НИКОГДА МНЕ НЕ СТАТЬ ЧЕЛОВЕКОМ
Краюха мирозданья, взгляд изнутри
Тибетский ураган
не пробуждал в тебе
ни наслаждения, ни боли, ни участья.
Звенели облака,
готовили совет,
от мудрости богов оторванный, как хлястик.
Чехов с "Чайкой" рыдал
по-суфлёрски в тени,
спрятав голову в плечи услужливой сцены.
Восходила звезда
мирозданью в зенит;
я стоял на краю молодой Ойкумены!
На высоком холме
разбивались мечты
об упругую плоть мнемонических правил.
В бледный сполох комет
разлетались мосты.
Ну, и я разлетелся, и крылья расправил.
Вслед за мною туман,
за туман беда
за туманом приходит недобрая сила.
Незакончен роман -
закружил декаданс
и отправлен на дно неподъёмным грузилом.
Мне не стать человеком, хоть тресни
От вервольфа могилою тянет
нотой си поперёк партитур.
Расплетая магический танец,
ангажировав ведьму на тур
озорной - prosz? pani! - мазурки,
я взлетаю, как дым городов...
Вдалеке правоверные турки,
подо мной снежный росчерк садов -
там, где яблони, вишни и сливы
расцветают невестами в ряд,
где решительные перспективы
очень много сюрпризов таят.
Я снимаюсь вервольфом с насеста,
ухожу в образ волка и... в лес...
Провожают из сада невесты,
возвышаясь в режиме диез,
соловьями срываются в песню,
отвлекаясь на светлую грусть...
Мне не стать человеком, хоть тресни -
к людям я никогда не вернусь.
Слетаются горгульи к водостоку,
как на поминки стаи попугаев.
Заменой переменных не грешу я -
я слишком постоянен в этом смысле -
мне птиц нелепых до' сыти хватает,
а вот прелестниц посылал бы к чёрту,
да нету здесь желающих красоток.
Но что-то, видно, всё-таки меняет
напёрсточник Востока шестирукий:
я остаюсь не познанным собою
у близкого от старта водостока,
а финиш ускользнул за горизонтом.
И снова всё приходится сначала
мне проходить под логотипом квеста,
пока поёт мифический Гаруда*!
* Гаруда (санскр. गरुड, Garuḍa, тиб. Khyung, Mkha` lding) -- мифический царь птиц в индуистской и в буддийской традиции, получеловек и полуптица. В индуизме ездовая птица солнечной природы (вахана) бога Вишну. В буддизме Ваджраяны Гаруда -- идам, один из символов просветлённого ума.
Амур стекал, как спирт, по подбородку.
Утопленник взволнованно икал
и потреблял разбавленную водку
горстям ладоней предпочтя бокал!
Исправник пригласил зайти жандарма
и свой вердикт козырный огласил:
"Такая у него, как видно, карма -
шёл по тропинке, выбился из сил,
упал с обрыва в воду, будто камень;
прочь потеряв сознание и стыд:
бранился матом, да ещё при даме,
хватаясь за прибрежные кусты.
Но, не сумел за ветви зацепиться,
немедленно, в чём был, пошёл ко дну,
и дамой был спасён - извольте бриться!
И потому-то труп не утонул;
к тому же, выпив водки, быстро ожил,
испортив нам статистику за год:
Амур в сезон утопленников множит,
а в оный год совсем наоборот.
Ах, как же меня это беспокоит -
ведь по бумагам мещанин утоп!
Михалыч, помоги его пристроить
достойно в деревянный свежий гроб!"
Служивый тут на пятках повернулся,
к "утопленнику" длинный сделал шаг
и доложил: "А энтот-то загнулся,
не понял шутки - форменный дурак!"
я взлетаю над этим миром
позабытым уставом ночи,
по углям оживут вампиры -
в окровавленный торт песочный;
поднимаюсь легко и вольно,
словно сокол - охоты пленник;
и подъём этот - номер сольный,
перелёт в яркий свет из тени;
я взимаю за блеск иллюзий
плату висельных откровений,
мир капризно мне рамки сузил:
шёпот лишь, никакого пенья;
а внизу остаются лужи,
называемые морями;
мне людские метанья чужды
в не по-детски брутальной драме;
а внизу - тихо стонут свиньи,
да дохлятину жрут в рекламе;
мой полёт - росчерк в небе синий
над погостами и церквами!
...я зверем выл под Вашей дверью
как в марте воет дикий кот...
