Ружьё висело в гримёрке, заряженное не стразами,
его Заречная Нина на сцену потом унесла.
Войницкий трудился истово, увидел небо в алмазах,
Соня увидела тоже, не помню, какого числа.
Карета в Саратов уносила Чацкого по ухабам,
Молчалин умело в лакейской поддерживал паузу,
Скалозуб травил режиссёра палёным "Havana club"-ом,
Земляника царапал на городничего кляузу.
Варенье из вишни дымилось в помятом тазу в партере,
Лопахин приехал в имение - прицениться к саду,
Раневская закатила ему такую истерику,
называя ничтожеством и патентованным гадом,
что у того на кальсонах батистовых лопнули штрипки
и он сам стал бледнее самого белоснежного мела.
Орал бесноватый малец в ритмично качаемой зыбке,
будто не православный вовсе, а рождённый в фавелах.
Тригорин в Москву уехал без всякого сожаления.
Остались девчоночки дома, три барышни, три сестры.
Ружьё в антракте бахнуло - суфлёр лишился терпения,
погиб за стеной Свидригайлов - был счёт премьерам открыт!