Дивергент
Рождённый ползать летать...не должен!..

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Благополучная с виду семья. Мама, папа, дочь и сын. Все хорошо одеты, обуты, накормлены и счастливы. Но так ли это на самом деле?.. Олеське не повезло. Она не была желанным ребёнком. Но её произвели на свет, - просто потому, что так получилось. Её кормили и одевали, - потому что это было необходимо. О ней даже заботились, защищали, помогали, и она искренне полагала, что так и должно быть. А что касается души... Любящие и заботливые родители, - видимо, исключительно из чувства огромной привязанности к неудачному ребёнку, - сумели убедить её в том, что хуже её в этом мире никого нет. Каждое утро она просыпалась с мыслью о том, что с сегодняшнего дня она будет исправляться и станет хорошей. Все её мысли были сосредоточены только на том, чтобы угодить любимой маме, все её поступки были только для того, чтобы мама ею гордилась. Но ей так и не удавалось заставить маму посмотреть на неё хотя бы с одобрением... Можно ли расти в таких условиях? Можно ли вырасти нормальным благополучным человеком в мире, где нет любви и счастья, где все повязаны между собой лишь чувством вины, ошибочно воспринимаемой за чувство долга? Что будет с таким человеком в будущем? Сможет ли он справиться и распрямиться - или же окончательно сломается и отдастся на волю случая?..

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ...

НЕ ДОЛЖЕН!..

  

Аннотация.

   Благополучная с виду семья. Мама, папа, дочь и сын. Все хорошо одеты, обуты, накормлены и счастливы. Но так ли это на самом деле?..
   Олеське не повезло. Она не была желанным ребёнком. Но её произвели на свет, - просто потому, что так получилось. Её кормили и одевали, - потому что это было необходимо. О ней даже заботились, защищали, помогали, и она искренне полагала, что так и должно быть. А что касается души... Любящие и заботливые родители, - видимо, исключительно из чувства огромной привязанности к неудачному ребёнку, - сумели убедить её в том, что хуже её в этом мире никого нет. Каждое утро она просыпалась с мыслью о том, что с сегодняшнего дня она будет исправляться и станет хорошей. Все её мысли были сосредоточены только на том, чтобы угодить любимой маме, все её поступки были только для того, чтобы мама ею гордилась. Но ей так и не удавалось заставить маму посмотреть на неё хотя бы с одобрением...
   Можно ли расти в таких условиях? Можно ли вырасти нормальным благополучным человеком в мире, где нет любви и счастья, где все повязаны между собой лишь чувством вины, ошибочно воспринимаемой за чувство долга? Что будет с таким человеком в будущем? Сможет ли он справиться и распрямиться - или же окончательно сломается и отдастся на волю случая?
   Олеся всю жизнь мечтает о любви. Она ищет её и иногда, как ей кажется, находит. Но любовь ускользает от человека, которого в детстве никто не потрудился научить любить, уважать чужие чувства, дорожить тем, что имеешь.
   Она мечтает о славе и богатстве. И она делает много попыток добиться хоть чего-то в этой жизни. Но трудно отдаться целиком и полностью любимому делу, если даже его ты выполняешь не для себя самой, а с одной лишь целью: доказать своей маме, что ты достойный человек. Достойный любви, уважения. Заслуживающий права на эту жизнь, в конце концов.
   А жизнь бежит. И в ней нет ни друзей, ни подруг, ни любимой работы, ни счастья, ни радости. Сможет ли такой человек найти в этой жизни своё место? Или же он обречён на вечные скитания, страдания, разочарования, неудачи?..
   Многие-многие годы единственной поддержкой и опорой в этой жизни для неё была мама. Можно ли найти силы жить дальше, когда этот единственный оплот рушится, и ты остаёшься совсем один? Или же легче просто лечь и умереть?..
   Но она не сдаётся. Позади школа, не оставившая после себя никаких тёплых воспоминаний. Олеся мечтает об институте, - она с детства пишет и всегда хотела быть журналистом, - но мама решила, что ей лучше поступить в ближайший техникум... Олеся подчинилась, но мечты свои не оставила. Время от времени она пытается что-то сделать в этом направлении, но почему-то каждый раз её подстерегает неудача. Да и мама недовольна её тщетными попытками изменить свою жалкую жизнь и хоть чего-то в ней добиться. Её дочь давно уже ждёт место в цехе на Моторном заводе, и любые старания Олеси избежать этой участи лишь подливают масла в огонь...
   В самый последний момент, чисто случайно, вместо цеха Олеся попадает в редакцию заводской газеты. Началась чудесная пора в её жизни. Её бесспорный талант признают все... кроме мамы, которую успехи дочери почему-то лишь раздражают. А кроме того, Олеся влюбляется в своего коллегу, что вообще приводит маму в состояние паники. И дело даже не в том, что молодой человек, по всем признакам, совершенно не пара самой Олесе, - не потому что он такой плохой, а просто потому, что они слишком уж разные, и даже со стороны изначально видно, что у них с ним ничего не получится. Но Георг - единственный человек в этом мире, который любит Олесю такой, какая она есть, - в то время, как в своей родной семье она встречает лишь насмешки и издевательства. И поэтому, даже осознавая, что на самом деле он далеко не герой её романа, Олеся выходит за него замуж...
   При этом она теряет работу в редакции и, как и мечтала всегда её мама, оказывается рядовым служащим Моторного завода без каких бы то ни было перспектив...
   Олесе казалось, что, вырвавшись из своей родной семьи, она разом забудет все былые проблемы, но не тут-то было. Их общие родственники вполне могли бы дать фору небезызвестным Монтекки и Капулетти. Они готовы пойти на что угодно ради того, чтобы развести молодых людей, и даже рождение ребёнка ни капли не сплотило их и ничего не изменило в их отношении. Для каждой из сторон этот злополучный ребёнок оказывается чужим и нежеланным, и бабушки, вместо того, чтобы радоваться его появлению на свет, лишь находят у него всё новые и новые недостатки, дающие им основания ненавидеть его так же сильно, как и супруга или супругу своего собственного ребёнка. Ситуация усугубляется ещё и тем, что Георг, хоть и будучи почти на десять лет старше Олеси, сам по сути своей является сущим ребёнком, до сих пор держащимся за мамину юбку и не смеющим без её разрешения даже принять ванну... Он годами не работает, потому что просто не привык этого делать, - его мать всю жизнь пахала на десяти работах и содержала любимого сыночка. И все проблемы ложатся на плечи Олеси, которая на момент своего замужества ещё и сама-то едва ли могла бы считаться взрослым человеком... Но обстоятельства поспособствовали тому, чтобы она довольно быстро повзрослела...
   Некоторое время они жили с её родственниками, но те откровенно выжили их из квартиры. Переезд к свекрови оказался огромной ошибкой, хотя на том этапе у них просто не было другого выхода. Снимать квартиру Георг отказывался наотрез, - он объяснял это тем, что у них нет денег, но уже потом Олеся поняла, что он просто не представлял своей жизни без мамы. Он женился не потому, что так уж любил Олесю и хотел детей, - просто на тот момент ему было уже тридцать лет; все его друзья давно уже всё это имели, и штамп в паспорте был для него определённым показателем собственной состоятельности.
   Олеся нашла возможность купить собственную квартиру. Чего ей это стоило - страшно было даже вспомнить. Но она сделала это. Они переехали... А несколько месяцев спустя Георг вернулся к своей матери, и больше они его практически не видели...
   Как ни странно, на этом этапе у Олеси наладились отношения со своей собственной матерью. У Олеси - предположительно на нервной почве и на фоне постоянных стрессов - обнаружилось страшное неизлечимое заболевание, приведшее к инвалидности. И её мама, забыв все былые недопонимания, тут же бросилась помогать ей и заботиться о ней...
   Несколько лет Олеся просто купалась в море материнской любви. Но проблема была в том, что, несмотря на страшный диагноз, она вовсе не собиралась умирать или превращаться в овощ, по прогнозам врачей. Она верила в то, что вылечится. Врачи пожимали плечами и уверяли, что это невозможно. Но Олеся знала, что у неё всё получится. Она ещё даже и не начинала жить, и она твёрдо верила в то, что у неё все будет хорошо...
   Это произошло не быстро. На это потребовалось несколько лет. Но Олеся, назло всем прогнозам врачей, снова почувствовала себя здоровой и полной сил. Она больше не нуждалась в помощи и уходе. Она снова стала работать и неплохо зарабатывать, - по своим меркам, конечно, но после полного безденежья это было уже достижение. Подрастал ребёнок... Жизнь, казалось, налаживалась... Но не тут-то было...
   Мама, которой почему-то доставляло огромное удовольствие поддерживать смертельно больную дочь, вновь ополчилась на неё, как только поняла, что та снова встала на ноги. Вместо того, чтобы радоваться её успехам, гордиться её мужеством и силой духа, позволившим её победить страшную болезнь, она озлобилась и начала постоянно терзать и изводить её, - похлеще, чем в детстве. Более того, основным предметом травли стал теперь для неё Олесин ребёнок, которого она буквально сживала со свету, - так же, как в своё время мужа дочери. И Олеся вновь оказалась перед выбором. На одной чаше весов была мама, которой она была стольким обязана, а на другой чаше весов - десятилетний мальчишка, совершенно нормальный весёлый жизнерадостный десятилетний мальчишка, виновный лишь в том, что оказался сыном своих родителей...
   Это не могло продолжаться долго. И однажды случилось совершенно незначительное событие, которое, тем не менее, оказалось последней каплей, переполнившей чашу. И Олеся, всю жизнь боготворившая свою маму, молившаяся на неё, как на Господа Бога, и считавшая каждое её слово прописной истиной, вдруг поняла, что всё кончено. Она не просто больше не любила свою мать. Однажды она вдруг поняла, что ненавидит её. И это стало концом.
   А точнее, это стало началом новой жизни. Той жизни, где больше не будет постоянных скандалов, упрёков, обвинений, запугиваний, угроз. Той жизни, где всё ещё обязательно будет хорошо.

Предисловие.

  
   Она появилась на свет в тридцать два года. Этот процесс оказался очень сложным и даже мучительным. Он едва не стоил жизни им обеим: и ей самой, и её несчастной матери. Что касается последней, то она, как небезосновательно подозревали все окружающие их люди, едва ли сможет после этого когда-нибудь прийти в себя и снова стать прежней. Слишком уж много выпало на её долю невзгод и испытаний, связанных с появлением её дочери в этом страшном мире. Такое трудно даже осмыслить и постичь разумом, а уж пережить - почти невозможно... А что же касалось самой её дочери...
   Как это ни странно, но, несмотря на такой странный и весьма небезобидный процесс появления на свет божий, она выжила. Более того, она с удивлением огляделась по сторонам и обнаружила, что жить в этом мире, оказывается, совсем не так уж ужасно и сложно, как она почему-то предполагала ранее. И, что самое главное, но ей это очень понравилось - просто жить. Благодаря нелепой прихоти судьбы, она появилась на свет уже в том возрасте, когда все её ровесники, почти без исключения, давно уже стали взрослыми и способными мыслить людьми. У них ушли десятилетия на то, чтобы стать такими, а ей предстояло научиться всему как можно быстрее, за считанные месяцы, недели, а может, даже дни. Но ей это удалось.
   И хотя первое время она, как это свойственно, наверное, всем новорождённым, лишь беспомощно вертела головкой, била руками по воздуху и плакала, она очень быстро научилась различать цвета и запахи. И, к своему великому изумлению, обнаружила, что мир, окружающий их, прекрасен. Деревья растут, цветы благоухают, птицы поют, солнышко светит, - и всё это вместе наполняет нашу жизнь такой радостью, что просто невозможно не ощутить тяги к ней и дикого, какого-то просто безудержного желания познать весь этот чудесный, сказочный, причудливый мир, в котором ей, наконец-то, посчастливилось появиться!..
  

Пролог.

  
   Она очень любила свою маму. Она просто обожала свою милую, нежную, заботливую мамочку, окружившую её любовью и вниманием, утешавшую её и вытиравшую ей слёзы, поддерживавшую и защищавшую её на протяжении всей её достаточно долгой и нелёгкой жизни. И, несмотря на свой возраст, она по-прежнему любила её до дрожи всё той же самой безмерной, трогательной, самозабвенной и чистой детской любовью и была готова буквально на всё просто ради того, чтобы хоть немного порадовать её.
   Но, прости её, Боже, она до боли ненавидела ту сухую, бесчувственную, не умеющую любить женщину, которая её вырастила, в равнодушных серых глазах которой она никогда не видела никаких иных чувств, кроме разочарования и осуждения. Она провела рядом с ней много страшных лет, изо дня в день изо всех сил пытаясь угодить ей, но так ни разу и не услышала из её суровых не способных на улыбку уст ни одного слова одобрения. Она всей душой тянулась к этой пугающей её до смерти грозной женщине; она буквально на коленях умоляла её о столь необходимых ей любви и ласке; она готова была жизнь отдать за одну её милую улыбку, - а та ни разу не приласкала её по доброй воле, не обняла, не поцеловала, не назвала добрым словом... Она рада была наказать свою непутную дочь за всё, что происходило в этом мире, и обвиняла её в любом несчастье: от плохой погоды до нападения Наполеона Бонапарта на Россию в 1812 году... К счастью, угроза третьей мировой войны пока ещё только витала в воздухе, но, если она когда-нибудь всё же разразится, ни у кого не вызывало сомнений то, что именно она, своим дурным характером и своими преступными наклонностями, вызовет её!..
   Прости её, Господи, но как же она на самом деле ненавидела эту страшную женщину, волею судьбы оказавшуюся её родной матерью!..
  

Цитата.

   Иногда сделать аборт и таким образом попросту убить нежеланного и ненужного тебе ребёнка было бы слишком милосердно по отношению к нему. Ну, уж нет, - так легко он не отделается!.. Нужно позволить ему появиться на свет, нужно дать ему еду и кров, а потом каждую минуту его злосчастной жизни третировать его, мстя ему тем самым за его своеволие и подлость. Одарив его внешней заботой и благополучием в глазах окружающих, создав впечатление крепкой и дружной семьи перед другими людьми, нужно исподволь добиться того, чтобы это мерзкое маленькое существо само пожалело о своём появлении на этот свет. Нужно сделать его жизнь настолько невыносимой, чтобы он сам, в конце концов, пожелал своей смерти. Но даже это он не сможет себе позволить, потому что превратится к тому времени в совершенно забитое безвольное существо, не способное ни постоять за себя, ни принять самостоятельно хоть какое-то достойное решение.
   Вот так, - и только так, вы сможете сполна отомстить ему за свою напрасно потерянную по его вине юность. Иного он, поверьте, попросту не заслуживает!
  