Сам Станиславский крикнул: "Верю!",
а Вы - совсем наоборот -
мне заявляли, де, негоже
свои таланты расточать;
артист без кожи и без рожи,
а в сердце - Каина печать...
Вы всё язвительно смеялись,
меня дразнили: "Сам дурак!",
но понимали Вы едва ли,
какой в душе у волка мрак.
Вы говорили. Не жалея,
меня топтали, как траву,
а я зверел и нежно блеял,
мол, скоро ноги оторву...
И оторвал - такое дело,
а Вы без ног - совсем не та...
Душа урчала, волком пела -
всем прочим душам не чета.
Прошла любовь, скончался праздник,
и новолуние прошло,
а голос Ваш меня всё дразнит
до затяжных, как спор, тошнот.
Длинные фалды - как крылья,
подкладка лоснится жиром...
Под затхлостью древней пыли
вампир покоится с миром.
Да только ему неймётся -
в роскошном фамильном склепе:
как там развился социум?..
Могут ли статься нелепей
прихоти графа Дракулы -
с осиной, воткнутой в сердце?
Ненависть с кола капала
да с интервалом в терцию...
Мир уходил решительно
в забереги фантазии...
Время для нас губительно
массовой эвтаназии.
Длинные фалды-крылья
Дракула распластает:
вылетит камарилья -
тёмных вампиров стая.
Нет уж, покойся с миром,
Дракула красноглазый.
Дай нам убогим, сирым
выложить счастья паззл!
Скрипел зубами, землю грыз,
кряхтел, толкал друзей локтями,
вздымая в небо тучи брызг,
играл на жизненном тамтаме.
Ревел и рвался на куски
в своём желании подняться;
его движения резки
в бреду торжественных реляций.
Его мечты - кондовый вздор,
а мемуары слишком грустны:
параметрический восторг
реки, пробившей к морю русло.
Он несуразен, нехорош,
и - чёрт возьми! - несимпатичен,
в тусовки модные не вхож
и несмешно, увы, комичен.
В его унылой голове
есть место только трём аккордам,
но это тоже человек,
звучать который должен гордо.
Прекрасен, но не слишком
лукавый лицедей.
Жаль, не богат умишком.
Отсутствием идей
не радует округу
и классикою нот.
В ночи калёной фуга
играет, как вино,
вскипает жёлтой пеной
испитого житья,
набухли лимфой вены -
синюшностью блестят.
А лицедей смеётся
и строит корчи рож,
как маятник эмоций
его калёный нож:
как гадкий вой сирены,
густой и хриплый глас -
протянется рефреном,
смирив за галсом галс.
Приятен, но не слишком
правитель от сохи,
жаль, не богат умишком -
всё бабы да "хи-хи".
Зато полно амбиций
и дури до хрена...
Весёлый, круглолицый,
а на уме война.
Обстоятельство образа мысли,
обстоятельства образа действия...
Омерзительный пили мы рислинг
и гуляли босыми по лезвию.
Обстоятельства строились странно -
отлетали слова рикошетом,
задурманили душу кальяном,
увлекали античным сюжетом.
И в страну размалёванных радуг
уносились мятежные мысли,
где в угоду семи демократий
на осине беспомощно висли.
Обретались они беспризорные
неуживчивые, как флюгер.
Обстоятельства - глупости сорные,
Люциферовы верные слуги.
вы пивали судьбу напёрстками,
вы отвёртку под сердцем нежили?
вы землёй торговали... горстками?
значит - не жили...
отставало в зените бы солнышко -
грустным гало жабо топорщило
фиолетовым газом; ты помнишь, как?
сукой тощею...
отболели весной проталины;
отбелело лесами голыми,
самовары гудят сусальные:
тоже - золото!
расстилаются троп болотами,
растираются красок аурой
наши мысли словами-сотами -
вместо траура...
Был громовержец вроде б глух
и просьб о тишине не слышал,
Увядший тополиный пух
гонял по раскалённым крышам.
А я вопил: "Грызло заткни,
раскрасив город ливнем ржавым!"
и фолианты древних книг
листал как государь державу,
когда выслушивал доклад
холодных истых полководцев,
по колоннаде анфилад
гуляя в облаке эмоций.
Был громовержец наповал
моим сражён истошным криком:
запоры с туч своих сорвал
и закружился в танце диком,
сплетая воды в косы струй,
что заслоняли даль за далью.
Он мне сказал: "Иди - воруй:
срезай борсетки на вокзале!
Меня ж, пожалуйста, избавь
вот от такого обращенья!"
