мешала
безжалостно плавку металла
держава...
дышала
отравой
и правила жало...
дымным порохом
стлевших зарниц
лиц засранцев
упавших до'лу...
календарь
перетянутых спиц -
бремя глянца,
притянутый повод
и вы неважно что
да говорите
но говорите ли?
и то!
как встарь?
пальто
снимая с вешалки рогов
прикрученных
неизданным насильем...
предъя'вите -
и я уже бессилен -
от брючин
разноплановость шагов,
распространяя
подлые наветы
...увы - я был измучен...
и пониманье мимо ускользало
моих тягучих мыслей...
мысле-клеток...
и мысле образов
как жало -
как жаль...
и лето унеслось
без тормозов,
без русского "авось"
и копии ежа
бульварного офсета...
босой
ступив косой
по-бабьи... летом...
и вечный? boy? ханжа?
но!
нет ответа...
и очень жаль,
мусьё масон!
минор...
Кафе, окраина Вселенной...
В кафе полно небритых мужиков,
где пивом дней замызганы панели.
Здесь кто-то вырвал звёзд ночной джекпот,
похожий на улыбку спаниеля:
ушами и оскалом от бедра
и экстерьером чудным юкагира.
Приспел с зарёй планет ночных парад
с приветом от у п а в ш е й альфы Лиры*.
В кафе какой-то форменный бедлам
и жесть гламура в глянце контрафакта,
и пьяные кокотки по углам,
и похоть смердов, до кокоток падких.
И - чёрт возьми! - вращается Земля,
похожая на мачеху-планету!
В ушах моих звенит "Полёт шмеля",
а я в кафе сличаю "бабье лето"
по паспорту с ушедшим сентябрём,
октябрь души употребляя ловко,
как будто бы гавайский крепкий ром,
с каким-нибудь вином для полировки.
* Имеется в виду одна из самых ярких звезд северного неба Вега. Название "Вега" (Wega, позже - Vega) происходит от приблизительной транслитерации слова waqi ("падающий") из фразы на арабском لنسر الواقع (an-nasr al-wāqi'), означающей "падающий орёл".
Бродячие собаки Петрограда
Кафе из Петрограда прошлых драк
похоже на "Бродячую собаку"...
Снаружи революция и мрак,
чекисты, как акулы фирмы ма'ко,
шныряют, комендантский сея час
вдоль по спине - по питерскому шляху;
и славу Луначарскому кричат,
когда ведут бунтовщиков на плаху.
Вдоль по спине испариною пот
скользит в трусы и дальше - до колена...
На сцене распоясанный Майн Готт -
не то поэт, не то козлиный тенор -
поёт нелепый странный декаданс
в манере молодого муэдзина,
склонившись в неопрятный реверанс...
В кафе тяжёлый запах керосина -
подстанция насунулась надысь;
в кафе поэтов нет пустого места...
Пока по древу бродит чья-то мысь,
остался час до нового ареста!
Имажинизм и звонкий футуризм
колотится в стекло "летучей мыши"*.
Снаружи боевой волюнтаризм
взлетает над проспектом... выше, выше...
* "летучая мышь" - разновидность керосиновой лампы.
Трёхногий неказистый табурет;
кривая, как судьба моя, дорожка...
Окурки электронных сигарет
чадят аэрозолем под окошком...
В тарелках - натуральные бычки,
летающие в голову консервы.
Кафе поэтов, тёмные очки,
издателем потраченные нервы,
как будто молью нижнее бельё
уехавших когда-то "за туманом"*...
Всё поросло загадками быльё,
хотя, возможно, заросло обманом.
Кафе поэтов, поводом для драк
здесь может послужить любая строчка.
А ритмострой - лишь чёрная дыра
до словоформы мелкого кусочка.
* намёк на песню Юрия Кукина "За туманом".
Кафе поэтов - полный раскардаш
да белая посконная одёжа;
её сменю на кожу - баш на баш -
змеиную чешуйчатую кожу.
Слеплю уродца из багровых туч,
замазывая дыры пластилином.
Гуляют козы-тёлки праворуч,
а слева расцветает паутина.
