчас же этот ваш аспирин, а я схожу к Александре Станиславовне, она в прошлом году на даче варила малиновое варенье, и после им меня угощала. У вас жар, и с этим надо что-то делать. А про ларец... Да, о нем я и хотел поговорить. Вернее сказать, хотел поговорить о письмах, что были в том ларце. Они очень важны для Анны Сергеевны... Но... Думаю, с разговором можно подождать. А пока вам лучше лечь в постель.
На следующий день, вернее сказать, следующим утром, Петр Петрович решил проведать своего соседа. Все-таки тот вчера вечером выглядел совершенно больным. Однако на стук в дверь ответа не было. Петр Петрович не на шутку встревожился, а его воображение тут же принялось рисовать самые зловещие картины, и никак не унималось, пока он спускался по лестнице в дворницкую, и пока искал Пахома во дворе. Писательское воображение - вообще штука страшная. Но Пахом сумел двумя фразами развеять все страхи:
- Так ведь Андрей Аркадьевич, его благородие, человек казенный. На службу он ушел.
- Спасибо, Пахом, - облегченно выдохнул Петр Петрович и пошел к себе. Пошел, чтобы опять без толку перевести десяток листов бумаги, а потом смотреть в окно через ползущие по стеклу капли дождя на тучи, редких прохожих, дом напротив и лужи на мостовой.
Вечером Андрей Аркадьевич сам заглянул к писателю. Вид он имел бледной, держа в одной руке портфель, а в другой намокшую от дождя фуражку. Впрочем, когда Петр Петрович открыл ему дверь и пригласил пройти в комнату, ступал поручик вполне твердо. Кто знает, помог немецкий порошок, варенье Александры Станиславовны или это молодость взяла верх над хворью.
Однако же хмурое и отчасти растерянное выражение с лица жандарма никуда не пропало, а поздоровавшись, Андрей Аркадьевич вдруг смутился и некоторое время никак не мог начать разговор. Наконец он просто открыл портфель, достал оттуда не особенно толстую пачку писем, перевязанную тесемкой, и положил ее перед Петром Петровичем на стол.
- Вот, возьмите, - едва слышно произнес он. Голос его охрип, и Андрей Аркадьевич говорил, скорее, шепотом. - Вы ведь наверняка встречались с Анной Сергеевной, раз уж спрашивали меня об этих письмах. Сделайте милость, передайте их ей.
- Да, конечно, спасибо! - Петр Петрович опешил. - То есть я хотел сказать, что Анна Сергеевна будет вам чрезвычайно благодарна. Н-но... скажите, я правильно понимаю, раз вы решили их отдать, значит, в них нет ничего такого... г-м... секретного?
- Нет. - Андрей Аркадьевич сконфуженно опустил глаза.
- Не понимаю. Но тогда зачем... Отчего же вы не отдали их сразу?
- Петр Петрович, - поручик вздохнул, - судя по почтовым отметкам, корреспонденция отправлялась из Константинополя и Александрии, но не это важно, суть в том, что письма написаны на фарси, и мы не смогли их сразу прочесть.
- Только поэтому вы так долго...
- Петр Петрович, видите ли, нам было важно совершенно точно перевести написанное. Вы же читаете газеты, и должны знать, в каком сложном положении находится сейчас Персия. Наверняка, слышали о крупном займе, выданном Мозафереддин-шаху.
- Но..
- При чем тут письма? Я скажу. У нас есть основания предполагать, что мать Анны Сергеевны принадлежала к роду Сефевидов. Да-да, в ее жилах текла кровь самого Аббаса Великого. Возможно, у покойного генерала Врановича и были тому доказательства, однако в его бумагах мы не нашли ничего похожего. Оставались только эти письма. К сожалению, или же к счастью, в них тоже нет даже намека на что-то подобное.
- Так они, эти письма, действительно хранились в том ларце у господина Демжи? Хотя нет. Вы же только что сказали, эти письма... - Петр Петрович умолк, отвернулся к окну и долго, может быть, целую минуту смотрел в темную пустоту вечернего неба над крышами домов. - Понимаю... - продолжил он, растягивая слова, будто бы желая выгадать время, чтобы собрать в своей голове всю картину целиком. - Теперь я понимаю. Это вы придумали Демжи, вы его создали, сделали своими руками из какого-то проходимца. Вы его придумали, чтобы на ларец, вдруг оказавшийся у него, ловить как на живца... И кого же вы собирались поймать? - Писатель обернулся и увидел поручика, тот упер локти в стол, за которым сидел и обхватил голову руками. Петр Петрович невесело усмехнулся. - Постойте! Предсказатель. Шукрешти. Эта мода, эта его популярность, успех, великий князь... Да вы же не представляли, что со всем этим делать дальше! А теперь он убит, и вы не знаете, кого поймали... точнее, кто сорвался у вас с крючка?
- Но я все равно не понимаю, - вдруг принялся бормотать Андрей Аркадьевич, кажется, он не слышал изобличающей речи своего соседа. - Как это может быть?