И я домой поплёлся вплавь...
И хорошо, что по теченью.
Был выбран феей сразу в первачи.
Хватив сто грамм, позвал тотчас министра.
Коррупцию в момент разоблачил,
убив в себе позыв авантюриста -
схватить и побыстрее убежать.
Мне фея навязала добрый образ,
а я её зарезал без ножа,
порвал на перфоленты эту кобру.
Схватил бразды, но убегать не стал -
понравилось рулить своим народом
Я роль царя сыграю так с листа -
умоются иные кукловоды!
по мотивам стихотворения Шу Юлианы Алексеевны "Ты был Небом"
не летал,
да много ли в том толку?
от судьбы
не слишком убежал...
вроде б, спал
когда приснилась Волга...
да с моста
планировать не стал....
и вернулся,
это ли заслуга:
твёрдость лба -
как жёсткий самосуд?..
если гнулся,
непременно в муках...
крик раба
преображая в суть
не любви,
а пустоты плацебо,
отзеркалив
душу без купюр...
соловьи
горстями взвились в небо,
рассекая
облачность гравюр...
и осталась грешная затея:
убежать подальше от людей
затаиться там... да только - где я?
не пойму, мой ангел, хоть убей...
вот и нет
печальнее на свете
повести
контракта моего:
САТА НЕ
бо затащило в сети
к радости
языческих богов...
Я выплюнул из носа "сечь" и "печь",
потом утёрся рукавом халата...
Готов был в коридоре пьяным лечь,
да течь дала "запойная палата"...
...и я упал, где до того сидел,
а самогон по венам разливался,
и соловей мне вежливо скрипел,
а санитар жевал несвежий галстук;
главврач бродил всю ночь туда-сюда,
жаль, утром оказалось - это дворник.
Дробилась в окнах тусклая слюда,
через неё не видно фильмов порно.
А нам они приелись... ни к чему,
спокойствие усердно крепим бромом!
В палате номер шесть увял амур,
как бык-производитель, впавший в ко'му!
Курил траву, косящими глазами
сверлил в упор анчуткины следы.
Потом присел - как гость - под образами
и попросил стакан святой воды -
мол, от вампиров надобно отбиться,
мол, острый кол заранее припас,
его воткнёт легко без репетиций
и провернёт два раза про запас,
и вурдалака, стало быть, зароет
в каком-нибудь овраге вдалеке...
А после восхитился домостроем,
зажав полушку в потном кулаке -
её украл, нимало не смутившись,
когда поймали за руку его,
во всей красе языческой явивший
пристрастия языческих богов.
Он был не стар, да, в общем, и не молод;
таких бродяг - полсотни за пятак,
принёс он в дом сомнения и повод -
понять себя, что ж именно не так.
Недолго я, ребята, сомневался
наматывая сопли на кулак,
отгрыз ему лицо по самый галстук -
опасен в полнолунье волколак!
Вот шаги мои ростом с автобус,
вот и я - великан не простой...
Раскручу-ка на палочке глобус,
будто Лев Николаич Толстой.
Сочиню философий с десяток,
оприходую с дюжину дев,
съем две пары копчёных стерлядок,
ну, а козырем выберу треф.
Накошу две огромных поляны,
намечу тридцать восемь стогов
и отправлюсь, счастливый и пьяный,
на привал земляничных богов.
Занавешу овраг одеялом
из почти невесомых берёз...
Разглядел я великое в малом,
пока слово не пастыря нёс...
астральный дух - поклонник ночи,
манерной юности мечта...
давно ты не был озабочен
и не твердил любви устав,
устав от громких славословий,
не адекватных новостям;
но был всё время наготове,
всем воздавая по мастям!
застыл июнь, дыша июлем,
располовинив лета звон...
летали новостные пули
и испускали флогистон
в разрезе резвых эманаций
вселенской поступи в ночи -
казённый мускус папарацци
без всяких видимых причин...
распространялся хлад по полу,
как декадентства верный знак,
и разносил в дому' крамолу
по до'му шаривший сквозняк!
астральный дух - души отдушка,
с потусторонним миром связь,
где буфер - взбитая подушка
и необузданная страсть...
Тягучий день пошёл на убыль,
едва чадил в зубах бычок,
от спирта жутко сохли губы,
дыханье билось горячо!
Сияло солнце за порогом,
пуская зайчиков в окно;
я их хотел рукой потрогать,
а мысли, будто домино,
одна другую задевая,
валились падалицей в грязь...
