Третью вечность сержусь некстати
и курю третий срок бамбук!
Не меняю при жизни платье,
но пытаюсь сменить судьбу.
Ухожу по полям в предместья,
где гуляет мятежный дух;
козырь крести дороже чести,
выпадающей в борозду.
Словно полная горсть навоза,
тянет вниз тяжело мошна,
и свидетельство передоза -
страсть к стяжательству - так смешна,
что не спрятать её в засаде,
как и, собственно, жизнь-судьбу...
Хоть смени семена в рассаде,
прорастает сплошной бамбук!
Бытиё, сознание определяющее,
зависает в полёте хотением... -
желанием оказаться в центре события.
Облака, на меня с неба лающие,
поливают нектаром растения...
Кульминация - поливание зрителей.
А я ничего не слышу -
не желаю, и всё тут...
За окошком вздыхает бывшая,
а я подавляю зевоту...
Ещё увидимся, может.
...морозом по коже
опыт прошедших баталий на краю света,
где я хоронил лето.
Замер...
Amen.
по мотивам стихотворения Разбойниковой Елены "Электричка"
эклектичная, отрешилась,
жить не стану тревогой личной...
пусть по сердцу гуляет шило
бессердечною электричкой,
пусть не вспомнить уже покоя:
раз влюбилась - пиши пропало...
задержался мой первый поезд
в гуттаперчевой тьме вокзала...
стану ветреной, после милой...
и при этом киношной стервой...
что, хороший, тебя смутило?
ты пойми - это просто нервы;
это просто, да вот не очень
оказалось - дарить букетом
свои страстные дни и ночи,
выпуская любовь по ветру...
ты решительно не решился
слов сказать мне... ну, тех, заветных...
пробуждение - словно выстрел...
за эклектикой незаметно...
за эклектикой правда скрыта -
не сосчитана, не подшита;
ты любовь мою носишь ситом...
прохудилось стальное сито!
Желанная небом Жанна, версия
блажь лжи
лижет бок блога:
боль лежит
лыжею Даждь-бога
плоской -
красотой неброской
блаженна Жанна,
нежна, желанна...
и девственница... к тому же;
Орлеан не нашёл ей мужа
достойного,
воина
многоугольного,
многослойного,
а не телка-дофина,
богом покинутого...
женщина сильная
немного субтильная,
как на фресках храмовых
из ребра Адамова...
мерзости средневековые:
войны, охоты псовые -
на ведьм облавы
теософические забавы!
оттого и глаза слезятся
у Жанны,
что до реформации
целый век...
отцветают каштаны...
гордость нации -
Жанна -
сверхчеловек
на голгофу костра взлетает -
у этой крылья, она святая! -
иорданом несчётных рек...
Куплю джинна с собственной жилплощадью
Заточё'нные в амфоры джинны
пьют текилу без соли.
В рукав
срок занюхать спешат заточенья...
Едет вниз гильотины рейсшина,
плачет горько краплёный зуав,
сам исполненный похоти с ленью.
Над Багдадом спускается солнце,
засыпает священный Багдад,
прикрывая глаза звёздной ночью.
На кострах отливается бронза -
здесь и также в иных городах -
в состязании слов неурочном.
Заточё'нные некогда джинны
забываются в сладостных снах.
Вор Багдадский проснулся, скотина,
в упоительно-красных штанах.
На приколе ковры-самолёты,
на приколе повозки-такси.
Жалко, амфоры вышли из моды;
только лампа у входа.
Визит
нанесу-ка сейчас Аладдину,
он с рабом своим дружит спроста...
Это племя волшебное - джинны -
я в каталоге перелистал...
И теперь - этой ноченькой жаркой
выбираю здесь нужный кувшин,
где живёт аккуратный, немаркий,
некурящий начитанный джинн.
Молочный брат из преисподней
Глазет и креп - на выдохе друзья,
на вылет - близнецы одной обоймы...
Который век поэтов бить нельзя.
Как в рукава, пошитые без проймы,
нельзя засунуть руки без труда,
вот так нельзя третировать поэта.
Размер и рифма - в сущности вода,
душою написавшего согрета.
А из воды вся происходит жизнь
от журавля до маленькой амёбы;
строка о жизни пляшет вверх да вниз,
как Spiderman по стенам небоскрёба
Бывало время - много серебра,
звенящего, красивого... с черненьем!
Бедняга Каин - мой молочный брат -
поэт, прозаик, но, увы, не гений.
Ему об этом вряд ли расскажу,
поскольку не берут его терзанья...