Блазнит в глазах классический мираж -
там "блерио" рисует "этажерку",
поручик Ржевскай лезет в экипаж,
для дамы треф выламывая дверку.
Латентный литератор загрустил -
нет у него веселья ни на йоту.
Поэты убелённые в горсти
с азартом душат критиков и моду!
Приют поэтов - старое кафе,
меню в приюте пахнет эпикризом.
Застыли колом брюки-галифе!
Загадочной улыбкой Моны Лизы
твоё лицо в каршеринге зеркал
какой-нибудь просроченной "тойоты".
"Что носите, ребята, в рюкзаках?" -
строка из песни горше горькой рвоты.
Три роты канонических октав
гостей вокалом радуют ретиво...
Романтики бронируют места
на выступленье solo местной дивы.
Плетёт Арахна тени паутин
в разрезе геральдических сражений...
Кафе поэтов, вязкий никотин
тяжёлых, как походка, отношений.
В кафе полно классических друзей
и праздностью пресыщенного сброда,
плебеев, смердов, воинов, князей,
красавцев, симпатичных и уродов.
Кафе поэтов, вечер густотёрт,
как будто торжествующая охра.
На кухне у поэтов старый чёрт,
похожий на кирзу в режиме гофры,
разводит по ретортам синий спирт
и точит когти о точильный камень.
В его руках - он думает - весь мир.
Но чёрта с два! - не выдержит экзамен
на властелина человечьих дум,
скорее, сам допьётся до маразма
всем нам на счастье, прочим - на беду
по увереньям умницы Эразма*.
* автор имеет в виду величайшего учёного средневековья - богослова, филолога, философа, сатирика - Эразма Ротердамского.
Кафе поэтов. Вязкий никотин
осклизлых, словно тина, отношений,
где такелаж потрачен бригантин
за годы романтических лишений.
В банкетном зале творческий экстаз -
не строфы, а вербальные узоры,
за страстью неприлично-едких фраз
скрываются нетворческие ссоры.
Уборщица со шваброй на плече -
похожая слегка на конвоира -
почти, как ассистент при палаче,
хранит здесь безотказно честь мундира
и сор не выметает из избы,
храня его под видом раритетов...
Поэты - заполошные рабы
непризнанных никем авторитетов.
Кафе поэтов, ржавое вино,
зелёными купюрами салата
украшенное гейши кимоно
в фигурных рюшах заливного мата.
На сцене непутёвый паладин,
гуляющий туда-сюда-обратно,
прибывший из нездешних палестин
в доспехах плохо штопаных и ватных;
за тёмными очками тяжкий зрак
не очень-то проспавшегося Вия.
За окнами кафе глубокий мрак,
зато внутри довлеет эйфория.
Под рюмку старки созревает хор,
срываются в полёт шальные шлюхи -
куда их снарядил лукавый чёрт,
как жирные назойливые мухи.
В углу заснул дежурный авдиил,
похоже, спорадический прозаик,
в себе он снова беса победил,
любимец наливных домохозяек.
А в центре зала пляшет и поёт,
имажинист, потрёпанный попойкой;
он не поэт, но свой ночной полёт
воспел Орфеем - то есть, очень бойко.
Кафе поэтов, страсти и мороз,
уныние и счастье вперемешку,
где кокаином унавожен мозг,
а ферзь готов переобуться в пешку.
Кафе поэтов, скромный огонёк -
свеча почти до донышка сгорела,
дрожит в конюшне загнанный конёк,
похожий на Пегаса мастью белой.
Да только крылья сломаны, увы,
и от седла кровавая потёртость.
Конёк вчера объелся трын-травы
совсем уж незначительного сорта.
Теперь страдает непутёвый конь,
тихонько ржёт, как будто, горько плачет.
Имажинист поставил стиль на кон -
с ним в покер жжёт от футуризма мачо.
Напился впрок унылый акмеист -
ни на коня, ни на войну, ни в баню! -
пристал к бармену, словно банный лист.
Теперь сидит на водочном стакане.
Романтик тоже не по делу пьян -
ругает дураков и президента.