Звонок усталого трамвая
души моей откроет масть
и полетит звездой клеймёной
в тугую чёрную дыру,
вселенской придурью взращённой,
чужим похмельем на пиру...
Заборов вдоль тащился вечер
скрипела бричка за рекой,
я пеньем птиц ночных помечен,
не зарифмованной строкой,
ушедшим солнцем с горизонта -
двоился пьяный горизонт...
Всю ночь мне снился мёртвый Лондон
и неподстриженный газон.
...на третье выпили портвейна,
а раньше пили кальвадос...
Бармен - мужик первостатейный!
Я чую, это попадос:
мне не уйти домой сегодня,
коль двое нас в одном ларце,
а третий - просто старый сводник
в метафизическом лице...
Пропью НЗ*, тоску-кручину
враз намотаю на кулак;
бармен похож на Аль Пачино,
а я - на рваный в клочья флаг.
Но всё держусь, собравши волю,
и ем с текилою лимон.
Как мало смысла, много соли,
а жизнь - унылый моветон,
когда коснись чего конкретно
или конкретно не коснись...
Я вид сейчас имею бледный,
но видно - помыслами чист;
и потому - здесь спать останусь,
а не пойду к жене под бок...
... или пойду, икая спьяну
в стакан зари тяжёлый рок.
* НЗ, энзэ - расхожая аббревиатура, обозначающая неприкосновенный запас, иначе говоря - заначку.
В кровати, в поездке, в постели
с девчонкою - будто в раю...
Рисую красотку пастелью,
ищу в твоём сердце приют...
А ты развести меня хочешь,
но я не йоркширский терьер:
и шерсть у меня покороче,
и я всем ребятам пример...
От мусора чищу тропинки
под вечер в садах и в лесу,
читаю "Муму" без запинки,
пью морс и не ем колбасу...
Бери меня в руки, родная,
не стоит меня разводить,
динамо-машину включая -
динамо-машина вредит!
Проходят за днями недели.
Когда я, заправив постель,
рисую красотку пастелью,
ты двери срываешь с петель.
Всё чаще я несчастлив
и вовсе не сметлив,
как пьяный часовой или в бегах улитка.
Души ледащий хлястик
у вечности-петли
висит над головой - изысканная пытка!
Всё реже мне везёт,
когда меня везут
в какую-нибудь даль с малиновым отливом;
вдыхаю креозот,
а выдыхаю суть
и закаляю сталь, и выгляжу счастливым.
Но чаще сам несчастлив -
такая ерунда!
Хватаюсь за дела, чтобы развеять скуку;
слова мои навязли,
как бедная беда:
со злом напополам - породистая сука!
Пространность мыслей, узость преференций -
оскал опасных гендерных причин! -
на солнце вянет влагой с полотенца.
Не телится и даже не мычит
соседский парень - с виду он не промах,
ну а на деле - форменный тюфяк.
Оставив мысль о сексе где-то дома,
решил, что связь с девчонкою пустяк,
а вовсе не божественное чудо,
ведущее из рая свою суть...
Но в "Кама-сутру" было бы не худо
перед свиданьем всё же заглянуть.
А так - пришёл, немного помемекал,
краснея - в полотенце тупя глаз...
Была бы у него библиотека,
куда длиннее стал бы мой рассказ...
Пространность мыслей, заключённых в шоры -
опасный для свиданий компонент.
Пришёл к соседке недоучка-боров -
не слишком-то удачный прецедент...
Ломка подсознательного, переходящая в психосоматику
Опять ломает прошлым куражом... А новое останется за кадром. Вспороть свой стиль тупым, увы, ножом я не смогу... Остаться здешним бардом? Я убираюсь с ваших палестин, мне не впервой казаться неумехой. А на реке опять набилось льдин. Взорвать затор - отменная потеха! Тяжёлый труд - себя не уважать, но он с годами легче удаётся. А был так крут, что мог себя сдержать, но вот теперь подпруга просто рвётся - не в силах мой умерить резонанс, в который я вошёл с самим собою. Простите, люди, прозевал свой шанс остаться с несклонённой головою. И сам ушёл, уехал... улетел... уплыл на льдине, стоило ли драться? И что, спросить, недавно ещё пел? И нет причин в итоге сомневаться. И глупых колебаний больше нет, и ни к чему в потешники стремиться. И цвет волос - тумана бледный цвет, и я плыву... и не... остановиться...