...преступник брат, но далеко не шут,
его не обвести в одно касанье.
И я устал быть дальновидным чёртом...
...неприбыльно и стрёмно чё-то.
Намотан шарф на шею мирозданью
второй конец - на колесо авто,
летящего по площади Восстания.
Испытывая нежность и восторг,
лечу и я, грозы не замечая;
мой эшелон - сегодня поперёк -
рукой беды-кормилицы качает;
и обряжает в звук гаражный рок
казённых слов пустое сотрясенье,
порою непонятное совсем...
Который век по времени рассеян
какой-то коллективный Моисей!
Ему вести народы по тоннелю
туда, где свет лучиною свербит
и мир напополам мерцаньем делит
в конгломерате скорби и любви.
Мой эшелон сегодня выше неба,
а тот внизу - спешит по колее.
Как часто мы с тобою верим слепо,
что всё былое проросло в былье,
что каждая не сказанная фраза
в любой команде запасной игрок,
но действует неспешно и не сразу,
когда втыкает в звук суровый рок -
казнённых слов пустое сотрясенье
по фрескам католических мадонн.
И я творю молитву во спасенье,
поскольку не пришёл Армагеддон.
В тупике оказался случайно,
порвалась Ариаднина нить.
Мой маршрут? Бесполезная тайна.
А на финише - люди-огни.
А на финише - зайцы-морковки
и Мальвин аттестованных ряд,
Дуремары с сачком и шумовкой
да пиявок подводный парад.
По ранжиру игрушки построив,
Карабас притушил в себе боль.
Жаль, рояль из театра расстроен,
но зато есть шарманка - изволь:
извлекай непутёвые звуки,
сочиняй увертюры в уме!
Тесновато театру в лачуге,
как десантнику в тесной тюрьме.
Тупиками в конце лабиринта
украшаю пропащий маршрут;
бьётся в склянках тревожная рында,
как в дайкири ледащий грейпфрут!
С луною лунь, подсев на контрабас,
гремел по рощам, будто оголтелый...
Играл в парадной комик Карабас,
играл лицом... ну, и немного телом.
Его я заприметил - в добрый час! -
к нему пройду, сменив личину-маску.
Актёришку ударю сгоряча-с
за то, что тот эрзац читает сказки,
а правду игнорирует легко,
ломая брэнд народного артиста.
Злой Карабас блокирует закон,
диктуя волю, будто Монте-Кристо.
Его я подсажу на контрабас,
отправлю в лес в разгаре полнолунья.
Раскачивает волнами компа'с
когда сам Посейдон пускает слюни
из океана на материки:
густую седину... как будто пена.
На севере бледнеют ледники,
рванувшие из солнечного плена.
С луною лось, подсев на контрабас,
гремит по рощам, будто заведённый...
бликует от луны иконостас,
а на берёзах серебрятся кроны.
Бродил Онегиным, как чёлн,
хоть невеликихЪ дум, но - полн!
Барбосов плёткой отгонял -
наган болтался в кобуре, -
и люди видели меня
в моей неистовой поре.
Я дулом к дулу с нею спал:
с "Авророй" - спутницей зари...
...и проклинал курорты SPA,
не попадая в алгоритм
её души, в которой лёд
сроднился с пламенем войны...
Идут с Христом по гребню вод
матросы, сявки, паханы,
матроны, дворники, певцы -
попсы адепты, шантрапа,
коллаборанты, мудрецы...
...шумит-гудит войны тропа...
А вдоль обочин спит народ
из окультуренных цыган,
прогноз погоды гнусно врёт:
наполовину пуст стакан,
а полон, если и на треть,
об этом лучше умолчать;
готов с лица земли стереть
я с молодецкого плеча
двенадцать месяцев боёв
и горсти три преступной лжи.
Феллини, полный до краёв,
за амаркордами лежит,
а мы с Кабирией вдвоём
разводим белок и мосты,
осанну Господу поём,
и наши помыслы чисты.
цел лукоморский дуб
с русалкою и цепью,
с учёным - из котов -
и дядькою морским,
а я к нему бреду
с одной заветной целью
в хитиновом пальто
немыслимой тоски:
пусть детство мне вернут
под сводом влажных радуг,
а вовсе бы не лжи
и беспримерных врак
о том, что, де, войну
нам в качестве награды
Всевышний предложил -
сome on! et cetera...
встаёт над дубом сим,
как океан эмоций,
безбрежная заря
вечернего тепла;
поеду на такси
без адреса и лоций,
чтоб получить заряд
эпических баллад!