Идеалист, а вовсе не смутьян,
нечаянный зачинщик инцидента.
Кафе поэтов, скромное меню,
нескромная решительная драка.
Задам я корма бедному коню -
выпускнику столичного филфака.
Кафе поэтов запахи струит
и ароматы умершей эпохи,
накладывая красками слои
на выдохе, а изредка - на вдохе.
Плетёт колдырь уловок кутерьму,
сам в уголке тихонько тонет в кресле.
Имажинист гитару, как хомут,
на полового тощего повесил.
Изрядно этим парня приструнил -
и подравнял тому небрежно уши...
Затем, сменив гармошку на винил,
грамзаписи продал младую душу.
Спит за банкетным вымершим столом
какой-то хлюст - случайный посетитель,
на фейс-контроле засветив диплом
о том, что он - всамделишний Спаситель.
И вот, вторым пришествием гордясь,
затеял здесь классический мальчишник...
Ведёт себя, как обедневший князь,
наливкою накачанный от Вишну.
Апостолы его мрачнее туч,
в Спасителе увидев конкурента
на главном поэтическом посту
и в образе рекламного агента.
За стойкою поэт и гражданин
под водочку хрустит французской булкой,
а из широких в крапинку штанин
являет паспорт - видно, на прогулку.
"О, миль пардон, - кричит великий князь!
Он здесь сидит меж прочими князьями. -
Пора бы к струям Бахуса припасть
с гетерами, партнёрами, друзьями!"
Ему не возражает Чингачгук -
поэт из голубых примитивистов.
И гасит диск-жокей в колонках звук
истории о графе Монте-Кристо,
что изложил в рифмованной строфе
почти не видный гений из народа,
что опростал с напитками буфет -
теперь вот от изжоги ищет соду.
- Гарсон, триста водки и пару Муз! Без сдачи!
Кафе поэтов... жуткий моветон:
здесь даму обозначили п о э т к о й.
А кто здесь старший? Видимо, Катон,
ему-то феминизм до табуретки!
Куда важнее древний Карфаген,
который будет вскорости разрушен.
Кафе поэтов - вянет эстроген
и поэтессам проникает в душу.
На сцену выполз знатный пародист,
его стихи с годами стали резче.
Он прочитал пародию на бис,
теперь на пару с Музой водку хлещет.
Из списка Муз, что здесь имеют стол
или влачат судьбу под псевдонимом,
едва ли две в нас вызовут восторг
без ботокса, без лифтинга и грима.
Между столами шествует скрипач,
а рядом с ним весёлые цыгане.
Влепив на инструмент программный patch*,
манерный чтец лабает на органе;
сам мелодекламации мастак,
а также мастер бешеной чечётки -
от головы до кончика хвоста,
он не одни порвал на этом чётки.
Гарсон уснул в гримёрной слегонца,
его усталость резвая свалила.
В кабак соседний снарядив гонца,
тусовка травку свежую курила.
Крутил в ногах шпиц-пинчер-спаниель
немодный вальс собачьего ублюдка,
и выходили Музы на панель,
в поэтов одеваясь ради шутки.
* patch (англ.) - заплатка, или патч - информация, предназначенная для автоматизированного внесения определённых изменений в компьютерные файлы.
Кафе поэтов. Сказочная дурь
отбитого у го'тов футуриста.
Он говорил, что, стало быть, гламур
лет через сорок станет чем-то чистым
и нам, убогим, преподаст урок
и чести, и частично интеллекта,
что всяк поэт - классический игрок,
в мир идеала устремлённый вектор.
Светает долго - на дворе зима,
а за окном мятежная пороша.
Спит на столе раздавленный томат
какой-то слишком пресловутой рожей.
И киснут щи в кануны Рождества,
сочивом пересыщена столица.
В кафе поэтов кружится листва,
желающая с ветками проститься
в оранжерее, где гуляет он -
имажинист с подругой символисткой.
И старый пёс облыжно лает в тон
манерности - сурово и без визга.
Нелепый ангел, ставленник небес,
не узнанным таится за кулисой;
в кафе аншлаг, здесь нет свободных мест,
раз Новый год воспринят здесь как вызов.