II.Из настоящего в будущее
И я плыву в фарватере основ неведомого в древности разгула. А воды Стикса? В них красным-красно в традициях античного old school-а. Мои дела - под стать моим словам, мои слова - исчадие неправды. Какую жизнь иду по головам я, дольче виты ветреный соавтор. Гремит прибой на стыке грозных лет, я не хотел ворваться в эту бездну. Мой идеал - оставить яркий след в сомнениях и думах поднебесных. И всё прошло! Какой там белый дым, когда от яблонь слишком мало толку, и Ева - иллюстрацией беды, и ноги, что по жизни кормят волка! Любите дев, любите всей душой. Они, возможно, вам и не ответят, но в смертной схватке с прошлым куражом, вам непременно нужно в эти сети, где светел Бог, а в имени твоём есть и его шифрованное имя, священный мир, хрустальный окоём и наше прозябанье между ними.
Пикник с квартетом баснописцев
Стихарём, стопарём да закуской
я лечился и прочих лечил -
упоительно за'пил по-русски
так, что плакали даже врачи.
А один с бородою прохвэссор
завязал в узел Го'рдиев мозг,
когда я так послал его лесом,
что сломал застарелый склероз!
Сам Эзоп вместе с дедом Крыловым
приглашали меня на пикник.
Я приехал - раз-два и готово! -
Лафонтен тут на месте и сник.
Он кричал, очень грязно ругался,
проклиная животных и птиц,
и кусал отвратительный галстук
алым шёлком кровавых зарниц.
Только я предпочёл Михалкова:
пьяный заяц хорош во хмелю,
хоть ведёт себя, будто бы клоун,
брат медведю и кум королю.
Лев сбежал, испугавшись расправы -
я ж не заяц, а парень с ружьём,
кто-то крикнул из классиков: "Браво!
Зверя брать непременно живьём!"
Началась тут такая потеха -
потеряла мартышка очки,
Лафонтен на минутку отъехал -
накопилось с десяток причин.
Ну, во-первых, он был огорошен:
лев не киска, а хищная тварь;
во-вторых, организм обезвожен -
поспособствовал щедрый шинкарь;
остальное почти что не важно...
Слон и Моська порвали квартет!
Механизм, что однажды отлажен,
перерос в фантастический бред:
петуха захвалила кукушка -
он свихнул ненароком мозги;
стрекоза муравьишке на ушко
спела танго безумной тоски;
тот, хватив медовухи на донце,
полюбил её, будто жену...
Любят клюкву развесить чухонцы,
вот и я вас сейчас обманул!
Дышал на ладан, пользовал ромашку,
стоял столбом на крышке мавзолея,
а для здоровья пропускал рюмашку
и становился с каждым годом злее.
Отсчёт закончив, сдав ключи и вахту,
сошёл в народ, шагнув туда неспешно.
Скитания - ветхозаветный фактор,
а войны в этом мире неизбежны.
Не Моисей, не Маркс и не да Винчи,
обычный проводник в тугие дали,
дышал на свечи в чьей-то жизни личной...
Он вас любил, а вы его не стали.
За годом век клубились в унитазе,
чужая жизнь играла пузырями,
а мы, достав звезду в противофазе,
хвалились не своими козырями.
Я собака из стали луны,
что отлили минувшею ночью.
Мои жилы селеном полны,
а движенья бесшумны и точны.
Я на цепь не хочу, не зови,
не приманишь любовью и лаской.
Волколак - сволочной визави -
мою пасть изучает с опаской.
Полнолуние. Воем в ночи
отзывается мой аlter ego.
Волк есть волк, тут кричи не кричи -
в нём не видно уже человека.
А бывало - меня он ласкал
батогами и словом подмётным,
но теперь только щерит оскал -
стал хозяин бездушным животным.
Я собака стального литья,
меня трудно обидеть наветом...
Только слёзы порою блестят
перетопленным заревом лета...
Серебро - это просто намёки
уходящего за полдень дня,
это жизни текущей итоги,
потемневшие окисью дат,
омертвенье столовой посуды
на двенадцать вульгарных персон,
и монеты в мошне у Иуды,
и сединами вытканный сон;
это пенная нега истомы
по закраю отчищенной тьмы,
это призрак далёкого дома,
мельхиором, затмивший умы;
это дроби незрелой горошек
у охотника в гильзах недель;
серебро - отблеск лунных дорожек
да мелькнувшая в речке форель,
переплавленные таланты*,
паутина морщин на лице.
Серебро - это пуля и мантры
с волколаком убитым в конце.
* вероятно, автор имеет в виду меру веса драгоценных металлов античных времён.