Часть 1.

Глава 1. Самые ранние воспоминания.

   Жизнь Олеську не баловала. Напротив, она всегда казалась ей штукой очень сложной, тяжёлой и даже болезненной. И она на протяжении долгих лет довольно безуспешно пыталась отыскать в ней своё место.
   Своё отличие от других детей она начала осознавать ещё в садике. Правда, тогда она ещё даже толком не могла объяснить, в чём конкретно оно проявляется. Но оно существовало, и от этого никуда было не деться.
   Олеська всегда была очень тихим и даже, можно прямо сказать, ужасно робким ребёнком. Чаще всего ей приходилось бороться с неудержимым желанием забиться куда-нибудь в самый дальний угол, чтобы о ней попросту все забыли. Она просто панически боялась лишний раз привлекать к себе внимание и безумно стеснялась, когда ей невольно всё-таки приходилось это делать. Ей всегда почему-то казалось, что окружающие её люди - от собственных родителей до воспитателей в садике - не любят её и только и ждут повода, чтобы отругать её или даже наказать. Правда, сказать по совести, она не помнила ни одного реального случая, чтобы её наказывали серьёзно, - разве что по мелочам, - но следует всё-таки полагать, что дыма без огня не бывает...
   Всё это со стороны могло бы показаться более, чем просто странным. Олеська никогда не была ни хулиганистой, ни непослушной. Напротив, она всегда и изо всех сил пыталась угодить взрослым, которые являлись для неё непререкаемым авторитетом. Но ей почти никогда это не удавалось. Она всегда всё делала как-то не так. Не так ходила, не так ела, не так говорила, не так дышала. Она почему-то никогда не была в глазах окружающих миленькой и очаровательной, как все остальные маленькие девочки, чьи родители не уставали восхищаться их грацией и красотой. У Олеськи же не было ни слуха, ни голоса; она совершенно не умела красиво двигаться, говорила всегда невпопад и одни сплошные глупости, и при этом неизменно была угрюмой, недружелюбной, неулыбчивой и плаксивой. И это даже несмотря на то, что на самом деле она плакала не так уж и часто, а к вечеру у неё буквально сводило лицо от постоянных попыток держать свои губы растянутыми в вечной улыбке. Но всё это, увы, вовсе не прибавляло ей симпатий окружающих и не делало ни более привлекательной, ни очаровательной.
   В общем, всегда, насколько Олеська себя помнила, она прекрасно осознавала, что является одним сплошным разочарованием для своих несчастных родителей, - и это было, наверное, самым ужасным ощущением в её беспросветной жизни.
   Она была гадким утёнком на чудесном птичьем дворе, и всегда, насколько она себя помнила, мечтала лишь об одном: превратиться однажды в прекрасного лебедя. И, уж можете поверить, мечтала она об этом вовсе не ради удовлетворения своего собственного тщеславия. Его у неё тогда ещё попросту не было, - в привычном понимании этого слова, разумеется. Олеся старалась стать лучше только ради своих бедных родителей. Ей всегда хотелось лишь одного: чтобы прекрасные грустные глаза её несчастной мамы, неизменно взиравшие на неё с такой тревогой, печалью и чем-то ещё, чему Олеся пока ещё не знала названия, заискрились от радости и гордости за свою дочь.
   Признаться честно, даже потом, спустя много лет, Олесе всегда было тяжело вспоминать о своём детстве. Даже тогда она как-то подсознательно понимала, что в их семье что-то неправильно, - не так, как в других семьях, и не так, как это должно быть. Она была чужой. Чуждой своей собственной родной семье. Она никогда не ощущала себя счастливой маленькой девочкой, которую любят и балуют обожающие своё самое расчудесное на свете чадо родители. Ей всегда было грустно и одиноко, но она тогда ещё не понимала, почему...
   Кстати, мысль о том, что она не такая, как все, Олесе тоже зачем-то внушили именно её дорогие родственники. Она, к сожалению, так никогда и не поняла, что же было в ней изначально такого плохого, но, поскольку ей постоянно, изо дня в день, твердили о том, какой она сложный ребёнок с тяжёлым характером, в конце концов, она свято поверила в это. Поверила на слово, тогда даже ещё и не задумываясь о том, а что же в ней конкретно не так?.. При этом мама всегда зачем-то внушала Олесе, что за пределами родного дома все окружающие её люди видят её отвратительную сущность и, соответственно, относятся к ней враждебно, поскольку ничего другого своим поведением она попросту не заслуживает. Мама давала понять Олесе, что она - и только она!.. - является единственным человеком, на чью помощь и поддержку дочь пока ещё могла бы рассчитывать, хотя, разумеется, даже она понимает, что Олеська очень плохая девочка и давно уже из-за своих "выходок" потеряла всякое право на чью-либо помощь и поддержку.
   - Но ты моя дочь, - обречённо поджав губы, печальным голосом констатировала её несчастная мама. - И я обязана любить тебя, какой бы ты ни была, и прощать твоё отвратительное поведение! Но, имей в виду, если ты не возьмёшься за ум в самое ближайшее время, то даже я перестану тебя любить, и ты останешься совсем одна! И ты никому больше не станешь нужна!
   Глядя правде в глаза, на самом деле Олеська была самой обычной девочкой без каких-либо особых проблем и претензий. Поставить ей в вину можно было разве только что её редкую покорность собственной матери и некоторую забитость и запуганность, являющуюся следствием постоянной уверенности в том, что хуже её нет в этом мире, и все вокруг терпят её только лишь из жалости. Ничего особенно плохого в ней попросту не было. Она была не просто послушным ребёнком, - ей даже и в голову не приходило, что можно ослушаться маму или хотя бы как-то возразить ей в ответ на её, зачастую, прямо скажем, совершенно несправедливые упрёки и обвинения. То, что её постоянно ругают, Олеська воспринимала, как должное, с колыбели пребывая в осознании того, что хвалить её совершенно не за что, ведь она всё - ну, совершенно всё!.. - делает плохо и неправильно. При этом она буквально из кожи вон лезла, чтобы угодить своей маме, но ей это никогда - никогда - не удавалось, что бы она ни делала. Мама всегда оставалась недовольной. Мама находила повод отругать её даже за то, что за что другие родители хвалили своих чад. Если Олеська рисовала, то мама прямо говорила, что Господь Бог не дал ей ни малейшего таланта. Если она ненароком пыталась запеть, её довольно грубо обрывали и говорили, что ей в детстве медведь на ухо наступил. Старательно вымытая Олеськой посуда неизменно оказывалась грязной, пол - пыльным, бельё - плохо выстиранным и отвратительно выглаженным. Другая девочка - не такая забитая и подавленная собственной матерью - давно плюнула бы на всё это, озлобилась бы на весь белый свет и вообще перестала бы пытаться хоть что-то делать. А Олеся, вытирая непроизвольно струящиеся по щекам слёзы, снова брала тряпку и перемывала этот злосчастный пол, стараясь тщательно протереть все возможные углы, чтобы придирчивый взгляд мамы не обнаружил там даже тени пыли. Но он всё равно её там обнаруживал. И, вместо хоть какой-то похвалы и благодарности, на девочку дошкольного возраста обрушивался град обвинений и упрёков, зачастую попросту слишком сложных ещё для её осознания и восприятия. И она понимала, что такое тупое непутное отродье, как она, у которого руки из задницы растут, никогда не сможет ничего сделать по-человечески...
   Правда, надо отдать маме должное. Несмотря на такое весьма странное отношение к собственной дочери, она никогда и никому не давала её в обиду. Стоило хоть кому-либо из окружающих косо посмотреть на её ребёнка, как она с яростью бросалась на её защиту, и горе тому, кто не успел убраться вовремя с её пути. Обижать Олесю, слава Богу, не было позволено никому. На это имела право только её мама. Это было её право собственности...
   Итак, Олеська всегда прекрасно понимала, что хуже её нет никого в этом мире. Но она просто не в силах была это хоть как-то изменить. И поэтому жила в вечном страхе потерять единственного в этом мире человека, которому она была ещё нужна. И, когда мама по поводу и без повода "ненавязчиво" намекала ей на то, что, если дочь в самое ближайшее время не начнёт серьёзно работать над собой, то даже она от неё отвернётся, Олесе просто хотелось умереть. Эти мамины слова, которых Олеська боялась просто панически, были и её колыбельной песнью, и её ночным кошмаром. Каждое утро, начиная, наверное, с самого нежного младенческого возраста, она вставала с мыслью о том, что с сегодняшнего дня начнёт работать над собой и перевоспитываться. Но всё было напрасно. Ей никак не удавалось стать хорошей девочкой.
   Едва ли хоть какое-то живое существо в этом мире смогло бы соответствовать жестким и чересчур завышенным требованиям Олеськиной мамы. Даже ангелы на небесах - и те не смогли бы выполнить все её условия, угодить ей и попасть в строго ограниченные рамки. Что же тогда говорить о зашуганном подавленном комплексом собственной неполноценности маленьком ребёнке, с пелёнок выросшем в осознании того, что он - исчадье ада, которому едва ли найдётся место в этом мире...
   Если уж говорить начистоту, то едва ли можно было отыскать в их окружении другую настолько робкую, стеснительную, закомплексованную и затравленную собственной матерью девочку, какой была Олеська. И если она на самом деле чем-то и выделялась среди других детей, то именно этим. Жуткий комплекс неполноценности и ощущение своей тяжкой вины перед любимой мамой, которой досталась такая плохая дочь, давил на её плечики уже с колыбели, и она выросла с этим. Но, что самое примечательное в данной ситуации, она не сломалась и не превратилась в абсолютно забитое существо, полностью лишённое собственного мнения и права голоса. Такой она была лишь в своей родной семье. Но её маленькая душа, заключённая в такую неуклюжую и непутную оболочку, постоянно рвалась в высь, мечтая о чём-то несбыточном и нереальном. И, несмотря на то, что она изначально привыкла к несправедливости и постоянному ущемлению своих собственных прав, - да и не только привыкла, а воспринимала это как нечто естественное и само собой разумеющееся, - Олеська очень остро реагировала на любую несправедливость в окружающем мире и пыталась её исправить.
   Воспитатели в детском садике тоже всегда выделяли Олеську из числа других детей и не особенно любили. А возможно, ей это просто так казалось, потому что она прекрасно знала, что любить её не за что, и никто, разумеется, не станет относиться к ней хоть с какой-то симпатией. Но, так или иначе, а время от времени воспитатели даже жаловались маме на Олеськину нелюдимость и необщительность и советовали показать её невропатологу, поскольку своим намётанным опытным педагогическим глазом различали у неё явные проблемы с психикой. Но мама, к счастью для Олеси, - а может быть, к сожалению, - не позволяла никому критиковать своего ребёнка, и любые замечание подобного рода встречала в штыки. На подобные мелочи в поведении своей дочери она не обращала внимания. Её вечно тревожило нечто совершенно иное в характере и поступках девочки. А её замкнутость и нелюдимость она, скорее, наоборот поддерживала и поощряла. Ведь только так, полностью контролируя свою дочь, практически не позволяя ей общаться ни с кем, кроме неё самой, она могла быть уверена в том, что девочка целиком и полностью принадлежит одной только ей.
   Это для мамы было очень важно. Наверное, она очень любила свою дочь, раз не отпускала её ни на шаг от себя и не позволяла ей даже думать самостоятельно. Но только это была какая-то очень странная собственническая любовь, удушающая человека и полностью ломающая его психику. И, наверное, будь на месте Олеськи любой другой ребёнок, он просто с самого начала отдался бы на волю волн и поплыл по течению, безвольный, не способный принимать никаких решений, покорный судьбе и подвластный обстоятельствам. А в роли судьбы и обстоятельств выступала бы его собственная мама... Но в Олеське, несмотря на её подавленность жизнью уже в том нежном возрасте, был какой-то стержень, который не давай ей согнуться и помогал остаться самой собой, несмотря на влияние окружающих факторов. Робкая испуганная девочка на самом деле была личностью, морально уничтожить которую было не так-то просто. На это потребовалось время... Много времени...
   А тогда она была всего лишь маленьким ребёнком, ходившим в садик...
   Разумеется, поскольку Олеська пребывала в твёрдой уверенности, что и воспитатели, и другие дети её терпеть не могут, то стоит ли упоминать, что садик она не слишком любила. Правда, именно там она встретила свою первую любовь. Мальчика звали Алёша Сапожников, и он ей ужасно нравился, хотя позже, хоть убей, она не могла вспомнить, чем именно. Но они даже играли с ним в свадьбу, - почти каждый день на протяжении многих месяцев, - и в такие моменты Олеся, как, наверное, и любая другая новобрачная, чувствовала себя просто на седьмом небе от счастья.
   Правда, при этом нельзя было не отметить, что сценарий этой их вечной любви был как-то слишком уж незамысловат. Олеся надевала на голову белую скатерть, олицетворявшую собой, разумеется, подвенечную фату, и Алёша на игрушечном грузовике вёз её в ЗАГС, находящийся на другом конце группы. Там они с ним произносили какие-то непонятные даже им самим слова и клятвы, под весьма завистливыми, надо признаться, взглядами других девочек, которых никто почему-то замуж пока не брал. А потом они все вместе, окружённые многочисленными "родственниками" и друзьями, ехали "домой", отмечать столь знаменательное событие. За праздничным столом Лёшка "напивался" и начинал вести себя так безобразно, что на этом самом месте игра, как правило, и заканчивалась.
   Такая концовка вовсе даже не внушала Олеське особого энтузиазма, и она, как истинная многострадальная женщина, каждый раз буквально умоляла своего "супруга" не пить так много и не безобразничать. Какой безошибочный инстинкт подсказывал девочке, никогда ещё не видевшей воочию пьяных мужчин, как следует вести себя в подобной ситуации?.. Но, тоже как истинный русский мужик, Алёша, разумеется, оставался глух к её мольбам, и всё повторялось сначала, из раза в раз, пока Олеське всё это окончательно не надоело.
   Лишь став уже значительно старше, Олеся начала осознавать, что Лёша, по всей видимости, попросту подсознательно копировал поведение своего собственного отца, и другой схемы отношений, к сожалению, просто не представлял. Но ей даже тогда всё это было ужасно дико. И она твёрдо знала, что в её семье ничего подобного никогда не будет.
   Когда Олесе было пять лет, она узнала, что у неё скоро родится младший братик. Они очень ждали его всей семьёй, - и Олеська в особенности. Мама никогда не рассказывала ей никаких сказок про многострадальную капусту и несчастных аистов, и она, будучи уже тогда смышленой не по годам, прекрасно понимала, что малыш сидит у мамы в животике. И тогда её ещё совершенно не тревожил вопрос о том, как он туда попал, и каким образом он оттуда, в конце концов, выберется. Возможно, где-то краем уха она слышала разговоры взрослых о том, что женщине в положенное время разрезают живот и вынимают оттуда младенца, потому что в её голове на тот момент существовала именно такая версия, и она её вполне устраивала. И, наверное, она ещё долго продолжала бы придерживаться подобной легенды, если бы не наивность её собственной тёти.
   Когда маму увезли в роддом, Олесю на пару дней отправили к бабушке, которая жила тогда вместе со своей младшей дочерью, шестнадцатилетней Элей. Правда, это Олеся уже гораздо позже поняла, что Эля и сама-то была тогда совсем ещё ребёнком, но в то время юная тётушка казалась ей уже совершенно взрослой женщиной. Правда, к слову сказать, и сама Олеся, в свои пять с половиной лет, представлялась самой себе уже полностью подросшей и знающей всё на свете. И когда она, разумеется, с очень взрослым видом начала рассказывать своим бабушке и тёте о том, как в больнице маме разрежут животик и вынут оттуда маленького братика, простодушная Эля умудрилась испортить всё впечатление, повернувшись к матери и воскликнув с непередаваемым ужасом в голосе:
   - Мама, а разве ей разрезали живот?!
   Бабушка тут же весьма активно и выразительно замигала дочери, приказывая ей немедленно замолчать. И Эля, естественно, прекрасно всё поняла и не задавала больше никаких глупых вопросов. Но было уже слишком поздно. К сожалению для них, на тот момент Олеся была действительно уже очень взрослой и разумной девочкой, чтобы прекрасно уловить этот странный обмен встревоженными взглядами. И для неё он был столь же очевиден, как все их непроизнесённые слова.
   Впервые в жизни она осознала, что ей лгут. И ей это, надо признаться, очень даже не понравилось. А ещё она впервые в жизни почувствовала себя круглой дурой, которая совершенно ничего не знает и не понимает, и от которой близкие люди скрывают нечто очень важное.
   Но тогда Олеся не стала ничего говорить им вслух. Видимо, каким-то шестым чувством она осознавала, что её несчастные родственницы не со зла пытаются обмануть её. Просто они сами были смущены, напуганы и растеряны, и при этом почему-то очень не хотели, чтобы Олеська узнала правду. И, обладая, видимо, уже в том нежном возрасте какими-то зачатками чувства такта, в дальнейшем значительно усложнившего ей жизнь, Олеся не стала тревожить их ещё больше и тут же сделала вид, будто ничего не заметила.
   Младший брат сразу же стал всеобщим любимцем в их семье. А Олеська как-то незаметно сама собой отодвинулась на самый задний план. Для неё это, надо признаться, оказалось весьма болезненной неожиданностью. Не так-то просто было в пять с половиной лет услышать от своей обожаемой мамочки довольно-таки жестокие и суровые слова:
   - Ты у нас уже взрослая! И ты должна вести себя соответственно, а не хныкать, как маленький ребёнок!