зрачок луны монокль купает в луже,
собаки лают - явно не в себе...
я вспоминаю томный вечер в стужу,
когда седой камин, прикрыв от бед,
всё возносил волну мистерий жарких
в безумно отдалённый мир любви,
где ворон на ворону страстно каркал
под птичью поговорку "C'est la vie"!
и я летел, тяжёлых ног не чуя,
как будто волочил себя в ночи
к той самой нимфе, что со мной кочует
и через слово птицею кричит.
зрачок луны - монокль, упавший в лужу,
собаки лают - явно невпопад...
полуночный трамвай пути утюжит
благие, что стремятся прямо в ад...
трамвайный парк - исчадие пороков:
искрит, визжит игрой колёсных пар;
подножки ставит, в бок вонзая локоть,
как в груз втыкает вилы автокар...
и я лечу, себя в себе не чуя,
ломая все стандарты и клише...
а нимфа, где упала - там ночует,
а где надралась в сопли - там фуршет!
Возвращение к девушке из Нагасаки
В горниле чебуречной кофе спит,
а чай спитой колышется в стакане,
он растворился в крепком слове "спирт"
согретый на проснувшемся вулкане.
Здесь вышибалы вахту не несут,
кривая их везёт куда попало
в горячности дежурных "Кама сутр"
гостиницы пустынного вокзала.
Уныло привокзальное кафе,
в котором нет ни Кафки, ни поэтов
на площади, где всмятку галифе
в сопутствие безглавых силуэтов.
Нет головы, зато полна мошна
какого-то коксованного шлака,
и булькает в бучале вод княжна,
как в море серебристая салака.
По Волге мчится быстрокрылый струг -
в нём атаман и трезвые казаки.
В тебе замкнётся непорочный круг,
нагая девушка из Нагасаки,
когда в твой дом решительно вернусь
красивый и немножечко усталый.
А в чебуречной привокзальной грусть,
и в море, где салака, девять баллов.
В моём театре г р е к - не выпить водки,
но больший г р е к нажрался, как свинья.
В дно задника бордовый месяц воткнут -
мне на луну его не поменять.
Сижу в партере, горько ем сосиску...
...неспешно ем, но с риском для души;
моя душа сегодня аутистка,
её позвать в дорогу не спеши.
Театр теней опять не на к о л ё с а х,
сегодня он взлетает на т р а в е.
Корявый грек берёт нетрезвый посох
и - режиссёру племенной привет
с дистанции гастрольной присылает,
где был по пьесе проклят и распят.
Шумит, к а к м ы ш ь, в степи собака злая,
а с every Питом мирно греки спят.
Какой абзац - театр средневековый:
здесь цирк, бордель, миракль и варьете.
В театре этом был я аттестован
влачить свой крест в убогой нищете.
И я влачил... во многих ипостасях -
был жиголо, отважным дураком...
Однажды даже стал богатым князем,
но в жизни я с такими незнаком.
Мои друзья - завзятые повесы,
пьянчуги, ловеласы, драчуны.
Нам иногда на сцене вместе тесно;
мы - дети суки... или сатаны!
Здесь ангелы решительно похожи
на жутко перекрашенных чертей:
в театре "Глобус" пропитые рожи
похабностью сверкают без затей.
Играем редко Вильяма Шекспира,
а чаще ставим просто лебеду...
Однажды сотворив себе кумира,
теперь я с ним по житию бреду
ловлю слова, внимательно внимая
весёлому дурынде толстяку.
Мы вместе с ним почти не унываем.
Раз море по колено остряку,
всё время упоительно смеёмся
и без конца тягучий тянем эль,
и пьём, и пьём, и всё же не напьёмся,
как учит гедонист Пантагрюэль...
Вот и теперь - распахнуты кулисы,
и зрители развязку дружно ждут,
но заняты актёры и актрисы
за сценой, а отнюдь не на виду
С Фальстафом мы рванули четверть виски,
похожего на жуткий самогон,
и отвалились молча... по-английски.
И полетело золото погон
убитого эксцессом режиссёра,
и погорел классический театр...
