Я классикой невежество лечил.
Старался угодить в святые лично.
Не забывал поправиться "Столичной",
когда по совокупности причин
с похмелья был. Как древний саксаул,
глаза мои сушило солнцем лести.
Я, с гневом отрицая бег на месте,
Планиде, между прочим, намекнул -
мол, так устал в безвестности, хоть плачь,
а похвалы невежества ущербны,
хотя порою столь великолепны,
как публикой возлюбленный циркач.
Однако и тусовок суета
меня, увы, совсем не вдохновляет,
как церберы цензуры гневным лаем.
Не в этом сокровенная мечта.
Мне ни к чему развесистый гламур,
пусть лучше критик разразится матом,
многоэтажным, гневным, многократным,
чем вверю я неведомо кому
свою судьбу поэта светотени,
которому, наверное, к лицу
глубокий сон и бледный Страшный суд,
и кактуса недолгое цветенье.