   Эти её страшные и безапелляционные слова определили всю дальнейшую Олеськину жизнь. Именно тогда, в свои неполные шесть лет, она стала взрослой. Её детство закончилось. Отныне от неё всегда требовалось, чтобы она вела себя, как взрослая, говорила, как взрослая, и даже думала, как взрослая, - и спрос с неё с тех пор был такой же, как с полностью взрослого дееспособного человека. Никогда больше её мама, которая на тот момент в буквальном смысле слова олицетворяла для неё Вселенную, не посмотрит на неё, как на ребёнка. Ребёнком, - и, причём, вечным, - станет для неё Олеськин брат. Именно он отныне будет иметь все те права, которых в одночасье была лишена его сестра: право быть маленьким и глупым, право безобразничать и пакостничать, право издеваться над ней и неизменно оставаться при этом безнаказанным. А великовозрастная Олеська не имела больше права даже обидеться на такую несправедливость и пожаловаться на него маме. Потому что с рождением брата её почему-то сразу же лишили всех прав. Ей достались одни лишь обязанности. Олеся обязана была в один миг стать взрослой и умной, целыми днями, как истинная будущая женщина, помогать маме, прибираться в квартире и готовить, ухаживать за своим братом и всячески ублажать его, потому что он маленький, добрый и милый. Сама же Олеська почему-то вдруг в одночасье стала большой, вредной и злобной, потому что в глубине души она так и не смогла смириться с таким положением вещей и так и не научилась молиться этому довольно жестокому, надо заметить, и даже весьма подлому идолу, которому единодушно поклонялась вся её семья.
   Да, у Олесиной мамы нельзя было отнять одного: детей она воспитывала строго по правилам, при помощи кнута и пряника. И, наверное, это всего лишь досадная случайность, - то, что, независимо от прегрешения, кнут всегда доставался старшему, а пряник - младшему. Просто так карты легли... И никто в этом не был виноват...
   Всё это было бы, наверное, не так обидно, если бы Олеськин милый братик был действительно таким славным и добрым существом, каким весьма ошибочно считала его мама. Но это, к сожалению, было невероятно далеко от истины. Таким он являлся только лишь в её обожающих глазах. На самом деле это был самый настоящий избалованный и испорченный маленький принц, которому ещё с пелёнок внушили мысль о его собственном превосходстве над всеми другими людьми, - и, в первую очередь, разумеется, над старшей сестрой, - и вёл он себя всегда соответственно этому сделанному ему не совсем невинному внушению.
   Впрочем, тогда Олеськины рассуждения были, разумеется, гораздо проще и примитивнее. Несмотря ни на что, она любила своего младшего братишку и изо всех сил старалась не ревновать маму к нему. Но временами это было ой как непросто!.. Что же касается их отца, - то он, и раньше-то никогда не баловавший особенно своим вниманием старшую дочь, теперь вообще однозначно давал понять, что для него существует только лишь сын. Но это Олеся ещё смогла бы пережить, поскольку почти за шесть лет её жизни отец так и не стал для неё родным человеком, а по-прежнему оставался грубым и крикливым незнакомцем, от которого она всегда инстинктивно старалась держаться подальше. Настоящая трагедия для Олеси заключалась в том, что и её мама, к сожалению, не приложила ни малейших усилий для того, чтобы хоть как-то выправить сложившуюся в семье ситуацию. Сашуленька с самого начала был её маленьким ангелочком, на которого она не могла налюбоваться. Он был для неё самым замечательным ребёнком в мире: самым красивым, самым талантливым, самым умным. Он был просто сосредоточием всех возможных человеческих достоинств и не имел ни одного недостатка. Тогда как Олеська... Она была всего лишь нелюбимой старшей дочерью. Некрасивой, неловкой, неповоротливой и нерасторопной. Она ничего не умела и, несмотря на все тщетные попытки мамы обучить её домашнему хозяйству, по-прежнему никак не могла даже научиться тряпку держать в руках по-человечески и ничего не могла сделать нормально... И мама никогда не жалела для неё весьма нелестных эпитетов, даже самый скромный из которых едва ли может появиться на этих страницах из соображений морали и этики...
   Олесе было шесть лет. И она уже тогда твёрдо знала, что хуже её нет никого в этом мире, и она не заслуживает ни малейшего снисхождения. Но она всё ещё была преисполнена надежды изменить свой отвратительный характер и стать в самом ближайшем будущем хорошей доброй девочкой, - такой, какой хотела видеть её несчастная мама...
   К сожалению, из этого так ничего никогда и не вышло. И не по Олеськиной вине. Просто всевозможные многочисленные пороки, укоренившиеся в ней уже в столь нежном возрасте, истребить было уже попросту невозможно. Несмотря на свою юность, Олеся была конченым человеком. И она прекрасно это осознавала даже тогда.
   К тому же, против неё, похоже, уже тогда ополчились все боги на свете. Двухмесячный Сашуленька серьёзно заболел. У него обнаружили стафилококковую инфекцию, занесённую во время родов. И, несмотря на своевременно сделанную операцию, прошедшую, к счастью, успешно, почти до двух лет существовала опасность, что он может остаться инвалидом. С этого момента Олеся окончательно перестала быть нужной своим родителям и оказалась полностью предоставленной самой себе.
   Несмотря на то, что после удачной операции Сашуля совершенно ничем не отличался от других детей своего возраста, для мамы он навсегда остался "слабеньким, больным и требующим серьёзного ухода". Всё её внимание отныне окончательно было поглощено им одним. И при этом никого, к сожалению, совершенно не тревожил тот факт, что его старшая сестра всегда чувствовала себя полностью обделённой вниманием и заброшенной. Она была не просто одинока. Она была абсолютно одна в целом мире. Её кормили, одевали и выгуливали, как собачку; с нею даже разговаривали время от времени; но она никогда не чувствовала себя членом их благополучной счастливой дружной семьи. Любили ли они её тогда хоть немного?.. И, если да, то почему они всегда все были так равнодушны и бесчувственны по отношению к ней?..
   Но, как говорится, нет худа без добра. И, пока мама была так сильно занята младшим братом, Олеся почти полностью самостоятельно научилась читать и полюбила книги. С тех пор они, в буквальном смысле слова, стали для неё постоянным спутниками жизни и лучшими друзьями. И, по всей видимости, именно благодаря им, в Олеськиной детской душе проснулось тщеславие. Уже тогда, в том юном возрасте, она отчаянно, до слёз, завидовала тем, о ком они были написаны. И в своих смелых мечтах Олеся очень реально представляла себе, как вырастет, насовершает уйму подвигов, непременно станет знаменитой и всеми почитаемой, и тогда о ней тоже напишут книги. На каком-то этапе своей жизни она даже начала вести себя так, чтобы людям потом было интересно читать об этом. Так что, скорее всего, в детстве Олеськин столь рано и неожиданно проявившийся непреклонный и на редкость принципиальный характер был, - отчасти, разумеется, - лишь хорошо продуманной и тщательно отрепетированной игрой, нежели действительно проявлением её, якобы, безумно сложной и многогранной натуры. Хотя, наверное, если бы у неё изначально не было подобных задатков, ей при всём старании никогда не удалось бы стать именно такой.
   Но суть проблемы заключалась в том, что Олеська, по простоте душевной, действительно совершенно искренне поверила тогда в ожидавшее её прекрасное и лучезарное будущее. И уже с ранних лет старалась вовсю соответствовать этому своему придуманному образу, хотя пока, в силу своей воистину непробиваемой наивности, даже и не задавалась вопросом о том, как же она всего этого добьётся?.. Тогда ей просто казалось, что всё должно произойти как-то само собой.
   Похоже, она была фаталисткой уже с самого рождения.
   После появления брата Олеську сняли с садика, - к её неописуемой радости, - и она просто сидела дома с мамой и старалась в меру своих пока ещё скромных сил помогать ей во всём. И уже тогда она не просто мечтала о школе, - она буквально грезила ею. Но ждать ей, увы, оставалось ещё целый год, а пока Олеська изо всех сил старалась хоть чему-то обучить своего маленького братика. Нисколько не кривя душой, можно было сказать, что тогда она ещё очень сильно любила его, - даже несмотря на то, что никак не могла избавиться от некоторой ревности по отношению к нему. Но на тех порах, что греха таить, братик казался Олеське совершенно глупым и бестолковым, - что было, впрочем, совершенно неудивительно, если учесть, что он был тогда всего лишь грудным младенцем. Но, к сожалению, Господь Бог, раздавая в своё время таланты, действительно просто забыл наградить её ещё и педагогическим даром.
   На самом деле, если уж говорить совершенно объективно, Олеська была незлым ребёнком. Слишком сложным для своего возраста, замкнутым, - возможно, где-то даже нетерпимым и резким, - но вовсе не плохим. Самым страшным её недостатком было, пожалуй, то, что она была слишком уж развитой для своих лет. И чересчур взрослой. Зато, несмотря на все попытки её родителей превратить её в слабое безвольное существо, уже тогда она умела думать, рассуждать и принимать самостоятельные решения. Именно это, наверное, в скором времени поможет ей стать лучшей ученицей в классе. И именно это, вне всякого сомнения, всегда будет мешать ей жить...
   Насколько Олеська себя помнила, другие дети почему-то всегда сторонились её и - хотя и совершенно необоснованно, на её взгляд, - считали её слишком гордой задавакой, хотя у неё и в мыслях не было ничего подобного. Напротив, ей всегда искренне хотелось подружиться со своими ровесниками, но из этого никак ничего не получалось. Другие ребята относились к Олесе с каким-то непонятным ей подозрением и предубеждением, стараясь по возможности задеть побольнее или унизить, и со временем она научилась противостоять им. Словно в подтверждение того, что она действительно высокомерная задавака, Олеся, в ответ на их далеко не самые безобидные уколы, только задирала свой носик ещё выше, демонстрируя таким образом полнейшее презрение и пренебрежение к своим обидчикам. И никто не знал, что она делала это лишь для того, чтобы не показать, как ей на самом деле больно. Но даже она сама начала осознавать истинные причины всего этого уже гораздо позже.
   А всё дело было в том, что Олеська, - и об этом можно было говорить без лишней скромности, - на том этапе действительно была на целую голову выше всех остальных ребят. Она была слишком уж разумной, - совершенно, надо заметить, не по годам, - чересчур начитанной и грамотной. И, что самое смешное, - но в силу своей просто потрясающей наивности она действительно искренне верила в то, что окружающие её люди на самом деле такие же честные и порядочные, как в старых добрых книгах. Увы, но осознание того, что всё это совсем не так, придёт к ней гораздо позже. А пока она просто не научилась ещё отличать книги от реальной жизни, и поэтому изо всех сил пыталась сама соответствовать таким вот довольно завышенным, надо признаться, жизненным стандартам. И, чем больше она прилагала усилий к тому, чтобы быть безукоризненной, тем страшнее и болезненнее было для неё разочарование в окружающем её мире.
   К тому же, вдобавок ко всем многочисленным недостаткам, в школе у Олеськи обнаружились явные задатки лидера. Возможно, будь она чуть попроще, - и другие дети сами потянулись бы к ней, привлечённые её сильным характером, уже тогда достаточно закалённым в борьбе с жизненными невзгодами, и удивительными организаторскими способностями. Но тогда она уже была бы не она. И поэтому, даже осознавая, что сверстников отталкивает её явная независимость и гордый, неприступный вид, она ничего не могла с собой поделать. Да и не пыталась, - если уж говорить начистоту. Она и без того считала себя выше всех своих одноклассников и не желала опускаться до их уровня, который казался Олеське просто плачевно низким.
   Кстати, она всегда чувствовала, что другие ребята относятся к ней с невольным уважением, видимо, непроизвольно всё-таки признавая её честность и принципиальность. Но принимать её в свою компанию они как-то не слишком спешили.
   А Олеська изо всех сил делала вид, будто ей это совсем и не нужно. И получалось это у неё, надо заметить, довольно-таки правдоподобно. По крайней мере, она была твёрдо уверена в одном: никто и никогда так и не догадался о том, как страдала она на самом деле от этого своего вынужденного одиночества...
   И всё-таки, именно тогда, в первом классе, у Олеськи появилась, наконец-то, первая подруга. В садике она вообще никогда и ни с кем особенно не дружила, - к тому же, она уже слишком давно туда не ходила, - а с этой девочкой они познакомились на сборе перед первым сентября. Точнее, познакомились, разумеется, сначала их мамы, которые тут же решили, что их дочери непременно должны поладить между собой. И они, отчасти, оказались правы.
   Так что первый раз в первый класс Олеся с Наташей пошли вместе. В кабинете они сели за одну парту, - третью в среднем ряду, как посоветовали им их мамы. Наташа была простой веселой девчонкой, с которой практически невозможно было не поладить, и Олеська, по простоте душевной, сразу же искренне поверила в то, что это будет настоящая дружба, на всю оставшуюся жизнь.
   Она была тогда ещё наивной просто до безумия.
   Наташа прекрасно рисовала, и, сидя рядом с ней на уроках, Олеся просто не могла отвести глаз от её воистину волшебных пальцев. А кроме того, её приводили в неописуемый восторг её короткие вьющиеся волосы, которые саму Наташу почему-то всё время раздражали. Но Олеська, - как, впрочем, наверное, и многие девочки, имеющие от природы прямые волосы, - всегда метала о таких вот забавных кудряшках. И поэтому ей было совершенно непонятно искреннее желание Наташи распрямить их.
   В общем, Олеська просто обожала свою первую подругу, всеми силами своей одинокой и истосковавшейся по дружбе души. И готова была ради неё буквально на всё на свете.
   Свою первую учительницу Наталию Александровну Олеська тоже полюбила сразу же и безоговорочно, - да так сильно, что её мама, похоже, даже невольно начала испытывать ревность по отношению к этой молодой женщине, которой без раздумий отдала сердце её непокорная и неуправляемая дочь. Правда, мама ни разу не сказала Олесе об учительнице ни одного плохого слова, - но постоянно были какие-то почти невнятные намёки и недомолвки, воспринимаемые Олесей тогда ещё на чисто подсознательном уровне, из которых она иногда с грустью для себя делала невольные выводы, что её мама вовсе даже и не в восторге от того, то отныне ей приходится делить привязанность дочери с кем-то ещё. Олеське было немного обидно это осознавать, потому что любому чувству, - как положительному, так и отрицательному, - она всегда отдавалась целиком и полностью, и для неё было весьма болезненным уже только одно лишь предположение о том, что мама может не разделять его с ней в полной мере. Тем более, что мама всегда была для Олеси непререкаемым авторитетом, и дочь доверяла её мнению безоговорочно и на все сто процентов. А в данном конкретном случае получалось, что Олеся как бы испытывала привязанность к другому человеку вопреки воле мамы, рискуя, в конце концов, вызвать её несомненное неудовольствие. Но Олеськины чувства к Наталии Александровне... Несмотря на явное недовольство и даже осуждение мамы, это было выше её понимания и не подвластно никаким доводам разума.
   Да иначе, если уж говорить начистоту, наверное, и быть не могло. Наталия Александровна всегда относилась к ним всем с такой неподдельной любовью и нежностью, о которой можно было только мечтать, и не ответить на неё тем же самым было просто невозможно. А кроме того, как это ни странно, но она умудрялась быть одинаково ласковой и сердечной со всеми, без исключения, - даже с самыми отъявленными двоечниками и хулиганами, - и дети, видимо, подсознательно чувствуя это, тянулись к ней и старались стать лучше.
   А что касается самой Олеськи, то она полюбила свою первую учительницу ещё и за то, что Наталия Александровна, словно заметив какую-то особую незаурядность девочки и выделив её из числа других ребят, назначила её командиром звёздочки. Никто, кроме мамы, разумеется, не знал, как гордилась Олеська этим почётным для неё званием, и какое неописуемое удовольствие доставляло ей видеть каждый день свою маленькую фотографию в центре большой нарисованной звёздочки с лучиками-одноклассниками по сторонам, висящую в классном уголке.
   Кстати будет тут отметить, что Наталия Александровна оказалась единственной учительницей в жизни Олеси, которую действительно совершенно не пугала её незаурядность и непохожесть на других детей. И она никогда не пыталась сломить её, а, напротив, всегда ненавязчиво давала ей понять, что Олеське просто необходимо, во что бы то ни стало, сберечь эту свою индивидуальность и ни в коем случае не поддаваться тем, кто будет пытаться с ней бороться. И она была права, - именно это и делали впоследствии все без исключения другие учителя. Как это ни странно, но как раз Олеськин сильный несгибаемый характер и её принципиальность, которые так восхищали Наталию Александровну, в глазах всех остальных стали непреодолимым препятствием для нормальных отношений с этой девочкой. А сама Олеська со временем превратилась в нечто вроде ходячего вызова обыденным устоям нашего общества, который необходимо было обломать любыми способами. Но, к счастью для самой Олеськи, - или же, напротив, к сожалению, - это так никому и не удавалось до поры, до времени, и на протяжении всех долгих лет учёбы для неё всегда было своеобразным и небезосновательным поводом для гордости то, что никто из окружающих её взрослых так и не смог ни запугать её, ни покорить.
   Правда, к сожалению, именно столь любимая Олеськой Наталия Александровна невольно поспособствовала тому, что вечная и нерушимая дружба с Наташей, о которой Олеська буквально грезила, так и осталась для неё несбыточной мечтой. Посчитав в один не слишком прекрасный день, что девочки слишком много болтают на уроках, она рассадила их за разные парты. При этом Олеську она посадила с довольно симпатичным мальчиком по имени Дима, а Наташу - с очень тихой и скромной девочкой Леной, которая Олеське никогда особенно не нравилась, потому что с самого начала казалась ей какой-то забитой, неразговорчивой и совершенно невыразительной.