легко вскочив в седло,
сражаться с Головою
не стану, не с руки -
я мирный гражданин...
здесь властвует тепло,
хоть ветры грозно воют;
затуплены штыки,
и в карте красных вин
царит Христова кровь
с просвирками от тела,
и правит тут Гвидон,
а не имперский бред...
под материнский кров
скользит мой парус белый
среди постылых льдов
и либеральных бед
плодится урожай
расхожего престижа;
русалка на ветвях -
хоть воду пей с лица...
под хвост летит вожжа,
писатель сказки пишет,
и дети второпях
опять зовут отца -
мол невод притащил
не рыбку золотую,
не цапнул невпопад
со дна какой-то вздор;
не бьются в нём лещи,
не раки в нём лютуют;
курирует парад
здесь дядька Черномор...
цел лукоморский дуб!
над островом Буяном,
погода хоть куда,
и белка тянет хит
"гуляю во саду"...
я подпевать не стану,
а белку не продам...
зато продам стихи!
под впечатлением от стихотворения Улисса "Владимиру Высоцкому"
никогда не бывает рано,
и негоже... уж если поздно...
на могиле гуляет странный
заколдованный будто... ...воздух...
на надгробье поёт гитара,
грусть гранитную струн стирая...
не хватает репертуара
в двух концертах всего от рая...
...дух квартирников мимо рая.
Счастливый финал, или достижения современной медицины
Гертруда таки выпила винишка,
не стала слушать блудного сынка.
Но, право, больше литра... это слишком,
а грань между мирами так тонка!
Лежит в реанимации старушка -
под капельницей давит сотый сон;
не разбудить вдову огнём из пушки,
принц Гэ храпит с Гертрудой в унисон.
Офелию намедни откачали -
здесь неотложка вовремя пришла,
Лаэрту антидот помог в реале,
и он собрал соратников аншлаг,
им рассказав про Тень Папаши принца:
её поймали, в чувство привели.
От Эльсинора до глухих провинций
теперь Отец - властитель всей земли.
А Гильденстерну с Вовой Розенкранцем
пришили две отрубленных башки,
они поют канцоны и романсы
и дубят с первитином порошки.
И Клавдий где-то рядом отдыхает -
со шпагою поймав крысиный яд.
А в общем, экология плохая,
так в Эльсиноре слуги говорят.
Горацио, не слушай эти сплетни,
пока не постучался Фортинбрас.
Париж не стоит - чёрт возьми! - обедни.
Минздрав спасёт, и ты не склеишь ласт!
Золотая рота (простореч. устар.) - собир. то же, что золоторотцы, см. золоторотец [употреблялось как бранное слово, а первонач. неофиц. название роты дворцовых гренадер, набиравшейся из заслуженных старых солдат и несшей службу в почетных караулах].
идёт по проспекту, щурится - кто там?!
моя золотая... отважная рота...
барабанщик отставной козы
впереди,
погляди,
бежит!
и такие на нём ботфорты,
и такие на нём шпоры,
и Бермуды...
или... нет - шорты!
мужик!
упёртый!
сродни чёрту -
"Сапсан" скорый,
куда уж мажорам!
...ну... что ты, что ты...
какие там боты?
калоши
пятьдесят второй растоптанный -
ну, чисто Годзилла...
а с затылка милый!
боевик на ходулях расхожих...
кости да кожа...
тошно...
следом движется с королевской
белозубостью - некто Ржевский;
он смеётся, брелоком играет
и на женщин косит глазом;
ни на йоту не уступает
Казанове
и прочим... разным -
жиголо праздным!
ну, а дальше идут маркитантки,
занавесив все щели на танках
разноцветием ситца с гипюром...
дуры...
а ещё - целый взвод гренадеров
у которых такие нервы
что неважно что мокрый порох -
маркитантки стирали, стервы:
чересчур ненавязчивый сервис...
ах! какие ж они молодые!
...и я у них был ПЕРВЫЙ!
замыкает процессию
конный
что в воде - чёрт возьми! - не тонет
и смеётся в усы седые
и на публику пиропатронит...
Фаустом белым...
фейерверкеры строят козы...
те - которые НАШЕ ДЕЛО*
...казначеи феерят строем
бомбардиры дрыхнут в обозе
салютует Удача смелым!
...контрразведчики яму роют...
золотая моя рота -
дорогие мои... гады!
мне от вида на вас... рвота -
на весёлую вашу ламбаду...
я смотрю на свои руки
задушил б маркитанток к бесу...
да где новых найдёшь? в округе
ни хрена ж нет... одни поэтессы...