Без знания теряю интерес
к имаго и его же продолженью.
Меня вчера попутал... с кем-то бес,
склоняя к "без оглядки" уваженью.
Но я ответил ровно между строк -
мол, мне плевать, я очень независим.
Нечистому задал простой урок,
его сравнив с пугливым чёртом лысым.
А после мы поспорили спроста,
друг другу в дым раскровеняя рожи.
Я добивать рогатого не стал,
решив, мол, разберусь-ка с ним попозже.
Но этот дух намерился сбежать,
отпраздновав здесь труса после боя.
Плясала по спине его вожжа
под экзерсис пронзительного воя.
Готов принять, когда повержен враг,
его капитуляцию и сдачу,
но этот бес мне бессистемно врал -
ох, нагло врал! - а сам пощаду клянчил.
"Болгаркою" отпилены рога,
а что, скажите, это означает?
Глумливый чёрт попутал берега -
теперь башкой повинною качает.
Ворожил, собою не владея,
на кофейной гуще и дерьме
в помощь малахольным и злодеям
в придорожной маленькой корчме
под Калугой или - под Парижем.
Рядом кот, не занятый ничем
причиндалы скрупулёзно лижет,
этим делом крайне увлечен.
На столе седая черепаха,
панцирем прикрывшая свой стыд;
ходики лабают фугу Баха
сдержанным скольжением простым:
в цикле бесконечного движенья -
гири опускаются на пол.
В форточке сороки - как мишени,
на стене классический топор;
сквозняки туда его загнали,
в пудру рассосав табачный дым.
Я гадаю - все покровы пали.
Вслед за черепахой став седым,
наблюдаю циклы эволюций
в гуще человеческих страстей...
Жил да был в одном краю Конфуций,
жил да был в Итаке Одиссей...
А в итоге на кофейной гуще
ворожу злодеям и врагам
я - ведьмак на лапу не берущий -
верящий на слово всем богам.
Собака из стали, возвращение
Фонарь и аптеку
мне сон пророчит:
луна здесь синяк китайский и -
зима стиснет реку.
А дело к ночи.
Морозы стоят не майские.
Мелатонина полно сегодня
после длительной пешей прогулки.
Койка. Палата. Лежу в исподнем,
пересчитывая переулки,
они мне ночью из тьмы являлись;
мне - простуженному волколаку,
или бывшей собаке из стали,
рождённой в бездне седого мрака...
Врачи всполошились на звук беды,
поднятые по тревоге будто.
Что им, решительным и молодым,
ввязаться в бой всего за минуту!
И плавится сталь терапии вслед,
уходит земля из-под ног куда-то -
и пёсьих когтистых лап в том числе -
по периферии шестой палаты.
Лесную дорогу
мне сон пророчит:
луна здесь - фонарь на улице.
Зима помнит Бога.
А дело к ночи.
Мороз на крыльце сутулится.
Я в Ойкумену как-то взял билет
и сел в купе, но поезд не поехал
ни по своей, ни по чужой земле...
Примёрзла стрелка к небу - вот потеха!
Решил скорей отправиться туда,
где радуга из глея* вырастает,
и в этом месте светится руда,
и птиц железных улетают стаи
в неведомо-далёкие края,
в которых обитают человеки...
Но не срослось, и тайну бытия
Скрыл от людей, пожалуй что - навеки.
* ГЛЕЙ -- ГЛЕЙ -- горизонт почвенного профиля зеленоватой или голубоватой (часто с ржавыми пятнами) окраски, бесструктурный. Характерен для заболоченных и болотных почв.
На блюде роскошном
с креветками рядом
в обилие крошек
я харкаю ядом.
Мне нету названья.
В объятьях тумана
со лживою дрянью
со дна океана
был поднят однажды
в клети батискафа.
Пред лицами граждан
скелетом из шкафа
явился, как демон
ночного томленья.
И замкнуты клеммы,
как бриделя2 звенья.
Я - дьявол морской,
Умибодзу из тлена,
убитый тоской
предстоящего плена.
1 Умибодзу (яп. 海坊主 "морской монах") -- дух в японском фольклоре, который, как говорится в легендах, обитает в океане и опрокидывает судно любого, кто смеет говорить с ним (так как любое обращённое к нему слово воспринимают как оскорбление).
2 БРИДЕЛЬ (Chain - cable, bridle) -- цепь, идущая от мертвого якоря, на котором стоят корабли. Бридель или лежит на дне, или закрепляется за бочку.