Вернёмся теперь к Гегелю. Он-то, зачем Фрейду нужен, если и одного Канта вполне достаточно, чтобы кого угодно до смерти заговорить? Необходим же Гегель философствующей парочке по многим причинам. От двери-то герру Зигмунду не отойти, а нужды естественные справить требуется. Например, побриться или в зеркало на себя взглянуть. Вот тут-то Гегель незаменимым оказывается. Он и побреет, и в магазин за шнапсом сбегает, и накормит, и бельишко простирнёт, ну, и всё остальное-прочее, за исключением специальных услуг, за которыми приходится к фрау Манифюндер посылать. Гегель, случается, зайдёт к ней, чтобы дамочек для друзей подобрать, но так увлечётся -пока сам не попробует, к Фрейду не отправляет.
  Возникает вопрос, а как Гегель и эти милые создания от фрау Манифюндер в дом к Зигмунду проникают, да и кухарка приходящая - без неё тоже ведь никуда? Секрет открою: чёрный ход для того предназначен.

  Юнг же о запасном выходе не знал ничегошеньки. А, представьте себе на минуточку, вдруг бы да знал...

  Думаете, почему Зигмунда с Иммануилом никогда не тянуло поменяться местами с Гегелем хотя бы на время, чтобы тот сменил их на дверях, а самим погуглить погулять пойти? Они, видите ли, хотели, паритет соблюсти - раз гость незваный бессменно в дверь ломится, значит и им не пристало замену себе требовать. Философы! У них всегда поперёк: если упрутся, то будут стоять на своём - легированным ломом не сковырнёшь.

  У Юнга, между тем, товарища верного не оказалось, который бы за ним ходил, как Гегель за Фрейдом и Кантом. Обносился Юнг, зарос до самых глаз подозрительной рыжей щетиной, питался нерегулярно, христарадничая во время прогулок. А уж, как ему справлять и отправлять естественные нужды удавалось, о том вообще разговор особый. Юнга три раза хотели даже под суд отдать за нарушение общественных норм морали, но ему удавалось убедить жандармов, что "ЕСЛИ НЕ ОН, ТО КТО ЖЕ!"
  И так бы, пожалуй, вся эта история с философией и закончилась буднично и ординарно: сошёл бы с ума герр Юнг от тоски да одиночества. Но тут посетила его замечательная идея, познакомиться с кем-нибудь из прохожих. Нет, правда, он ещё раньше пытался с почтальоном, который Фрейду разные "Пентхаузы" да "Малые философские сборники рассуждений о дамах" по подписке приносил, поговорить и завлечь в свои экзистенциональные сети, но не тут-то было. Почтальон на одно ухо глухим оказался, а на второе по-немецки ни бум-бум. Так и заявил Юнгу: "Нихт шиссен, пане Юнг. Их бин итальяно почтальоно, с толстой, понимаете ли, сумкой на Римини".

  Да, напарника отыскать хорошо бы, только попробуй в толпе философа приметить, чтоб тему для общения найти. Нелёгкое дело. "Кто ворон всё время считает, тот и философ", - решил Юнг. Как на грех - февраль приключился, и все вороны отлучились на зимние квартиры. Пришлось Юнгу весны ждать. Сначала по Саврасову грачи прилетели. А за ними уже и вороны припёрлись журавлиным клином. "Клин клинским вышибают!" - догадался Юнг и отправился искать себе перманентного собеседника к ближайшему гештету.
  На свою беду Артура Шопенгауэра нелёгкая в том месте носила. Ничего он о Фрейде не слышал. И о Гегеле с Кантом. А вот про Юнга читал чего-то во вчерашней газете "Дер немецкий цайтунг". Так, де, мол, и так, на одной тихой улочке некий гражданин субтильной наружности облика справил две нужды принародно и провёл ночь в участке.
  Завидел Шопенгауэр Юнга в опасной для себя близости, но значения не придал. Мало того, ассоциативно этого встреченного господина с героем газетной статьи в соответствие не поставил. Расслабился самую малость да попал под влияние психиатра-одиночки. Ему беда, а у Юнга - радость непередаваемая: и пациент и собеседник в одном лице. Как же тут не ликовать?!

  А Фрейду с Кантом, напротив, неуютно стало. Раньше-то они с полным превосходством в щель под дверью обросшего и грязного Юнга лицезрели, всё дразнили его насмешливо: "Доктор кислых щей, хоть завязочки пришей". А теперь-то как же? Чистый стоит Юнг, побритый и наутюженный. Усы топорщатся от изобилия крахмала в воротничке, брови вразлёт, на голове ирокез а'ля "Шалаш в Разливе", в руке котелок, в котелке полба, в полбе вобла, а во лбу герб Женевского унитарного госпиталя для продвинутых не в ту сторону пациентов. Этого разве подразнишь?
  А тут ещё Гегель капризничать начал. Хочу, говорит, написать "Лекции по истории и философии, без картинок, в трёх томах". Созрел, дескать, давно. А с вами, философами, разве ж чего напишешь! У вас, мол, столько потребностей и нужд каждый раз возникает, что уже и жить не хочется - сил на две затяжки осталось. Пойду, де, в Рейне топиться, пусть потом Гейне поэму посвятит данному событию и назовёт ей "Ганг на Шварцвальде".