   Но, к её величайшему изумлению, - и к жуткому огорчению, надо признаться, - Наташа и Лена очень быстро нашли общий язык и стали действительно неразлучны. Их на многие годы соединила та самая крепкая и нерушимая дружба, о которой Олеська так долго и безнадёжно мечтала. Но ей так никогда и не удалось найти её. А вот у Наташи и Лены всё получилось словно само собой. Возможно, этому поспособствовало ещё и то, что они обе посещали группу продлённого дня, и это сплотило их ещё больше.
   В общем, как ни печально Олеське было это осознавать, но вскоре ей пришлось признать, что у её самой лучшей подружки появилась ещё куда более близкая подруга, чем она. И это было по-настоящему больно.
   Поначалу Олеська ревновала просто безумно. Правда, она тогда ещё даже и слова-то такого не знала - ревность, - но при виде этой ставшей вдруг неразлучной парочки у неё сердце в груди как-то странно ёкало, и ей хотелось плакать просто навзрыд.
   Она даже на какое-то время уговорила маму записать её в продлёнку, хотя в этом совершенно не было никакой необходимости, - к тому же, Олеське там ужасно не понравилось. Но она всего лишь хотела быть поближе к Наташе, чтобы не позволить этой коварной и зловредной Лене разрушить их такую чудесную дружбу. Но, к сожалению, даже это ей не помогло. И, некоторое время спустя, она вынуждена была просто отступиться, потому что поняла, что не стоит им мешать. Да это и невозможно было сделать. Несмотря на все Олеськины старания, дружба Наташи и Лены оказалась действительно на редкость прочной, на всю жизнь, и разрушить её было просто немыслимо. И Олеська смирилась, - хотя ей, признаться честно, с её не самым покладистым характером, это далось совсем непросто.
   А в скором времени она даже перестала обижаться на Наталию Александровну за то, что она посадила её вместе с мальчишкой. Они прекрасно поладили с Димкой, а сидеть с ним за одной партой оказалось даже гораздо более интересно, чем с Наташей. Правда, - видимо, этот рок будет тяготеть над ней всю её жизнь, - эта их дружба тоже была какой-то очень странной. Она продолжалась только лишь на уроках. И, несмотря на то, что одноклассники всегда поддразнивали их, все годы совместной учёбы они с ним не только не пытались общаться за пределами школы, но даже и не здоровались. Хотя Олеся-то была как раз очень даже не против этого. Димка нравился ей. Она ему, по словам его мамы, тоже. Но, увы, - видимо, это просто была не судьба!..
   Во втором классе у Олеси появилась новая подружка - Ира Лебедева. Это была очень красивая девочка, прекрасно знающая себе цену. И, хотя зеркало упорно твердило Олеське, что внешне она гораздо более привлекательна, чем Ира, в глубине души она, признаться честно, даже немного ей завидовала. К тому же, что оказалось весьма немаловажным в тот момент, - училась Ира так же хорошо, как и Олеся, - в отличие, кстати, от той же Наташи, у которой, к сожалению, были весьма средние способности. Так что Олеся с Ирой долгое время были как бы на равных, и никто из них не претендовал на роль лидера. Олеську это вполне устраивало. И Иру, похоже, тоже.
   Правда, Ира всегда казалась достаточно эмоциональной Олесе какой-то сухой и совершенно бесчувственной, - видимо, в силу полного внешнего отсутствия у неё каких бы то ни было эмоций. Её очень трудно было полюбить, поскольку сразу же было ясно, что она сама никого не любит, и любому чувству по отношению к ней предстоит остаться безответным. Но, несмотря на это, некоторое время они с ней действительно были неразлучны. Причём, и в школе, и за её пределами. И, вопреки тому, что в душе Олеся прекрасно понимала, как мало у них с Иркой было общего, - честно говоря, его вообще попросту не было, - Олеся, в силу своей просто непробиваемой патологической наивности, опять почему-то искренне поверила в то, что эта их дружба будет вечной. И никто и никогда не сможет её разрушить...
   Что же делать, - некоторым людям просто по жизни свойственно наступать на одни и те же грабли. И Олеся, очевидно, относилась к их числу.
   А потом, где-то под Новый год, в их классе состоялись перевыборы командиров звёздочек. На свой счёт Олеська была совершенно спокойна. Она всегда ужасно гордилась этим своим почётным званием, - хотя скорее умерла, чем призналась бы в этом, - и она ни капли не сомневалась в том, что её выберут снова. Других вариантов, на её взгляд, даже и быть не могло, - ведь она и училась лучше всех в своей звёздочке, и с общественной работой справлялась, что было в те далёкие времена весьма немаловажным фактором, и с удовольствием выполняла любые поручения, которые давала ей Наталия Александровна. Так что в тот день она даже и мысли не допускала о том, что вместо неё могут выбрать кого-то другого.
   Вот эта-то излишняя самоуверенность её, похоже, в конечном итоге, и подвела. Потому что именно из-за неё Олеся оказалась совершенно не готова к тому, что её ожидало. Если бы у неё изначально были хоть какие-то самые минимальные сомнения на свой счёт, тогда случившееся не стало бы для неё таким шоком. Но в том-то всё и дело, что их у неё совершенно не было. В тот роковой день она была уверена в себе на все сто процентов.
   Олеся не слишком прислушивалась к происходящему, пока не подошла очередь их звёздочки. Вот тут-то она, разумеется, вся обратилась во внимание. Первая подняла руку Ира. Олеська была настолько глупа, что с трудом сумела сдержать самодовольную улыбку и изо всех сил попыталась принять незаинтересованный и независимый вид. Она ни на миг не усомнилась в том, что её лучшая подруга, конечно же, прекрасно понимающая, как много значит для Олеськи этот почётный пост, собирается предложить именно её. Других мыслей в её неразумной голове на тот момент попросту не было. И поэтому прозвучавшие тогда в полной тишине слова подруги просто уничтожили её в буквальном смысле этого слова.
   Наталия Александровна с доброй улыбкой кивнула Ире, видимо, тоже нисколько не сомневаясь в конечном результате этих, в принципе, чисто символических выборов. В глазах обожаемой учительницы Олеська видела поддержку и полное одобрение. Ира встала и, почему-то совершенно не глядя на подругу, спокойно проговорила:
   - Я предлагаю Катю Торкачёву!
   Олеське показалось, что мир взорвался у неё перед глазами и рассыпался на тысячи мелких разноцветных осколков. У неё дико закружилась голова, и в какое-то жуткое мгновение она даже испугалась, что сейчас попросту потеряет сознание. Меньше всего на свете она как-то ожидала сейчас таких слов, - да ещё из уст своей самой лучшей подруги. Так что не удивительно, что Олеська оказалась совершенно не готова к такому повороту событий.
   И это было тем более обидно, что предложенная Ирой кандидатура была для их звёздочки, явно, не самым лучшим вариантом. Катя была девочкой из неблагополучной многодетной семьи со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она и училась не слишком хорошо, - едва-едва перескакивала с тройки на четвёрку, - и красотой особой не отличалась, да и какой-то примечательной индивидуальностью никогда не блистала. Но зато, несмотря на свои всего лишь восемь лет, была, как и многие такие отягощённые не слишком трезвыми родителями дети, очень уж грубой и вульгарной.
   Но дело, по всей видимости, было в том, что Ира с Катей, - Олеська почему-то только сейчас об этом вспомнила, - жили в одном подъезде, ходили в одну и ту же группу в садике и вообще дружили чуть ли не с колыбели. И, похоже, именно эта их старая дружба на поверку оказалась гораздо прочнее новой, не успевшей ещё, по всей видимости, как следует окрепнуть.
   Олеське показалось, что даже в глазах Наталии Александровны промелькнуло удивление и разочарование. Но, сумев скрыть свои чувства от всех остальных, она всё-таки предложила проголосовать за кандидатуру Кати. Олеся подняла руку первая. Новый командир звёздочки был выбран единогласно.
   Потом Олеська даже не могла вспомнить, как её удалось в тот день досидеть до конца уроков и добраться до дома. Едва закрыв за собой входную дверь, она разрыдалась в полный голос. Она даже и не осознавала тогда ещё до конца, из-за чего конкретно это она так горько плачет. Просто в тот день весь мир для неё перевернулся. Именно тогда она вдруг впервые осознала то, что раньше ей как-то и в голову-то не приходило, но зато потом, в её дальнейшей жизни, превратится для неё в прописную истину. Олеся поняла, что даже те люди, которых ты считаешь своими друзьями и которым доверяешь на все сто процентов, как самому себе, в любой момент могут тебя предать. И никто в целом мире не может быть застрахован от этого.
   Вернувшаяся вечером с работы мама застала её всё ещё всхлипывающей и размазывающей по щекам горькие слёзы. И для неё, разумеется, не составило особого труда выяснить, что же произошло с дочерью. Естественно, рассказывая маме о событиях этого жуткого для неё дня, Олеська снова разрыдалась навзрыд, всё ещё не в силах прийти в себя и до конца поверить в саму вероятность такого жуткого предательства. Но, тем не менее, это действительно с ней случилось. И изменить теперь хоть что-либо было попросту невозможно.
   Мама слушала Олеську очень внимательно, прекрасно, очевидно, понимая её состояние, но даже ей было не под силу успокоить её сейчас. Она лишь попыталась осторожно объяснить дочери, что это ещё далеко не самое страшное, что может произойти с ней в её жизни. Мама говорила, что впереди её ждут ещё гораздо более серьёзные трагедии, на фоне которых то, что случилось сегодня в школе, покажется ей когда-нибудь совершенно глупым и наивным. Но Олеська тогда не поверила ей. Она просто не хотела ей верить. Она искренне полагала тогда, что ничего страшнее этого предательства уже просто не может быть. Если бы только это действительно оказалось именно так!..
   Но тогда, словно находясь в состоянии какого-то странного полузабытья, Олеська только снова и снова, как заклинание, повторяла одно и то же:
   - Почему она так поступила со мной? Почему?.. Как она могла?.. Я же считала её своей самой лучшей подругой!..
   В ответ мама, стараясь успокоить её, попыталась напомнить ей то, что даже для самой Олеськи давно уже стало ясным и понятным:
   - Ты не забывай, что Ира и Катя дружат уже много лет, с самого раннего детства! Возможно, Катя попросила её предложить её кандидатуру, и это оказалось для Иры гораздо более важным, чем дружба с тобой! Поэтому она её и предложила!
   Да, этот факт давно уже стал очевидным даже для самой Олеськи. Но она всё равно пока не в силах была осознать всего этого до конца, а главное, не способна была смириться с происшедшим и принять это, как должное.
   Уже тогда, во втором классе, было очевидно, что у бедной Олеськи непременно могут возникнуть проблемы в дальнейшей жизни. У неё, к сожалению, были слишком уж завышенные требования по отношению к другим людям, и с такими необычными понятиями её жизнь должна была сложиться ой как непросто!..
   Но всё когда-нибудь проходит, - хоть и не совсем бесследно. И понемногу эта боль, казавшаяся когда-то Олеське такой всепоглощающей, тоже позабылась. Она даже не порвала окончательно отношения с Ирой, хотя поначалу именно так и собиралась поступить. Но, не будучи особенно глупой, Олеська вовремя сумела сообразить, что с её стороны это будет аналогично прямому признанию в том, что Ире действительно удалось причинить ей боль. А такого удовольствия она ей доставлять не собиралась ни при каких условиях.
   Поэтому Олеське, хотя и не без труда, - поскольку внутри у неё всё буквально протестовало против такой несправедливости, к тому же, оставшейся совершенно безнаказанной, - удалось сохранить видимость прежней дружбы. И с Ирой, и с Катей, и со всеми остальными одноклассниками, которые, разумеется, даже и не заметили происшедшей где-то совсем рядом с ними трагедии. Просто в душе она зареклась ещё когда-либо сближаться хоть с кем-то из них, чтобы впредь больше никто и никогда не смог причинить ей боль.
   К сожалению, следует признаться, что эта весьма разумная мера предосторожности мало, чем помогла ей в дальнейшем. Глупой Олеське всегда слишком уж хотелось иметь рядом близких друзей. Она мечтала о вечной дружбе, плакала над фильмами о гардемаринах и мушкетёрах и не сомневалась в том, что когда-нибудь у неё всё будет так же, как и у них. И поэтому Олеська, отдаваясь каждому новому посетившему её чувству целиком и полностью, до поры, до времени старалась замечать в людях только хорошее. И когда же ей, наконец, неожиданно открывалось то плохое, что было в них, обыкновенно бывало уже слишком поздно. Она уже успевала не на шутку привязаться к этому человеку, и очередное постигшее её разочарование заставляло её тяжело страдать.
   Есть люди, которым не свойственно учиться даже на собственных ошибках. И они упорно, вновь и вновь, наступают на одни и те же грабли. И Олеська, похоже, была как раз из таких людей.
   Несмотря на то, что она прилагала просто титанические усилия для того, чтобы поддерживать со всеми одноклассниками хорошие ровные дружеские отношения, они её всё равно никогда не любили. Да в этом и не было ничего удивительного. Так же, наверное, как и в садике в своё время, да и вообще везде, где бы она только не появлялась, даже просто на улице, - другие дети очень остро ощущали её непохожесть на них. Хотя, вроде бы, как казалось самой Олеське по простоте душевной, внешне эти её особенности почти никак не проявлялись. Она изо всех сил старалась ни с кем не ссориться, не участвовала ни в каких конфликтах и разбирательствах, даже ни капли не стремилась быть лидером, хотя, несомненно, имела все задатки для этого. Более того, она даже пыталась по возможности держать своё мнение при себе и никогда никому его не навязывать. Но уж как-то так получалось, - совершенно непроизвольно, кстати, - что это самое мнение у неё всегда было, по любому вопросу, и все откуда-то это знали. И всех без исключения, - и детей, и взрослых, - это неизменно раздражало.
   А кроме того, Олеськина беда заключалась ещё и в том, что она всегда была слишком взрослой в сравнении со своими сверстниками и чересчур независимой в суждениях. Она не входила ни в какие компании, не подчинялась чужим авторитетам и, после первых же неудачных экспериментов с подругами, не стремилась больше сойтись с кем-либо из них поближе.
   Без ложной скромности, Олеська всегда осознавала, что является одной из самых красивых девочек в классе, и поэтому, вроде бы, без сомнения, должна была нравиться мальчикам. Но она всегда весьма неадекватно реагировала на их "ухаживания", - с точки зрения всех остальных, разумеется. Если другие девочки лишь застенчиво хихикали, когда их дёргали за косички, или же даже попросту плакали и убегали, - в ответ на какие-то более серьёзные тычки и обиды, - то Олеська, не раздумывая ни секунды, тут же поворачивалась и давала сдачи. Так что было совершенно не удивительно, что с каждым годом учёбы желающих задеть её становилось всё меньше. Но, разумеется, популярности в глазах одноклассников такое поведение ей совершенно не прибавляло, и поэтому даже мальчики, что греха таить, не слишком любили её за такой крутой характер, даже несмотря на её на редкость смазливую физиономию. Так что у Олеськи никогда не было среди них ни друзей, ни поклонников. Правда, при этом она всегда чувствовала, что мальчишки уважают её и даже несколько побаиваются. Но это, признаться честно, было весьма слабым утешением для такой достаточно рано повзрослевшей девушки, мечтающей о любви и поклонении.
   Тем более, что однажды это их "уважение" чуть было не вышло ей боком.
   В третьем классе, перед праздником седьмого ноября, в школе решено было отобрать в каждом классе по пять-шесть самых достойных учеников и досрочно раньше всех остальных принять их в пионеры. Естественно, понятие "достойности", в первую очередь, заключалось в том, что все эти ребята должны были быть отличниками или же, в крайнем случае, очень твёрдыми хорошистами, не иметь никаких нареканий относительно своего поведения и активно участвовать в общественной жизни, - что в те времена, как известно, было едва ли не самым важным по значимости пунктом.
   В их 3 "В" таких учеников было как раз пятеро, и никто, - ни они сами, ни их родители, ни их учительница Наталия Александровна, - не сомневался в том, что именно им и выпадет такая великая честь, - стать первыми в классе пионерами, - на гордость школе и на зависть всем остальным, гораздо менее удачливым одноклассникам.
   Стоит ли упоминать о том, что Олеська, как круглая отличница и активистка, разумеется, тоже входила в их число?..
   Наталия Александровна объявила ребятам, что необходимо провести классный час, на котором эти достойные ученики должны были быть единогласно выбраны остальными одноклассниками. На самом деле это была чисто формальная процедура, и все, естественно, об этом знали. Фамилии пятерых счастливчиков, как полагается, давно уже были известны всем и даже согласованы с администрацией школы, - просто для отчётности теперь было необходимо, чтобы другие ребята проголосовали за них.
   Этот классный час действительно оказался полной формальностью в отношении первых четырёх избранников. Их кандидатуры были приняты безоговорочно и единогласно, и не последовало никаких возражений со стороны кого-либо из товарищей. Олеськина фамилия прозвучала последней. И тут произошло нечто совершенно невероятное. И ужасное.
   Все до единого мальчики, включая Димку, которого Олеська так долго и не без оснований считала своим тайным другом, хором начали кричать о том, что она не достойна подобной чести. Они вопили, - и другим словом это назвать было просто невозможно, - что Олеську нельзя принимать в пионеры, - а тем более, досрочно, - потому что она злая, эгоистичная, никого, кроме себя, не любит и вообще считает себя выше всех остальных. При этом никто из ребят не мог привести ни одного реального или просто даже разумного довода в доказательство своих почти нечленораздельных обвинений. Просто они все были против неё. И общий смысл их выкриков сводился к тому, что таким, как Олеська Комарова, вообще не место в почётных рядах пионерской организации.