- А убийца, похоже, верил, что в ларце... - Петр Петрович отвечал поручику ровно тем же, говорил и слышал только свои слова, те, что вторили его сумбурным мыслям. - Допустим, брат Анны Сергеевны надеялся отыскать там сокровища. Студент? Если студент связался с жандармами, значит, он, наверняка, погорел на какой-то политике. Этот мог просто выполнять приказы, а мог надеяться найти в "Ларце Судьбы" что-то вроде чудовищной адской машины. Сама Анна Сергеевна давно догадалась о том, что Демжи проходимец и жандармский агент, ей Шукрешти был неинтересен, но сам ларец...
- Все в точности как в романе. - Андрей Аркадьевич продолжал говорить, сжимая виски в ладонях. - Стилет. Два кровавых следа на сюртуке жертвы. В романе, на темной ткани инспектор их сперва не заметил, а я сразу понял, это убийца вытер клинок. Выходит, что преступник не собирался тут же избавиться от своего оружия. В романе убийца запер дверь, оставив ключ торчать изнутри, провернул его пассатижами, ухватив за самый конец с другой стороны. Так невозможно закрыть или открыть дверь. Это ерунда, глупость. Убийца Демжи просто защелкнул английский замок. В романе убийство видела в окно эта мадемуазель. Родион Родионович подозревает в убийстве слугу-китайца, а я думаю, что китаец мог видеть убийцу через фальшивое зеркало в гостиной.
- Родион Родионович? - повторил писатель, выхваченное его слухом незнакомое имя. - Почти как в романе господина Достоевского.
- Нет, Родион Родионович Скаковский. Ротмистр, мой начальник. - Андрей Аркадьевич, наконец поднял взгляд на хозяина квартиры. - Да, я ведь больше не занимаюсь этим делом. Все настолько осложнилось...
- А случайно, не тот ли это важный господин, которого я вчера видел вместе с вами? - Петр Петрович Прищурился, поручик только кивнул и снова повесил голову.
Почему вручить Анне Сергеевне столь дорогие ей письма поручик доверил ему, это Петру Петровичу было яснее ясного. Андрею Аркадьевичу стало бы совестно взглянуть в глаза девушке. И хорошо, что Петр Петрович догадался справиться у вконец приунывшего соседа об адресе своей героини в Санкт-Петербурге. Оказалось, остановилась она совсем рядом, в "Метрополе".
У Петра Петровича хватило благоразумия, чтобы тут же не броситься искать с ней встречи. Вместо этого господин Гроздин, будучи как-никак мастером слова, написал записку, спустился на улицу и нашел на перекрестке мальчишку-посыльного. Через каких-нибудь полтора часа дело было сделано. Они с Анной Сергеевной условились встретиться на следующий день в одиннадцать часов в Юсуповском саду. И только получив ответ, Петр Петрович сообразил, что завтра он идет на самое настоящее свидание. Пусть Анна Сергеевна и не подозревает об этом, но для него-то эта встреча просто не может быть чем-то иным.
В половине одиннадцатого Петр Петрович уже был в саду. Топтаться на месте, изнывая от ожидания, очевидно, было глупо, и он заглянул в цветочный магазин Эйлерса, что еще с незапамятных времен открыт тут же при теплицах. Продавщица выглядела миленькой, миленькой ровно настолько, чтобы не вызывать ревности у дам, для которых кавалеры заказывают букеты. Петр Петрович некоторое время блуждал взглядом по всевозможным бутонам и соцветиям, пока не подвергся допросу цветочницы. Разумеется, ничего определенного он ей сообщить не смог. Тогда девушка понимающе кивнула и протянула писателю скромный, но весьма элегантный букетик ландышей.
Этим букетиком Петр Петрович, кажется, смог удивить свою визави, когда Анна Сергеевна, может быть, лишь с минутным опозданием появилась у ворот в сад.
- Это для меня? - распахнула она необыкновенные, цвета чистейшей грозовой шпинели глаза, в то время, как Петр Петрович застыл истуканом, не решаясь вручить ей свой неожиданный подарок.
- Да, - наконец, отмер господин Гроздин, отдал своей героине букет, и тут же принялся с немалым трудом вытаскивать из внутреннего кармана пальто, едва поместившуюся туда пачку писем. - Это тоже вам. Андрей Аркадьевич просил передать.
Анна Сергеевна, не пытаясь скрыть растерянности, посмотрела на букет, потом на письма, и только спросила:
- А что случилось?
И только тут он опомнился. Как-то так вышло, что вчера вечером, когда посыльный вернулся с запиской от этой необыкновенной девушки, Петр Петрович позабыл об убийстве Демжи, возможных политических или еще каких-то осложнениях, связанных с сильными мира сего, и подавленное душевное состояние Андрея Аркадьевича эгоцентрически было отодвинуто на второй план. Да что там говорить, неопределенный, но стремительно и неотвратимо приближающийся финал его романа перестал быть тем, что совсем недавно занимало все его мысли. Сейчас же господина Гроздина будто бы снова придавил к земле многопудовый груз грядущей будущности. Петр Петрович даже слегка покачнулся под тяжестью этого незримого груза, однако тут же взял себя в руки и принялся рассказывать обо всем, об убийстве Демжи, об отстранении от дела поручика, о том, о чем догадался сам, и о чем вчера говорил Андрей Аркадьевич.