  Сказал и ушёл в тёмную ночь - горе мыкать по притонам. Рейн в ту пору покуда подо льдом стоял, помнится. Вот и ждал Гегель осуществления своей мечты за тарелочкой грога огневого, да, и с песней про "...голова обвязана, кровь на рукаве..." на селёдочных устах. Это так Гегель себя представлял после утопления, однако далеко ему было до Щорса. Пол-Европы! Да ещё с четвертью.
  А ему уж и замену сыскали. Фридрихов-то в Германии хватает. Ницше, например. Потому-то недолго Юнг с Шопенгауэром радовались. Не открыли им двери в понедельник, к тому же - язык в окно показали. Прибывший вечерним дилижансом Ницше вообще хотел и другую часть тела через стекло выставить на обозрение Юнга, но друзья его отговорили - что, дескать, фрау Манифюндер о нём подумает, и девиц присылать перестанет, а кухарка уже старенькая, как быть? Мы хоть и не ханжи, но на тебя, Ницше, у нас рука не поднимется, вот!

  А под окном Юнг с Шопенгауэром прогуливаются и думают, как отомстить философам в полном субъективном пространстве прихожей запертым. И вскричал вдруг Шопенгауэр, мол, эврика, герр Юнг, ужо зададим позорным агностам за дверью. А тот ему:
  - Артур-душа, выкладывай всё, не таись!
  Не стал Артур, Шопенгауэров сын, тянуть резину, волынить волыну и кашу по тарелке размазывать. План его был весьма хитроумен: узнать, каким таким волшебным образом можно проникнуть в дом Фрейда. Ведь ходит же к нему кухарка, и это сразу видно по дыму, вылетающему из трубы на крыше да щекочущему ноздри прохожих. Юнг назвал Артура гением философии, и друзья принялись следить за кухарками. Как найти кухарку среди тысяч жителей? Очень просто. От кухарки пахнет едой, горелым и, в обязательном порядке, баварским пивом. Вы встречали когда-нибудь немецкую кухарку, от которой бы не пахло баварским пивом? Вот видите, насколько прав оказался Шопенгауэр!
  Запах баварского светлого сразу же привёл Артура в портовой кабачок. Здесь он в одном из завсегдатаев гештета с удивлением узнал философа Гегеля.
  - Здравствуй, брат Гегель.
  - Привет тебе, брат Шопен. Ах, да, извини, Шопенгауэр, конечно.
  - Кому-чему сидим в этой дыре?
  - Жду времени своего самоутопления, брат Шоппи.
  - А к чему тебе себя топить, пошли со мной... Юнга брить.
  - А-а-а, сколько платить будут?
  - Да сущую ерунду: две марки в неделю.
  - Хорошо, согласен! До весны, может, подкоплю чуток на тёплую одежду, чтобы утопнуть комфортнее было. Не век же здесь тоске себя предавать...

  Вот и случилось то, о чём родители детям в голову долбят с утра до позднего вечера. Другом может стать даже бывший враг, а кухарка оказаться мужиком. Что, я вам про эту самую кухарку, за коей Шопенгауэр поначалу следить подвизался, покуда в кабак не угодил, ничего так и не сказал? Тогда слушайте, если вам сердца своего не жаль. Ведь от одного только сострадания надорвать его можно.
  Та женщина, которую Шопенгауэр принял за кухарку Фрейда, оказалась угольщиком и трубочистом (на четверть ставки), а по происхождению - незаконнорожденным гермафродитом в семье одного Потсдамского графа по имени Генрих Анна-Мария-Анна-и-Ещё-одна-Мария Эстель-Забакинский. И полюбила юная Эстель-Забакинская графиня бедного трубочиста до того, что принялась себя сажей по утрам мазать вместо гимнастики и гигиенических мероприятий, сообразных немецкому образу жизни. Потом в кухарки подалась, дабы стать поближе к народу. Заматерела, окрепла, отрастила мозолистые руки и отдалась возлюбленному прямо в трубе старинного бюргерского дома. А там, сами понимаете, какие условия. Дышать же нечем и не видно ни черта! Провалился в камин графинин дружок ненаглядный да из поля зрения исчез.
  С тех пор Эстель-Забакинское создание пошло по рукам в поисках своей половинки; на какие только ухищрения ни пускалось: и в муравейнике спало, и на крыше магистратуры три недели дролечку своего караулило в режиме передового мониторинга, и женщиной некоторое время притворялось, ничего не помогло, впрочем. Вот теперь и живёт оно в полном неосознанном заблуждении о счастливой любви, что, однако, совсем к философии не относится, как бы того кое-кому из министерства образования ни хотелось.

