Я думал взаправду! Я думаю, думать умел некрасиво, но всё-таки - думать. А ты не сумела понять излияний моих простодушных.
Меня ты узнала; иным и не снилось такое вот знанье отчаянных песен скитальца последнего звука.
В судьбу, не поверишь, я верил исправно и даже не раз обходил и холмы, и высокие горы, от горя разлуки седея.
Остался. И горы оставил. А что их сносить мне прикажешь, надменная фея, любезная страсти народной?
Не стану скрывать, что я ел шаурму сегодня и присно, и жиром бараньим умылся с известным изыском гурмана.
Доста я был точен, а дальше, немного спустя, расслабился, детство припомнив и школу свою поры золотой.
Я прост, да не очень, хотя тебе стоит понять, что я простоват не всегда... и не только в хорошие руки, забавников милых
отдаться готов целиком, беседуя в ритме любви, не ведая странностей мира и прочих горячих идей.
Немало в руках перепробовал всяческих шкур от медвежьих услуг непутёвых, потратив от них половину. И думал об этом с охотой.
И слышать за мили - пардон, километры - в тиши от мобильных стараний твой голос - осипший от крика: "Подонок!".
Подумал, что ты не со мной в своей круговерти перчёной, чумной, как от птичьего гриппа наследство. Такая кругом суета, что не выдать
своих огорчений о глотках, ушах, головах, ползти по которым придётся с желаньем любви, наверно, нельзя.
Я был у руля откровений неявных неясного смысла, и прочая глина экстаза в бумажном листе из рифмы и ритма объятий.
Стихия листа в откровенных нарядах для свадьбы летучей как свадьба в отряде Махно в перестрелку лихую.
Ты выпила воду живую, а мёртвой поила меня с упоеньем обманутой вкладчицы той пирамиды, где я не Мавроди, прости!
Тебе нипочём, ну а я между царствий застрял на Египта изгибе, как раз там, где ночью гуляет голодный Анубис.