Анна Сергеевна слушала, разглядывала подаренные ландыши, порой поднося их к лицу и вдыхая нежный аромат. Когда ее собеседник умолк, она грустно улыбнулась и тронула его за рукав.
- Спасибо вам, дорогой Петр Петрович, - тихо вымолвила она. А у писателя сжалось сердце. Это уже было! Там, на Мосту Менял. - И передайте мою благодарность Андрею Аркадьевичу. Ведь я здесь, в Петербурге из-за этих писем. Только из-за них. И вот, я их получила. Чего же еще мне желать? А теперь мне следует уехать, и уехать подальше.
- Но почему? - вырвалось у Петра Петровича.
- А вы знаете, что означает этот букетик, на языке цветов? - вдруг спросила она.
- Почему уехать?
- Потому что это, - она приподняла руку, в которой сжимала письма. - Это обыкновенная сделка. Ваш приятель так и не решился отдать мне письма, пока сам занимался делом моего покойного отца. А теперь, когда Демжи мертв, и дело снова ведет ротмистр, я получаю то, чего добивалась. Вы говорите, ротмистр ищет китайца? Как вы думаете, он его найдет? Конечно, не найдет. И тогда он "обнаружит", что пропали письма. Это станет поводом для того, чтобы у него "возникли резонные подозрения". Но я к этому времени буду уже далеко. Подозрения и вопросы останутся без ответа, а дело об убийстве Демжи положат на дальнюю полку.
- Но как же так? Андрей Аркадьевич сам отдал письма...
- Петр Петрович, я нисколько не сомневаюсь в честности и благородстве вашего приятеля. Однако в той ситуации, которая должна сложиться по плану ротмистра, ваш сосед должен будет понять, что мне ничего не угрожает, а в случае его или вашего правдивого заявления о судьбе пропавших писем, прежде всех пострадает именно поручик.
- Да, я, кажется, понимаю... - Потемнел лицом Петр Петрович.
- Но довольно, не стоит больше об этом. - Анна Сергеевна улыбнулась и убрала письма в ридикюль. - Вы меня пригласили в сад, а сами хмуритесь, словно на похоронах. Вот скажите, вы умеете стрелять? Если не умеете, могу вам показать, как это делается. Я слышала, где-то здесь устроен увеселительный тир. Пойдемте, отыщем его.
Петр Петрович видел, его героиня уже обо всем догадалась и поняла гораздо более того, о чем смогла сказать. И если предположить, что некто, знающий об афере с предсказателем, решил воспользоваться его влиянием на того же великого князя, а Демжи не пожелал делиться этим влиянием... Пожалуй, теперь Петру Петровичу ответ был известен. Более того, он уже решил, как поступить с этим своим знанием. Удачно сложилось уже хотя бы то, что Андрей Аркадьевич так увлекся чтением его нового романа. Обо всем об этом стоило еще подумать, но, в самом деле, не сейчас же!
* * *
Сколько мук и сколько наслаждения умещается в одной крошечной точке, той, что ставится, наконец-то, завершая роман. И вроде бы ты уже сказал все, что хотел, а иной раз и наговорил лишнего. Персонажи уже совершили запланированные сюжетом, абсолютно неизбежные подвиги, выплеснули друг на друга все свои самые сильные, самые искренние чувства, а главное, честно сделали важный и единственно верный в их вымышленной тобой жизни выбор. Настает пора расставаться. Ты прощаешься со своими героями для того, чтобы у читателей была возможность их встретить и полюбить. Легче тебе от этого? Ненамного. Впрочем, до этой самой последней точки осталось еще несколько страниц. Казалось бы, самое время взять и признаться в любви, хотя бы в самом конце сказать не о чьих-то, а о своих чувствах. Нет! На самом деле! Никто не сможет так, как ты, полюбить героев романа! Только в действительности и эти самые последние страницы приходится тратить на объяснения недогадливому читателю каких-то малозначимых деталей, на завершение и подведение итогов всему и вся. А иначе и читатели, и критики обвинят тебя бог знает в чем. И тогда не станет им никакого дела до твоих героев. А это страшно, и гораздо более - для автора нет ничего страшней.
Инспектор Буше чихнул, и над пепельницей, куда он только что выбил погасшую трубку, поднялось облачко пепла, чтобы тут же засыпать стол, устланный служебными бумагами. Лицо инспектора исказила гримаса отвращения.
- Мсье Гаршин, я уже начинаю привыкать к тому, что в вашем присутствии меня преследуют сплошные неприятности.
- Не стану вас убеждать в обратном, инспектор. Даже более того, не уверен в том, что рассказанное мной вам не принесет новых неприятностей.
- О чем вы говорите? - нахмурился Буше.
- У меня есть соображения о том, кто убил барона Д'Амиши.
- Вот как? И эти ваши соображения могут принести неприятности? Да, похоже на правду. Если сведения могут принести выгоду, вы оставляете их себе, если - неприятности, то готовы поделиться со мной. Это совершенно в вашем амплуа, мсье Гаршин.