зато разных купчих масса,
всё торгуют моим прошлым...
и кликуши поют басом,
и опять мне от них тошно...
и шагает моя рота
в золотых-то денёчков строки;
и застыл, как жена Лота,
бесшабашнейший ёрник Локи...
* - автор, вероятно, имел в виду сообщество единомышленников островного италийского юга, больше известное как COSA NOSTRA;
О судьбах "северных территорий"
Я с Тамерланом выпил брудершафт,
префект Киото вынул вакидзаси.
Ему сказал я строго: "Нутко, ша!
А ну-ка, помолчи, японский мася!
Не видишь, тут сурьёзный разговор,
мы здесь решаем судьбы мировые?
А ну, пошёл отсель, ниппонский вор!
И нечего тянуть, змеёныш, выю!"
Однако сёгун стал мечом махать
и что-то лопотать довольно грозно -
ну, чисто, понимаешь, старый МХАТ,
да топнул ещё ножкой варикозной.
Ему я повторил: "Иди-ка вон,
раз ветер без сучков сегодня дует!"
А он, нисколько не меняя тон,
волает грозно - вроде, негодует.
Ну погоди ж, настал твой крайний час,
крутая самурайская зараза!
Сказал "банзай!" и врезал сгоряча.
Вот так японец мною был наказан.
Я с Тамерланом выпил по второй
за "миру мир без хамства и истерик"...
И пил сакэ поверженный герой:
ему налили - мы ж, поди, не звери.
В стекле монокля виден флаг британский
и порванные гюйсы на штыках.
Походкою тяжёлой капитанской
шагают в небе обер-облака.
Плывёт поодаль пьяное светило -
то скроется за тучи, то пали'т;
оно жару и холод совместило,
и в плазму поместило реголит.
Пылает горизонт зарницей алой,
вибрируя потоками тепла.
В стекле монокля отзвук трёх вокзалов -
к иконе неба мизерный оклад.
В стекле монокля мутные разводы -
не слёзы, а классический рассол...
И расступились в Чёрмном* море воды,
и крутится Сансары колесо.
* Чёрмное море - в переводе с&церк.-слав. - "Красное море" от греч. Ερυθρὰ θάλασσα; в оригинале ивр. יַם-סוּף, ям суф - буквально "Тростниковое море".
Средь скальных выходов зиял отдельный грот...
В нём джигурду плясали одалиски,
и кот - со слов и мява - Бергамот,
какую-то наяду нежно тискал.
Катился день корявый под откос,
подорванный осенним партизаном.
Зелёный демон проварнякал тост -
мол, вспомним, братья ссадины и раны,
да засандалим разом грамм по сто
душевной отвратительной алкаги...
Кот Бергамот усердно бил хвостом
да выдувал "калинку" на дуршлаге.
Весь в клетчатом, Коровьев заскучал -
стащил луну и три состава с лесом,
разжёг костёр и с барского плеча
софиты по периметру повесил.
"Besame mucho" пел цыганский хор,
на хо'рах суетился люд застольный...
Москва убита нежностью в упор
и снова жаждет стать первопрестольной
не по закону, чисто по судьбе,
по выданному впрок патриотизму...
Здесь сатанизм наделал много бед,
пора ему задать клистир и клизму.
Пью с утра тягучий эль я
и смотрю за горизонт:
где-то там хранит Коэльо
свой волшебный чудный сон.
А во сне гуляют ламы,
гуанако пьют зарю
под растяжками рекламы.
К поднебесному царю
поднимаются муаром
золотые облака,
там рождая божью кару
для "валькирий". А пока
блазн от конных эскадрилий -
рептилоидов закон,
свет магических идиллий
в стиле венчурных икон
банков в меру заполошных
в полугендерном бреду.
Заблудиться здесь несложно
в райском, адском ли саду.
Шар земной - под вечер плоский,
расфуфыренный фазан;
фейерверки - вынос мозга! -
бьют сияньем по глазам.
Бьют копытом кобылицы
после скачки - с пеной пар.
Пролетают в небе птицы;
что ни сокол - то Икар!
Я мечтал Копакабану
с Пабло вместе обойти,
вздёрнув баннер океана
над тектоникою плит.
Близ голодных - к шторму! - чаек,
гальку пляжную топчу.
Посейдона привечаю -
в воду тёмную лечу:
там сегодня мало света,
там озябшая зима.
У Коэльо ж - эль согретый
да "алхимиков" тома!
парус - дырявые сети,
ветер нам не указ;
вёслами бьём по планете -
давим с бортов на газ!