Рванул в суфлёрский пистолетный порох.
Немая сцена. Дьявольский стоп-кадр.
Под занавес взрываются софиты,
суфлёр уходит, голову склонив.
Глумится театральная элита,
а режиссёр безмолвствует - ленив.
Ему сегодня жарко без премьеры.
Примерив либеральное житьё,
он променял любовь на запах серы
и впал почти что в кому - в забытьё.
А времечко лукавое бежало,
ломало всякий раз репертуар,
когда судьба, спроста меняя жало,
смыкала театральный фермуар1.
А в ложе-бенуар сплошные тайны,
интриги от испанского двора,
аттриция2 и боль актёра Каина:
игра в игру - ни два, ни полтора.
1 Фермуар - это роскошная застежка на колье или ожерельях, иногда застежка содержит драгоценные камни и изящную работу ювелира, поэтому может стоить дороже ожерелья;
2 Аттриция (лат. Attrition). Аттриция (фр. Attrition (religion)) -- в католицизме неполное раскаяние, само по себе недостаточное для получения отпущения грехов, но при исповеди прощаемое; противопоставляется контриции.
Был Пушкиным таков,
каким бы впредь не стал,
каким бы не сумел восстать огнём из пепла.
В долине дураков
по лезвию моста
ползла моя мечта, покуда не окрепла.
Был маршалом пера,
и генералом муз,
ходил в атаку сам, когда кипела драка.
Исподнее марал
с сорочки до рейтуз,
ударившийся в грязь отчаянный рубака.
Был нежности лишён,
убит самим собой,
отправленный в расход в краю избитых истин.
Всё рвался на рожон
как будто бы ковбой,
лишённый не коня, понятия корысти,
отважный Дон Кихот -
сам чёрт ему не брат,
а брат ему и друг наивный Санчо Панса;
отправились в поход
по острию пера
на мельницы водой стального декаданса!
Был Байроном в глуши
и Гоголем в саду,
где вишня красит стяг густым кровавым цветом.
Синеют миражи,
приличия блюдут.
Потомки нам простят наш mobile perpetuum!
Музы-язвы провинциальны,
жалом звонким частушки пели
в меццо-сутолоке вокзальной,
пассажиров топя в веселье.
Музы джигу плясали ловко -
ах, столица, понты, баранки!
Не сработает мышеловка -
презирают Рим сабинянки.
Бремя диккенсовских аллюзий -
к ним трагедий Шекспира доля,
не под силу уездным музам
а урюпинским - так тем боле!
С мировою культурой слова,
положившись на комиксы бреда,
плохо дружен заштатный клоун
шепелявого кордебалета!
На перроне гуляет ветер
незадавшихся демократий;
глупый клоун аншлагом бредит
и подпрыгивает некстати.
Был тускл закат.
Как муха на стекле,
лежал у стойки выпивший прозаик.
А мир - покат -
на нём оставил след,
лишь затянув на створках пару гаек.
Коктейль болтал
трагический бармен,
наевшийся с утра амфетаминов...
Хрустит металл.
Разрушен Карфаген,
а на глиссаде зреет паутина.
...Был ярок день,
рождённый впопыхах,
как будто бы пошла на пользу спешка.
Блик на воде,
вода рождает страх,
и королеве хочется быть пешкой.
над шляпкой грязь,
под шляпою мозги,
расплавленные нежностью и честью...
я был здесь князь,
где жил когда-то скит
не божьим словом, а мечтой о мести...
давным-давно
игумен был распят -
прибит гвоздями на воротах храма;
манил канон
вендеттою в штрафбат
почище, чем военная реклама!
в подшёрстке грязь,
да струпья, да репьи...
и кто-то хочет стать святее Папы...
нельзя упасть,
нельзя в запой уйти,
в зубах зажав кадило вместо капы.
отставку лето жаждет получить,
шмыгнув в огонь со свистом дымохода...
я местный князь, я праведник в ночи',
законодатель христианской моды...
над шляпкой грязь,
под шляпою мозги,
откроешь пасть
и взвоешь от тоски!