  А что же в портовом гештете происходит? Да ничего особенного - выпили философы мировую на параллельной волне субъективизма, потом на свежий воздух подались. В общем, так и потопали Шопенгауэр с Гегелем вдоль да по Миттель-штрассе в обнимку. Песняка давят на всю Йохановскую. О! Йохан Палыч! Хорошо им и весело! А тут из кустов Юнг показался. На скрытность попенял, и давай у Гегеля разные хитрые философические штуки выведывать - скажем, как к Фрейду в дом проникнуть незаметно. Гегель-то наш на радостях, что теперь топиться не нужно, всё тут же и выложил.
  Не стал Юнг тёмного времени суток дожидаться для своего дела укромного, дела злодейского. Попёрся сразу на Фрейдов задний двор и - ну, давай стучать в пожарный выход. Вышел заспанный пожарный и осведомился, кто стучит, по какому-такому философскому обыкновению, и не вы ли кухарка, случаем, а то жрать хочется, как из брандспойта. Юнг подтвердил его многословие своим обычным "я-я" и в дом попёрся.
  Вот тут он в первый, можно сказать, раз своей психофизической жизни увидал герра Фрейда и герра Канта в полном философском объёме со стороны закрытых дверей - изнутри.
  - Если мы не осознаем, что происходит у нас внутри, то извне нам кажется, что это судьба!* - вскричал доктор Юнг, и возглас его ознаменовал переломный момент в немецкой классической философии.
  Ещё минута, и вся последующая история полетела бы коту под хвост. Но на счастье потомков, мимо Зигмундового дома шли себе к цирюльнику два бородача, а вернее будет сказать - герра: Карл Маркс и Фридрих Энгельс.

  Никто бы, собственно, и не вспомнил их имён, если бы не приключилось одно интересное обстоятельство. Увидели небритые мужчины, что в доме Фрейда творится непорядок, и сразу решили наварить себе на издание "Манифеста коммуникакойто партии" немного марок или хотя бы пфеннигов. Залезли бородачи в окно и принялись наличность искать. А у Зигмунда в доме, кроме него самого, да Канта особых ценностей не водилось? Замерли Карл и Фридрих в полной нерешительности, даже готовы были манифест переписать набело...
  Но тут увидел их Юнг и Гегель-ренегат. Заревели страшными голосами:
  - А вас-то откель, господа герровы, принесло?!
  - Ни камильфо ж себе! - вскричал замученный дверью Кант. - Мы здесь корячимся, в беседах философских не просыхая, а какой-то крендель из Карл-Маркс-штадта со своим лондонским дружком присквозил проёмом оконным, да на всё готовое!

  Тут они и подружились - все, так сказать, мудрые головы с немецким "варум?" внутри. Подружились и книжки на день рождения друг дружке дарить приладились. Ну, чисто, дети малые. Шопенгауэр написал "Мир как воля и представление. Дополнения" и "Афоризмы житейской мудрости". Кому подарил? Конечно, фрау Манифюндер. А вы сомневались?
  Озорник Ницше "По ту сторону добра и зла" сочинил, имея в виду застенки Фрейдовы. Но дарить никому не стал, а просто сам от них в восторг приходить придумал. С утра до вечера. И с вечера до утра. Фрейд, Зигмунд Иванович, "Толкование сновидений" в пору бессонницы накрапал при свечах и посвятил Канту, который "Метафизикой свободы" ему попытался ответить, но быстро скис, а потом ушёл вслед за Гегелем поближе к Рейну.
  Юнг же оказался самым последовательным из немецкой диаспоры, хотя и был швейцарцем. Он так и назвал свою историю: "Дух в человеке, искусство в литературе". Дескать, какого хрена вам ещё надобно? Относительно остальных упомянутых выше немецких граждан достоверно известно следующее: Маркс написал "Капитал", а Энгельс тоже что-то написал о военном искусстве, но этого никто не помнит. Зато все прекрасно помнят город, который основал герр Фридрих на берегу Волги и назвал своей фамилией. В общем, отличился почище других. А сначала казалось, толку с него не будет. Всё у папеньки на фабрике секретарствовал. А вот поди ты, настолько оказался расторопным!
  Волшебно-экзистенциальный расклад философский к финалу истории обозначился, как говаривал разлюбезный Фридрих Ницше. Что-то вроде анекдота с бородой. О чём я? А Маркс с Энгельсом в разгар сказки к цирюльнику спешили, помните? Но не дошли. Оттого их всегда небритыми и изображают поныне.
  Теперь, собственно, и сказке конец.

  Да, чуть не запамятовал. Меня тут упрекают, что про Фейербаха упоминать не стал. Вот напасть. Упомяну, конечно. Только - между нами, согласны? Дело, так сказать, конфиденциальное. Помните фрау Манифюндер? Это, собственно, и был Фейербах, только тщательно выскобленный и напудренный, он тогда в полиции нравов служил. Исключительно по убеждению. Боролся с женской распущенностью. Выходит, те из вас правы оказались, когда к фрау Манифюндер ходить не захотели! А то бы Фейербах, Людвиг Андреевич, таких сентенций натолкал - даже и представить страшно.