лихо гребцы подхватят
шумных мелодий шторм...
едем, друзья, на party -
то есть, рыбам на корм:
дружный от песнопений
быстро угас порыв -
за бурунами в пене
волны таят обрыв...
стонут водовороты,
с ними не совладать;
ну-ка, травите шкоты!..
...выпала благодать -
как-то попасть на берег,
выйти сухим из вод...
солнце грустит в кальдере,
с морем сыграв развод.
Забытый полустанок вампиров
На полустанке зуммер насекомых,
вампир в кустах снимается в полёт;
нектар из родника хмельнее рома.
и вой кикимор ночи напролёт.
И солнце бьёт от окон рикошетом,
срывая маски сонные с лица.
У лесника на кроках из планшета
проглядывает заговор жреца.
Царевны на болоте - все лягушки,
готовы замуж - только позови,
а на перроне стрелочницы-душки
собою создают товарный вид
забытому Фортуной полустанку,
хотя надежда всё ещё жива:
вернётся к нам капризная беглянка,
с собой вернув красивые слова.
И понесётся счастья скромный литер,
на станцию въезжая под оркестр,
и улетит со зданий звонкий шифер,
приветствуя невесток и невест,
и принц примчит на белом паровозе,
немного перепачкав снежный фрак,
вампира съест добрейший Осборн Оззи,
и замком Иф покажется барак!
Георгий Аполлонович едет в Берлин
Вагончики по Невскому летели
по ветру, да в трамвайное депо,
а поп Гапон мусолил крест нательный,
под рясою тая тупой топор.
Он в Озерки на встречу не поехал,
решив эсерам мощный дать отлуп,
прикормленной охранке на потеху...
Жорж Аполлоныч не настолько глуп,
чтобы вестись на россказни и сказки.
Он провокатор ото всей души...
- Но самому поехать без опаски?
Меня, Петруша*, лучше не смеши!
Меня, Петруша, фиг теперь накажешь,
на ПМЖ отправлюсь я в Берлин
скажу эсерам: "Братцы - на хрен с пляжа!
За ваше дело сердце не болит".
За наущенья мне сегодня стыдно,
за них вы мой оплачивали быт...
И потому особенно обидно...
я верил вам, но подлостью убит.
Сейчас пойду и поквитаюсь с Борей**,
он был мне раньше братом во Христе,
хреновый мир томился в доброй ссоре,
и в руки православного кистень
прислал. Увы, наверно, слишком поздно -
Раскольникова лавры не моё...
Берлин, вокзалы в давке паровозной,
и пограничник русский паспорт мнёт.
* имеется в виду Пётр (Пинхас) Моисеевич Рутенберг, эсер, человек, являющийся одним из убийц Георгия Аполлоновича Гапона 18 марта (10 апреля по новому стилю) 1906-го года на даче в Озерках;
** имеется в виду Борис Викторович Савинков, русский революционер, террорист, один из лидеров партии эсеров, руководитель "Боевой организации партии эсеров".
Я лично сам бы зарядил наган,
чтоб Феликса Юсупова прихлопнуть.
Мне Пуришкевич целил по ногам
и всё кричал про Mutter крайне злобно.
На этот раз уйти мне удалось
и повернуть историю России.
Британский лев в столице - скверный гость,
его я лихо вздёрнул на осине!
И понеслась история Земли
совсем не та, которую вы ждали:
Британия на месте Сомали,
разобрана на мелкие детали,
разношена Америка давно,
как старые дырявые калоши,
к подмёткам липнет всякое говно,
масоны бессистемно лезут в ложу,
и нищенствует жалко FRS (Эф Эр Эс),
и BLM (Би Эл Эм) вытаскивает биту...
По всей планете царствует прогресс,
а в Токио сидит наместник Витте.
Падёт роса на ваши города
в продажу вбросят крылья парусины,
придёт в страну унылый декаданс
с изломанною талией осиной...
В клубок скатав рулетки телеграмм,
истерикою Питер разразится...
Под крышей Бога теплится игра
безудержных болезненных амбиций.
И не понять кромешной простоты,
не разгадать кровавой подоплёки.
Очаг для жертвы гения остыл,
оставив тлен в страдательном залоге.
Падёт любовь на струны кабелей,
смахнёт с опор прогнившие догматы
Сорвёт корабль с усталых стапелей,
как от страданий ближнего - эмпата.
Наметит цель мятежный круг ворон
и закружит в классической мазурке.
Падёт роса... ваш город обречён...
Вы вспомните ещё о Петербурге!