   Девочки-одноклассницы, так же не испытывавшие к ней особо пылкой любви, - но, в то же время, и не имевшие против неё никаких возражений, - застыли с открытыми от изумления ртами. И Наталия Александровна, в отличие от всех остальных, очень любившая Олеську как раз за её необычность и даже уважавшая её за её начитанность и серьёзные не по годам взгляды на жизнь, попросту растерялась. Вероятнее всего, она просто тоже ни на мгновение не усомнилась в том, что Олеськина кандидатура пройдёт так же легко, как и четыре предыдущие. И поэтому попросту оказалась не готова к такой волне неприязни и к такому вот невероятному отпору со стороны всех без исключения мальчиков, с которыми она никогда не наблюдала у девочки каких-то видимых серьёзных конфликтов.
   Но что значило всё это их изумление на фоне того невероятного шока, который испытала сама Олеська!..
   Да что тут говорить, - для неё это потрясение оказалось куда более серьёзным, чем даже то, годовалой давности, связанное с выбором командира звёздочки. Только теперь Олеська до конца поняла казавшиеся ей раньше такими глупыми и бессмысленными слова мамы о том, что в её жизни будет ещё немало трагедий, гораздо более страшных, чем та, первая. И вот теперь она непосредственно участвовала в одной из них.
   Олеська сидела за партой, - оглушённая, ослеплённая всей этой непонятной для неё ненавистью мальчиков, о которой она раньше никогда и не подозревала, - и попросту действительно ничего вокруг себя не видела и не слышала. Все её жизненные силы в тот миг были сосредоточены только на одном: удержать на своих дрожащих губах словно приклеенную к ним улыбку и не показать так сильно обидевшим её одноклассникам, как ей больно... Мучительно больно... Больно, как ещё никогда в этой жизни...
   А больше всего ей хотелось бы просто умереть. Прямо сейчас, за партой, не сходя с этого места. Чтобы всего этого неописуемого кошмара больше никогда не было в её жизни...
   Но, увы, умереть в тот миг ей было ещё не суждено. Видимо, Господь Бог посчитал это слишком лёгкой расплатой за её неимоверную гордыню, в которой она никогда прежде не раскаивалась. Ей даже удалось не разреветься перед всеми, хотя её глаза нестерпимо щипало, и даже сохранить на своих губах эту не совсем естественную, но всё же улыбку. И, что было для неё на тот момент ещё более важным, - ей даже удалось не показать одноклассникам своего жуткого состояния. Олеся была уверена, что даже Наталия Александровна, - и та, по всей видимости, не догадалась сразу, насколько ужасной оказалась для неё вся эта ситуация. Обсуждение Олеськиной кандидатуры на этом самом месте было прекращено. Других подходящих вариантов больше не было, и Наталия Александровна отпустила учеников по домам, - благо, классный час в тот день был после последнего урока.
   До дома Олеська добралась, словно на автопилоте. На этот раз она даже не плакала. Ей просто казалось, будто что-то умерло в её душе, - умерло уже во второй раз, но теперь окончательно, без какой-либо надежды когда-нибудь воскреснуть. Наверное, это была вера в людей.
   До самого прихода мамы после работы Олеська, как зомби, бродила по квартире из угла в угол и вслух разговаривала сама с собой. Она не плакала, не проклинала отвергнувших её ребят, зачем-то поступивших с ней так жестоко. Она лишь снова и снова, словно споря с каким-то невидимым собеседником, повторяла с необъяснимым упрямством, что это несправедливо. И это действительно было несправедливо. Олеська совершенно искренне полагала тогда, - и даже с годами её мнение по этому поводу ни капли не изменилось, - что, если уж она оказалась не достойна того, чтобы быть принятой в пионеры, то тогда в их классе вообще никто не достоин этого.
   И это, в какой-то степени, действительно было правдой.
   Никто из Олеськиных знакомых даже и не догадывался о том, насколько это было важным для неё, - оказаться сейчас в числе тех нескольких счастливчиков, которых приняли бы в пионерскую организацию раньше всех остальных. Шёл 1986 год. Ни о каком развале Советского Союза тогда ещё даже и речи не заходило. И Олеська, до боли наивная, воспитавшая саму себя на книгах о Ленине и Партии, о Великой Октябрьской Социалистической Революции, о героях Великой Отечественной Войны, - причём, что было отнюдь немаловажным, прочитанных ею уже совершенно самостоятельно и вполне осмысленно, - действительно искренне гордилась тем, что ей повезло родиться в такой великой стране, - самой прекрасной стране в мире!..
   Олеська завидовала революционерам, страдавшим за правое дело и сумевшим, в конце концов, свергнуть царя и дать народу свободу. И она искренне, почти до слёз, сожалела, что не была одной из них. Ещё большее восхищение вызывали у неё пионеры-герои, - возможно, как раз потому, что они были близки ей по возрасту, - и она десятки раз перечитывала книги о них, мечтая когда-нибудь повторить их судьбу и ужасно переживая при этом, что ей, в её уже целых девять лет, так и не удалось ещё сделать для своей великой Родины ничего подобного. Но при этом она ни на миг не усомнилась в том, что всё это ещё ждет её впереди. А для этого ей нужно было лишь стать достойной своей великой страны и пройти все необходимые стадии.
   Принятие в октябрятскую организацию было первой маленькой ступенькой на этом достойном тернистом пути. Но Олеська уже давно и серьёзно мечтала именно о пионерском галстуке, который действительно символизировал для неё частичку боевого красного знамени. Потом, через несколько лет, она собиралась вступить в комсомол, а чуть позже, чего бы ей это ни стоило, в Партию. И то, что сейчас ей так грубо и безжалостно помешали в осуществлении этой её голубой мечты, было для неё на тот момент не просто трагедией. Это, в буквальном смысле слова, стало для неё концом света, крушением всех надежд и вообще просто жуткой немыслимой катастрофой.
   Конечно, сейчас, когда на дворе уже давно двадцать первый век, и все мы живём уже в совершенно другом мире, несколько странно даже представить себе, что в голове у девятилетней несмышленой девочки могли таиться такие вот странные мысли и грандиозные планы. И, спустя всего несколько лет, даже сама Олеська будет вспоминать об этом с лёгкой улыбкой, не вполне веря в то, что совсем ещё недавно могла именно так думать и чувствовать. К тому времени у неё давно уже не останется никаких идеалов и амбиций по поводу её великой Родины. Но когда-то всё это действительно было. И на тот момент случившееся представлялось ей настолько безумной трагедией, что она просто не понимала, как сможет теперь жить дальше после всего того, что произошло.
   Пришедшая вечером с работы мама застала Олеську всё в том же состоянии шока. И, похоже, больше всего в этот момент её напугало именно это противоестественное спокойствие дочери. Она, наверное, ожидала слёз, возможно, даже истерики, а вместо этого Олеся спокойно рассказала ей о том, что произошло на классном часе. И, наверное, именно это полнейшее отсутствие каких бы то ни было внешних эмоций в этом повествовании лучше всяких слов поведало маме о том, что Олеська пережила на самом деле. Прекрасно поняв состояние дочери, мама напоила её валерьянкой и тут же поспешила в школу, где ей, к счастью, ещё удалось застать Наталию Александровну, несказанно обрадовавшуюся её визиту.
   - Как хорошо, что вы пришли! - воскликнула учительница, едва только Олесина мама вошла в класс. - А то я уже сама собиралась идти к вам домой! Олеся рассказала вам о том, что произошло?
   - Да, - кивнула мама.
   - Вы знаете, я сама просто в шоке от всего этого! - призналась ей Наталия Александровна. И выглядела она при этом действительно искренне расстроенной и смущённой. - Я просто никак не ожидала такого сопротивления со стороны других учеников и была совершенно не готова к этому! Как Леся? Плачет?
   Мама вздохнула и покачала головой.
   - Да в том-то и дело, что нет! - сказала она. - Олеся пытается пережить всё это внутри, а это хуже всего! Если бы она хотя бы заплакала, я смогла бы её успокоить, но сейчас она просто замкнулась в своих переживаниях, и я не знаю, что мне с ней делать! Но дело даже и не в этом! Я просто хотела бы поговорить с вами о том, что произошло! Мы с Лесей никак не думали, что такое вообще может случиться! Почему они все были против неё?
   - Насколько я смогла понять, никаких особых грехов за Олесей не водится, - попыталась объяснить происшедшее Наталия Александровна. - Просто она кажется ребятам необычной. Слишком уж самостоятельной и независимой. Мальчики по-своему даже уважают её за это и слегка побаиваются, потому что она не даёт себя в обиду, и они не могут время от времени задирать её, как всех остальных девочек. А Олесю они трогать опасаются, потому что она не побоится дать им сдачи. И сегодня им, похоже, просто, наконец-то, подвернулась возможность отомстить ей за всё это и хоть как-то причинить боль, - то есть, сделать, в конце концов, всё то, что она никогда не позволяет им сделать! И поэтому они все просто ухватились за эту возможность, видимо, инстинктивно чувствуя, что для неё это очень важно!
   - И это действительно было для неё очень важно! - вздохнула мама. - Она давно уже буквально грезит об этом! И сейчас ей до безумия обидно, потому что, несмотря ни на что, она по-прежнему считает себя достойной того, чтобы её приняли сейчас в пионеры! И то, что её отвергли, да ещё в такой ужасной форме, стало для неё самой настоящей трагедией! Она, конечно же, справится с этим, но просто это действительно несправедливо, и я тоже так считаю!
   - Это не просто несправедливо!.. - с жаром поддержала её Наталия Александровна. - Если уж считать Олесю не достойной этого, тогда в нашем классе вообще некого было бы выбирать!.. Я знаю, что она действительно куда более достойна этого, чем все остальные, вместе взятые! Это - целиком и полностью моя вина! Просто сегодня я сказалась не подготовленной к такой ситуации, но завтра я попытаюсь всё исправить!
   В мамином сердце на мгновение всколыхнулась надежда, но она тут же угасла. Она прекрасно понимала, что надеяться уже не на что.
   - Вы считаете, что ещё можно что-то сделать? - устало спросила она. - Всё уже решено! И теперь уже попросту поздно что-то предпринимать!
   - Нет, не поздно! - возразила Наталия Александровна. - Я собиралась завтра же поговорить с ребятами насчёт Олеси!
   Мама задумалась на мгновение, но тут же снова с сомнением покачала головой.
   - Нет, я не думаю, что стоит это делать! Леся только лишний раз переволнуется, и ещё не известно, чем всё это закончится! Не стоит снова подвергать её унижению!
   - Да нет, что вы, ни о каком унижении не может быть и речи! - твёрдо заявила учительница. - Я уже, кажется, говорила вам, что, уж если считать Олесю не достойной, то тогда в нашем классе просто некого будет принимать в пионеры! В сложившейся ситуации больше всех виновата я сама, потому что я была просто ошарашена таким неожиданным поведением мальчиков и не нашлась сразу, что им на это возразить! То, что они говорили сегодня, на самом деле не имеет никакого смысла! Все их обвинения на самом деле сводятся лишь к тому, что Олеся слишком смелая, независимая и при этом не позволяет им себя обижать, - а это вовсе ещё не преступление! Я собираюсь завтра же ещё раз поговорить с классом и добиться того, чтобы Лесю обязательно приняли в пионеры!
   - Нет, мне кажется, всё-таки, что этого не стоит делать! - снова неуверенно попыталась возразить мама. - Раз уж ребята так решили, - значит, так тому и быть!..
   - Да как вы не понимаете, что ничего они ещё не решили!.. - невольно перебила её учительница. - Ровным счётом ничего!.. Они ещё просто не способны на какие бы то ни было разумные решения в силу своей глупости! Всё дело в том, что Олеся - слишком необычная девочка! Они не в силах понять её, и поэтому ведут себя именно так, а не иначе! Ну, хорошо, если вы считаете, что мне не стоит разговаривать с учениками и пытаться переубедить их, тогда я просто объявлю им завтра, что это - моё решение, и обжалованию не подлежит!
   Мама секунду поразмышляла над таким вариантом, прикидывая все "за" и "против", а потом всё-таки снова покачала головой.
   - Нет, Наталия Александровна, я считаю, что так будет только ещё хуже! - возразила она. - После этого они её вообще возненавидят, и ей будет ещё труднее находить с ними общий язык!
   - Тогда просто доверьтесь мне и не волнуйтесь! - решительно проговорила учительница. - Поверьте мне, я сумею поговорить со своими учениками достаточно тактично! Более того, я постараюсь сделать так, чтобы инициатива исходила как бы и не совсем от меня, а от других девочек! Я заставлю мальчиков членораздельно вслух обосновать все свои претензии! Ну, а поскольку, - я более, чем уверена в этом, - им это не удастся, то всё должно закончиться хорошо! Только вы, пожалуйста, заранее подготовьте Олесю к тому, что ей, возможно, придётся отвечать на какие-то их обвинения! И это тоже может оказаться достаточно серьёзным испытанием для её выдержки, хотя я и уверена на все сто процентов, что вместе с ней мы справимся!
   Олесина мама, естественно, была всё ещё полна сомнений и считала сложившуюся ситуацию безвыходной, но, после уверенных слов учительницы, она заметно воспрянула духом и почти поверила в то, что всё ещё может закончиться благополучно.
   - Спасибо вам большое, Наталия Александровна, за то, что вы пытаетесь нам помочь! - сказала мама на прощание.
   - Это вам огромное спасибо за то, что вы пришли ко мне! - возразила учительница. - Я чувствую себя очень виноватой перед Олесей за то, что растерялась и пустила это дело на самотёк! Но я всё исправлю, вот увидите! Поговорите, пожалуйста, с Олесей от моего имени и успокойте её! Скажите ей: я обещаю, что её обязательно примут в пионеры!
   Тем временем дома Олеся с нетерпением ждала возвращения мамы из школы. Разумеется, она давно уже ни на что не надеялась, - как сказала сама мама, выборы состоялись, и Олеся искренне полагала, что теперь уже просто невозможно что-либо изменить. Но всё-таки в её неприкаянной душе теплилась слабая вера в то, что произойдёт какое-то чудо, и все её безумные мечты всё же сбудутся. И поэтому мамин подробный рассказ о разговоре с Наталией Александровной словно вывел её из состояния того странного ступора, в котором она пребывала с момента возвращения из школы. К тому времени про себя Олеся твёрдо решила только одно: если её так и не примут в пионеры сейчас, досрочно, то тогда через несколько месяцев, когда будут принимать в пионерскую организацию всех остальных её одноклассников, она попросту откажется от этого. Она намеревалась заявить, что с тех пор, как её в прошлый раз посчитали не достойной этого, ровным счётом ничего не изменилось. Её плохой характер, доставляющий, как выяснилось, столько неприятностей её сверстникам, остался прежним и ничуть не улучшился, а следовательно, она по-прежнему не заслуживает подобной высокой чести.
   И она действительно поступила бы именно так, - в этом не могло быть даже никаких сомнений. Её принципиальность уже в том возрасте была способна испугать кого угодно, - но сама Олеся считала её при этом вполне естественной.
   К счастью, мамины слова возродили в её душе надежду. Появился шанс, - пусть и совершенно ничтожнейший, на её взгляд, но всё-таки это был шанс на то, что всё ещё может закончиться хорошо. Конечно, Олеська заранее с ужасом думала о том жутком испытании, через которое ей предстоит пройти на следующий день. Но ей казалось, что она была готова к этому. Она ко всему была готова.
   Пионерский галстук стоил в Олеськином представлении любых мучений, на которые могло бы потребоваться пойти ради него. Пионеры-герои во время войны приносили во имя него и куда более серьёзные жертвы. И поэтому Олеська была готова попробовать ещё раз, даже если это означало для неё только лишь новые обиды и унижения. При этом она прекрасно осознавала, что из этой новой попытки, возможно, так ничего и не выйдет, но, тем не менее, была твёрдо уверена, что оно того стоит.
   Но выяснилось, что Олеська совершенно напрасно волновалась так сильно. Всё прошло гораздо легче, чем она могла этого ожидать. Просто на следующий день перед последним уроком Наталия Александровна объявила ребятам, что сегодня они проведут ещё один классный час, - правда, заранее не сказала, с чем конкретно это будет связано. Но одна из девочек-отличниц, - её, кстати, сразу же выбрали накануне единогласно, и это именно она предложила тогда Олеськину кандидатуру, - по секрету сообщила, о чём будет идти речь. Оказалось, Наталия Александровна уже успела аккуратно переговорить со своими ученицами и убедиться в том, что никто из них не имеет ничего против Олеськи. И теперь ей оставалось решить этот вопрос только с мальчиками.
   Но и это оказалось совсем не так трудно, как Олеся ожидала изначально. Девятилетние мальчики были уже не настолько глупы, чтобы не понять сразу же, что, поскольку разговор на эту тему зашёл повторно, значит, особенно спорить и сопротивляться бессмысленно. Тем более, что все их возражения действительно не имели под собой никакой реальной основы. Кому-то из них Олеська не дала списать домашнее задание, - причём, насколько она припоминала, лишь потому, что он, вместо того, чтобы попросить, пытался в наглую выхватить у неё тетрадку. Другого она огрела портфелем по голове, - в ответ, что самое смешное, на точно такую же "ласку" с его стороны. Третьего она послала куда подальше, - правда, после того, как он обозвал её... И так далее, в том же духе...
   В общем, через четверть часа даже сами мальчики вынуждены были признать, что все их претензии, мягко говоря, не слишком обоснованы, и накануне праздника седьмого ноября Олеська была торжественно принята в пионеры...
   На тот момент это было самое трогательное воспоминание в её пока ещё недолгой жизни...
  

Глава 2. Преступление и наказание.

   В третьем классе Олеська чувствовала себя уже гораздо взрослее всех своих сверстников. Когда летом она ездила в пионерский лагерь, мама всегда записывала её в отряд, где дети были на два, а то и на три года старше её. Выглядела Олеська соответственно, и почему-то с более старшими по возрасту ребятами ей удавалось поладить гораздо лучше, чем с ровесниками, хотя особой дружбы всё равно как-то не получалось. И Олеська по-прежнему очень переживала из-за этого, хотя и научилась с годами скрывать свои чувства от всех, даже от мамы, которая сама тоже никогда ни с кем не дружила и считала это вполне нормальным. Но самой-то Олеське это вовсе даже не казалось ни нормальным, ни естественным. И она никак не в силах была понять, что с ней не так, и почему ей, несмотря на все её старания, никак не удаётся сойтись хоть с кем-нибудь поближе. А ведь она так мечтала найти в этом безумном мире хоть одну родственную душу, способную понять и поддержать её!..
   Наверное, именно из-за этого дикого, воистину безумного и безудержного Олеськиного желания иметь настоящих друзей она однажды совершила жуткую глупость, которая, к счастью, на всю жизнь научила её жить только своим умом. Правда, к сожалению, даже она так и не излечила бедную Олеську от терзающих её глупых иллюзий.
   В третьем классе они учились во вторую смену. Это было, конечно же, не слишком удобно, - но тут уж ничего не поделаешь!.. Зато иногда по утрам, когда все уроки были сделаны ещё с вечера, Олеське удавалось немного погулять перед школой.
   Был самый конец зимы, и погода стояла как раз соответствующая февралю месяцу. Светило яркое солнце; белый снег слепил глаза; зато на дороге было много накатанных лунок, словно притягивающих к себе своей почти зеркальной поверхностью. Катаясь на них, - поначалу в полном одиночестве, - Олеся вскоре встретила трёх знакомых девочек. Одна из них, Марина Четвертная, училась в её классе. Двух других девочек, двойняшек Катю и Надю Перовых, Олеська тоже немного знала, - главным образом, потому, что они жили в одном подъезде с Мариной и с самого раннего детства дружили с ней. Девочки внешне казались совершенно одинаковыми, и Олеська никогда не могла различить, кто из них есть кто. Правда, Марина всегда уверяла, что на самом деле они вовсе даже и не похожи, но это, признаться честно, вызывало лишь некоторую долю раздражения у окружающих, уверенных в том, что она нарочно смеётся - или даже издевается - над ними.
   Двойняшки учились в параллельном классе, поэтому сама Олеська была знакома с ними постольку - поскольку. Буквально через десять минут они убежали домой, потому что до начала занятий обе посещали ещё и музыкальную школу. Но Марину, казалось, ничуть не расстроило такое поспешное исчезновение её лучших подруг. Напротив, дождавшись, когда девочки окончательно исчезнут из виду, она, чуть скривившись в их сторону, хитро подмигнула Олеське и сказала:
   - Ну, слава Богу, убрались, наконец-то!..
   Олеся непонимающе уставилась на неё, не будучи до конца уверена в том, что правильно поняла смысл услышанной фразы. Поскольку ей давно было известно, что Марина и близнецы были всю свою сознательную жизнь практически неразлучны, тогда как она сама до этого дня почти не общалась со своей одноклассницей, то её слова, разумеется, не могли не вызвать у неё чувства недоумения. И это было бы ещё слишком мягко сказано!.. Но Марина не стала мучить её и тут же пояснила свою предыдущую фразу:
   - Еле дождалась, пока они уйдут, наконец!.. Мне нужно сказать тебе одну вещь, - но так, чтобы они не услышали!..
   - Какую? - невольно заинтересовалась Олеська.
   - Представляешь, Перовы сегодня утром были у меня дома, и Катька оставила у меня свои ключи! - на одном дыхании выпалила Марина и многозначительно уставилась на одноклассницу, словно эта её фраза каким-то образом должна была всё ей объяснить.
   Но на редкость туповатая Олеська снова недоумённо посмотрела на Марину и слегка нахмурила брови, совершенно не понимая, куда конкретно она клонит. В её пустой от мороза голове абсолютно не было никаких подходящих к данному случаю мыслей. Но одноклассница, как выяснилось уже мгновение спустя, и не намеревалась терзать её и заставлять теряться в догадках.
   - Когда завтра они вот так же уйдут в музыкалку, мы с тобой сможем залезть к ним в квартиру и ограбим их! - заявила Марина, возбуждённо поблёскивая глазами.
   Позже, вспоминая всю эту, в общем-то, совершенно нелепейшую историю, Олеська никогда так и не смогла понять одного: почему в тот момент эта мысль не вызвала у неё никаких особых эмоций? Почему она ничего не возразила в ответ на слова одноклассницы, не воспротивилась, не отказалась, в конце концов?.. Но тогда, в ту минуту, это Маринино предложение почему-то показалось ей просто довольно интересным, забавным и не лишённым определённого смысла. И Олеська задала один лишь вопрос:
   - А если она вспомнит, что оставила их у тебя?
   - Не вспомнит! - убеждённо заверила её Марина. - Они выпали у неё из кармана ещё в коридоре, а она даже и не заметила этого! Подумает просто, наверное, что потеряла их!
   - А как мы их ограбим? - абсолютно равнодушно поинтересовалась Олеська. Смысл произнесённой фразы, как ни странно, совершенно не доходил до неё, - так же, как не доходила до неё и вообще сама абсурдность Марининого предложения. Они словно говорили с ней о чём-то абстрактном, никоим образом их не касающемся, а не обсуждали между делом возможность совершения довольно-таки серьёзного преступления, наказание за которое могло бы оказаться тоже весьма не шуточным!
   - Ну, мы с тобой залезем к ним в квартиру и наберём всего, что нам понравится! - с живейшим энтузиазмом пояснила Марина. - Они ни за что не догадаются, кто именно это сделал! Здорово?
   Олеська согласно кивнула в ответ, автоматически подумав про себя, что это действительно было бы неплохо. И опять у неё почему-то не возникло даже ни малейшего страха при мысли о том, что их могут поймать.
   - Я вообще-то подумала, что мы с тобой могли бы собрать целую банду! - продолжала рассуждать Марина. Её лицо раскраснелось, - то ли от мороза, то ли от возбуждения, - хотя Олеська, пожалуй, больше склонялась к последнему. - Возьмём к себе Катьку Торкачёву, Светку Тюрину, Элку Малинину... - Марина взахлёб перечисляла имена их общих одноклассниц, с которыми она сама дружила. Она, - но не Олеська, как это ни смешно. Сама же Олеся, напротив, всегда инстинктивно старалась держаться подальше от этих девочек, которые казались ей не слишком благополучными. Но, тем не менее, как это ни странно, её почему-то ни на миг не смутило и не удивило то, что Марина приглашает её саму в эту их тёплую компанию, - и это даже несмотря на то, что раньше она вообще никогда особенно не общалась ни с ней самой, ни с кем-либо из названных девочек. Да и само слово - "банда" - прозвучало для неё в тот момент так завлекательно, - ну, прямо как в кино!.. И Олеська ни на миг даже и не усомнилась в том, что непременно хочет стать полноправным членом этой самой их банды.
   - А что мы будем делать? - тут же с живейшим интересом спросила она. В ней, что греха таить, проснулся какой-то странный и нездоровый энтузиазм.
   - Ну, для начала ограбим Перовых! - авторитетно заявила Марина. Было заметно, что её действительно не на шутку увлекла эта бредовая на первый взгляд идея. - И посмотрим, что из этого получится! А там видно будет! Может быть, девчонки сами ещё что-нибудь придумают!..
   На мгновение Марина замолчала, видимо, осмысливая пришедшую ей в голову идею, и вдруг даже подпрыгнула от восторга. Похоже, посетившая её мысль была на редкость захватывающей.
   - Я придумала, придумала!.. - завопила она на всю улицу, заставив невольно вздрогнуть и обернуться столь редких в тот ранний час прохожих. - Мы будем принимать в свою банду не просто так, а только тех, кто придумает какое-нибудь преступление!
   - Точно! - согласно кивнула Олеська, искренне восхищённая этим её предложением.
   Позже ей будет казаться, что в тот миг она просто не поверила в саму возможность того, о чём говорила Марина. Будто бы тогда, в тот день, она восприняла всё это всего лишь как шутку. Потому что иначе, - ни до, ни после случившегося, - она никак не могла объяснить даже самой себе своё участие в этой странной и далеко не безобидной авантюре.
   Тут следует отметить, что Олеська всегда, с самого раннего детства, обожала фильмы про милицию. "Место встречи изменить нельзя", "Следствие ведут знатоки", - она была готова пересматривать их снова и снова, десятки раз, и ей это никогда не надоедало, хотя большинство серий она, в буквальном смысле слова, знала наизусть. И для неё милиционеры в этих фильмах всегда представали истинными героями, на которых ей неизменно хотелось быть похожей.
   Но никогда, ни в каком самом дурном сне, её героями не могли стать преступники. Олеська презирала их всей душой. И никогда, будучи в здравом уме и трезвой памяти, она не могла даже представить себя в их рядах.
   И, тем не менее, Олеська так легко и спокойно согласилась войти в состав "банды", словно всю свою жизнь мечтала именно об этом!..
   - Значит, договорились!.. - подытожила их разговор Маринка. Она выглядела в тот момент весьма довольной собой и, наверное, ощущала себя, по меньшей мере, каким-то великим махинатором. - Тогда давай завтра встретимся с тобой здесь же, в то же самое время! Я знаю, что завтра у них опять занятия в музыкалке, так что нам никто не помешает!
   Олеська снова кивнула с бесшабашной готовностью и каким-то странным, воистину, болезненным энтузиазмом.
   - А я сегодня в школе переговорю с другими девчонками и скажу им, чтобы они придумывали какие-нибудь преступления, - иначе мы их к себе в банду не возьмём! - закончила, наконец, разглагольствовать Марина.
   Вполне естественная на тот момент мысль о том, что они могут весьма бесславно попасться на совершении одного из таких преступлений, почему-то не пришла в тот момент в голову ни одной из них.
   Девочки попрощались, поскольку уже пора было расходиться по домам, чтобы успеть пообедать и пойти в школу.
   Признаться честно, ни во время уроков, ни вечером дома, ни даже на следующее утро Олеська как-то вообще и не вспоминала об этом уговоре со своей одноклассницей и совершенно не думала о нём. Как будто всё это вовсе даже никоим образом её и не касалось. Позже ей казалось, что всё это словно происходило совсем и не с ней, а она лишь отстранённо наблюдала за грядущими событиями откуда-то со стороны. Но при этом Олеська, тем не менее, вовсе не позабыла об этой договорённости с Мариной. И на следующий день она опять вышла на улицу в назначенное время.
   Марина и близнецы уже гуляли, - на том же самом месте, что и накануне, - но, поскольку в тот день было очень холодно, то, буквально несколько минут спустя, Марина предложила им всем вместе пойти к ней в гости. Они дружно согласились, поскольку прогулка на таком морозе едва ли могла доставить особое удовольствие. Правда, близнецы опять, посидев совсем немного, начали собираться.
   Приближалось время "пойти на дело". Но Олеська по-прежнему не испытывала по этому поводу никаких особых эмоций. Ни страха, ни радости.
   - Катька сегодня спрашивала, не оставляла ли она у меня ключи! - весело сообщила ей Марина, едва закрыв за близнецами дверь. Она и не думала скрывать своей радости по поводу того, как удачно всё у них складывается. - Но я ей сказала, что нет! Представляю, как ей достанется от родителей!..
   - А если она всё-таки догадается? - чуть нахмурила брови Олеська, кажется, впервые почувствовав хоть какие-то сомнения и колебания.
   - Не догадается! - твёрдо заверила её Маринка. - Да, кстати, я совсем забыла сказать тебе сразу!.. Я вчера переговорила с Катькой, Светкой и Элкой! Они все согласны быть в нашей банде! Теперь будут придумывать какие-нибудь преступления, потому что я сказала им, что иначе мы их к себе не возьмём!
   - А ты рассказала им про ключи? - спросила Олеська, - просто так, чтобы поддержать разговор.
   - Ага! - кивнула Маринка. - Светка тоже хотела пойти сегодня вместе с нами, но у неё мамаша сейчас дома, и она её никуда не отпустила! Но так даже лучше для нас с тобой! - быстро добавила Маринка и хитро подмигнула. - Больше нам с тобой достанется!
   Олеська в ответ тоже согласно кивнула. Снова чисто автоматически. Похоже, в тот день она просто на какое-то время утратила способность соображать самостоятельно.
   К слову следует тут отметить, что это был первый и, пожалуй, единственный случай в Олеськиной жизни, когда она так явно и неожиданно поддалась чужому влиянию. Ни до, ни уж, тем более, после этого события уговорить её сделать нечто такое, чего не захотела бы она сама, было просто невозможно. При её непреклонном и несгибаемом характере, которым она втайне от всех - даже от мамы - так гордилась, такое немыслимо было даже представить себе. Но тогда, в тот день... Олеськины мыслительные способности, похоже, словно полностью отключились на какое-то время, и она зачем-то пошла на поводу у одноклассницы, попросту не отдавая, очевидно, себе отчёта в том, что вообще она собирается сделать.
   После этого короткого диалога они обе вышли из Маринкиной квартиры и спустились на два этажа ниже.
   - Вот здесь!.. - почему-то пошептала Марина, кивая на одну из квартир и вынимая ключи из кармана.
   - Давай всё-таки позвоним на всякий случай! - весьма предупредительно предложила она. - А вдруг у них кто-то есть дома!..
   Олеська по-прежнему лишь кивала в ответ, будучи готова, похоже, согласиться сейчас с чем угодно. Она всё ещё совершенно ничего не чувствовала и словно не осознавала реальности происходящего. Она как будто наблюдала за ними обеими откуда-то со стороны...
   В пустой квартире трелью залился звонок, но, как и следовало ожидать, никто не поспешил открыть им дверь. Да в этом и не было ничего удивительного, ведь родители, по всей видимости, были на работе, а сами близняшки ушли в музыкальную школу. Правда, как потом выяснилось, начинающим преступницам просто очень сильно повезло на этот раз. Обычно как раз примерно в это время отец близняшек, работавший где-то поблизости, имел обыкновение приходить домой на обед. Но в тот день он по какой-то причине, - видимо, просто благодаря счастливой, для юных воришек, разумеется, случайности, - изменил своим привычкам и перекусил где-то в другом месте.
   Вот это была бы картина, - если бы он, как всегда, пришёл домой на обед и застукал бы их в своей собственной квартире!.. Но тогда девочки об этом ещё даже и не подозревали...
   Выждав ещё ровно минуту, Марина решительно вставила ключ в замок и открыла дверь.
   Они вошли в квартиру. Ни секунды не колеблясь, Марина, с проворством истинной квартирной воровки, начала шуровать по тумбочкам, выдвигать ящики столов и распихивать по карманам всё, что ей приглядывалось. А вот Олеська так и застыла на месте около входной двери, как соляной столп. Прохладный полумрак чужой квартиры, наконец-то, оказал на неё отрезвляющее воздействие, и она вдруг словно очнулась от какой-то странной зачарованной спячки. И до неё впервые со всей очевидностью дошло то, что именно они совершили. И при осознании этого Олеська буквально окаменела от ужаса.
   Причём, в это полуобморочное состояние её привёл даже не только и не столько страх перед тем, что их могут поймать на месте преступления и сурово наказать за содеянное, а именно ужас при одной только мысли о том, что она, Олеся Комарова, в жизни своей не взявшая ничего чужого без спросу, забралась в чужую квартиру в отсутствие хозяев и собирается их ограбить...
   - Ну, что ты стоишь?.. - деловито торопила её Марина. Её собственные карманы были уже битком набиты, и складывать награбленное ей было уже просто некуда. - Давай быстрее! Тут ещё много всего осталось! Бери всё, что хочешь!
   Но Олеська, почти полностью парализованная внезапно охватившим её диким ужасом, сумела лишь покачать головой и с трудом выдавила из себя:
   - Мне ничего не надо.
   - Ну, как знаешь!.. Тогда зачем же ты вообще пошла со мной, если не собиралась ничего брать? - как бы между прочим удивилась Марина.
   Как раз этот самый вопрос Олеська и сама упорно задавала себе последние несколько минут и не могла найти на него ответа...
   Марина в последний раз огляделась по сторонам и, убедившись, что больше ей при всём её желании ничего не унести, деловито скомандовала:
   - Ну, тогда пошли отсюда!..
   Они вышли из квартиры и аккуратно заперли за собой дверь.
   Дома у Марины они ещё раз как следует рассмотрели свою добычу. Точнее, рассматривала её, разумеется, одна только Марина, а Олеська по-прежнему стояла, почти не дыша, глядя на всё это разнообразие невидящим взглядом, и с ужасом думала о том, что же с ними теперь будет...
   Нет, она прекрасно понимала, что в тюрьму их, естественно, не посадят, - на тот момент им обеим не было ещё и десяти лет. Так что этого-то как раз она и не боялась. Но стоило Олеське только подумать о том, что теперь все их знакомые узнают, что они - воровки, и ей становилось по-настоящему дурно. Скоро, совсем скоро всем будет известно о том, что они залезли в чужую квартиру и ограбили её... И именно это было для неё во всей этой ситуации самым ужасным, - жуткое осознание того, что теперь все узнают правду о ней и поймут, что она, Олеська Комарова, вся такая честная, такая чересчур правильная, столько лет изображавшая из себя принципиальную и порядочную, на самом деле всего лишь самая обычная заурядная преступница...
   - Что-то мы с тобой мало всего наворовали!.. - прервала её смятенные мысли Марина. Недовольно прищурившись, она ещё раз окинула взглядом добычу, а потом совершенно хладнокровно предложила. - Давай сходим ещё раз!
   - Нет, я больше туда не пойду! - поспешно оборвала её Олеська. Одна только мысль об этом, казалось, была способна теперь свести её с ума.
   - Струсила, да?.. - понимающе усмехнулась Маринка, сгребая все награбленные сокровища в свой школьный портфель. - Возьму с собой и покажу девчонкам, что мы с тобой наворовали! А ты сама-то почему ничего не взяла?
   - Мне ничего не надо, - монотонно повторила Олеся, как заезженная пластинка, и добавила так же невыразительно. - Знаешь, я, пожалуй, пойду домой!
   - Ну, иди! - равнодушно пожав плечами, согласилась Марина. Она, казалось, была ничуть не опечалена подавленным состоянием собственной подельницы, хотя оно, наверняка, должно было бросаться в глаза, несмотря на все попытки Олеськи скрыть свои смятённые чувства. А возможно, поглощённая своими собственными новыми ощущениями, она попросту не заметила ничего странного и даже и не заподозрила, что с одноклассницей происходит нечто ужасное.
   - Только, смотри, никому не проболтайся! - напоследок предупредила Марина.
   Олеська в тот момент смогла лишь вымучено кивнуть в ответ.
   Больше всего, признаться честно, её удивляла именно Маринкина непоколебимая уверенность и спокойствие. Одноклассница, явно, была всем довольна и абсолютно счастлива. И уж, тем более, она, похоже, вообще не испытывала ни малейших угрызений совести, - в то время, как Олеська уже готова была руки на себя наложить, потому что действительно не представляла, как ей вообще жить теперь дальше с таким грехом на совести...
   Олеська не помнила, как добралась до дома. До начала уроков оставалось ещё часа полтора, и всё это время она, не в силах делать ничего другого, просто ходила по квартире из угла в угол. Она думала. Но, увы, действительно умных мыслей в её голове на тот момент было не так уж много.
   Правда, уже тогда Олеська твёрдо решила попытаться всё исправить. Только вот она пока ещё не знала, как именно можно это сделать. И её на тот момент не особенно беспокоил даже тот очевидный факт, что, признавшись в содеянном, она тем самым подставит ещё и Маринку, которая, вроде как, поверила в неё, - а теперь выяснится, что она в ней так жестоко ошиблась!.. Но Олеське сейчас всё уже было совершенно безразлично. И она хотела только лишь одного: побыстрее рассказать обо всём маме, - чтобы, в первую очередь, очистить свою собственную совесть, - и вернуть награбленное законным хозяевам до того, как они сами хватятся пропавших вещей.
   По дороге в школу Олеська встретила свою бывшую подругу Иру Лебедеву, с которой она, несмотря на глубоко укоренившуюся обиду, всё ещё старалась внешне поддерживать хорошие отношения, и, не в силах сдержаться, обо всём ей рассказала. И почему-то, даже несмотря на то, что сама Олеська тоже непосредственно участвовала в этой краже, - может быть, отчасти, как раз потому, что лично она ничего не взяла, - Ира посчитала виноватой во всём именно Маринку. Для Олеськи это было прямо как живительный бальзам на рану, и, понадеявшись, что все остальные подумают точно так же, она немного воспрянула духом.
   Решение было принято. Окончательное и бесповоротное. И ни обсуждению, ни обжалованию оно не подлежало.
   Придя в школу, Олеся сразу же подошла к своей "банде", рассматривающей украденные сувениры, и честно сказала, что вечером во всём признается маме. Она пыталась хоть таким образом поступить честно по отношению к Марине, - насколько это, конечно же, вообще было возможно в подобной ситуации. Но почему-то эти Олеськины слова Марину нисколько не напугали, - более того, они её даже, похоже, ни капли не удивили и ничуть не огорчили. Олеське даже показалось, что она словно уже заранее ожидала от своей несуразной подельницы чего-то подобного, и поэтому даже и не попыталась ни запугивать её, ни уговаривать хранить молчание. А впрочем, из этого всё равно ничего не вышло бы, и, возможно, она догадывалась об этом.
   Уже позже Олеська предположила, что, просто в силу Марининого юного возраста, до неё тоже в тот момент, возможно, не дошёл ещё весь смысл того, что они с дуру совершили на пару, и именно поэтому она и не опасалась особенно ни разоблачения, ни наказания.
   Весь этот день прошёл для Олеськи, словно в тумане. Она не могла дождаться, когда закончатся, наконец, уроки, и она сможет вернуться домой. Ей повезло, потому что в этот день к её приходу мама тоже уже возвратилась с работы. И Олеська тут же, прямо с порога, без малейших колебаний, прикрас и напрасных попыток хоть что-либо скрыть, выложила перед ней всю эту историю, ни на миг не усомнившись в том, что мама не только сама сумеет всё понять, но и непременно сможет как-то исправить содеянное и всё уладить.
   Нельзя сказать, что мама была в восторге от услышанного, но, по крайней мере, в обморок сразу же не упала и напрасно ругать и наказывать свою непутную дочь тоже не стала, - видимо, памятуя о том, что содеянного уже всё равно не воротишь. Вместо этого она велела ей немедленно раздеться и выпить валерьянки, а сама накинула на плечи пальто и поспешила к Перовым, маму которых она немного знала.
   Та встретила её на пороге со словами:
   - Это очень хорошо, что вы всё-таки пришли ко мне! Нам с вами необходимо переговорить! Я очень хотела этого после встречи с Марининой мамой и удивлялась, почему вы сразу же не пришли к нам!
   Возникло короткое замешательство, поскольку Олесина мама совершенно не понимала, о чём идёт речь, ведь она сразу же бросилась сюда, как только узнала о случившемся, и сделать это как-то быстрее просто не было никакой физической возможности. В то время, как хозяйка ограбленной квартиры не сразу сообразила, что требуются ещё какие-то дополнительные пояснения к тому, что она уже сказала. И лишь после некоторого недоумения выяснилось, что буквально пять минут назад здесь была мама Марины Четвертной, которая выложила на стол вещи, украденные утром её дочерью, и спокойно заявила, что всё это только что принесла мама Олеси Комаровой, не пожелавшая - или же попросту побоявшаяся - сама навестить жертву своей непутной дочери и покаяться во всех её смертных грехах.
   - Вот я и удивилась, почему же вы сами не зашли к нам вместо того, чтобы действовать через посредников! Естественно, я не собираюсь обращаться в милицию, - у меня самой растут две дочери, и я думаю, мы с вами вполне сможем уладить всё это между собой, - но, тем не менее, согласитесь, нам с вами необходимо вместе обсудить сложившуюся проблему и принять какие-то меры для того, чтобы подобное больше никогда не повторилось!
   Ситуация складывалась отнюдь не в Олеськину пользу, но она не зря так доверяла своей маме и была на все сто процентов уверена в том, что та как-то сумеет всё исправить. Женщины поговорили между собой, и, как это ни странно, но мама близняшек поверила своей гостье, хотя шансов на это, казалось, изначально почти не было, поскольку хитрая Маринина мама, воспользовавшись тем, что живёт гораздо ближе, уже успела опередить её и изложить всю историю по-своему. И она объяснила, что это именно Олеська придумала залезть в чужую квартиру, чуть ли не силой и угрозами заставила пойти с собой упирающуюся Марину и набила карманы всей этой мелочёвкой, в то время, как бедная запуганная Марина пыталась уговорить её одуматься и раскаяться. Но одумалась и раскаялась юная воровка, якобы, уже только ближе к вечеру. И, когда это произошло, почему-то вдруг очень испугалась содеянного и решила во всём признаться родителям, а заодно и обвинить во всём свою несчастную подружку.
   Но, к счастью для Олеськи, мама близняшек давно уже знала свою соседку с верхнего этажа, как женщину не слишком честную и порядочную, да и хитроватая любящая приврать Марина никогда не нравилась ей, несмотря на то, что её девочки дружили с ней с самого раннего детства. Олеськина же мама, напротив, с первого взгляда производила впечатление умной и интеллигентной женщины, не способной на подлый обман, и, хотя шансы, вроде бы, были равны, и обе женщины с одинаковым успехом могли лгать, выгораживая своих непутных дочерей, хозяйка квартиры почему-то поверила именно этой своей гостье.
   В общем, Олеське в очередной раз безумно повезло. Час спустя женщины расстались вполне дружелюбно, и мама близняшек заверила Олеськину маму, что не собирается предпринимать никаких мер по поводу неудачливых воришек, поскольку девочки, слава Богу, сами во всём признались и, похоже, искренне раскаялись в содеянном. Правда, даже она, по всей видимости, прекрасно поняла, что раскаялась в этом одна только Олеська, тогда как её подельница лишь быстренько сумела приспособиться к весьма неудачно сложившимся для неё обстоятельствам, ничуть не терзаясь при этом особыми угрызениями совести.
   Этим вечером мама очень долго разговаривала с Олесей. Ни ругать её, ни уж, тем более, как-то наказывать она, слава Богу, не стала, поскольку прекрасно понимала, что дочь уже действительно всё осознала и была достаточно наказана за содеянное своей собственной совестью. И всё-таки не обсудить случившееся было попросту невозможно, и они обе прекрасно это понимали. При этом Олеськина мама не сомневалась в том, что дочь больше никогда в жизни не осмелится на нечто подобное, но всё-таки она, - так же, впрочем, как и сама Олеська, - никак не могла понять, что толкнуло её на этот совершенно немыслимый, даже с её собственной точки зрения, поступок. Но разумного ответа на этот вопрос они с ней так и не нашли.
   Вроде бы, Олеська вовсе не была по натуре авантюристкой, никогда ранее не поддавалась чужому влиянию, не жила в полнейшей бедности, в конце концов, чтобы позариться на лишнюю пачку каких-то там несчастных фломастеров... Да ведь она сама на них и не зарилась... И тем более удивительным оказался для них обеих сам тот факт, что Олеська, довольно-таки разумная, на первый взгляд, девочка, независимая, принципиальная и такая не по годам взрослая, просто впервые в своей жизни почему-то позабыла обо всех своих принципах и не смогла воспротивиться чужому пагубному влиянию...
   Но время бежало быстро, и постепенно вся эта история как-то незаметно осталась в прошлом. О ней все позабыли, - даже, похоже, её непосредственные участники. И даже Олеська с Мариной вовсе не стали после этого кровными врагами, как этого можно было бы ожидать, хотя все последующие годы их совместной учёбы Олеська всегда старалась держаться подальше от своей одноклассницы. Но больше всего, признаться, её поразило то, что это нелепое происшествие, казалось, ничуть даже не повредило крепкой дружбе Марины и близняшек Перовых. По Олеськиным понятиям, после такого девочки должны были раз и навсегда порвать с такой опасной подругой. Более того, она искренне полагала, что, если они сами по каким-то причинам не могут сделать этого, то их мама должна была категорически запретить им дружить с ограбившей их соседкой. Но, как это ни странно, ничего подобного не произошло.
   Всё осталось на своих местах. Ровным счётом никто не пострадал.
   И только лишь сама Олеська долго ещё после этого случая не могла прийти в себя.

* * *

   В те годы в школах страны ещё только-только начала вводиться программа одиннадцатилетнего обучения. Появились так называемые шестилетки, которые поступали в школу на год раньше, и которым из-за этого предстояло учиться на год дольше. И получилось так, что Наталии Александровне после выпуска третьего класса дали таких вот малышей, которые быстро целиком и полностью поглотили всё её внимание.
   Переход в четвёртый класс Олеська переживала крайне мучительно. Рядом с ней больше не было любимой учительницы, всегда готовой помочь и поддержать, а со своим новым классным руководителем Ириной Дмитриевной она как-то сразу же не сумела поладить. В результате всего этого её успеваемость по всем предметам без исключения постепенно снизилась. При этом нельзя было сказать, что учёба стала даваться ей труднее, - просто она стала откровенно лениться, плохо выполняла домашнее задание, часто занималась какими-то своими делами на уроках, - и всё это, естественно, не могло не сказаться на её оценках.
   Раньше Олеська всегда старалась учиться хорошо, чтобы порадовать Наталию Александровну, ужасно огорчавшуюся каждый раз, когда у её любимых учеников возникали какие-то проблемы. Но теперь этого мощнейшего стимула у неё больше не было. И ей потребовалось не так уж много времени, чтобы окончательно возненавидеть эту проклятую школу.
   Нет, двоечницей она, конечно же, не стала, но из круглой отличницы как-то очень быстро превратилась в весьма заурядную хорошистку, ровным счётом ничем не выделяющуюся из числа других учеников. Да и в этом статусе, признаться честно, Олеське помогали удержаться только лишь её исключительные врождённые способности. К счастью для самой себя, она обладала просто феноменальной памятью, благодаря которой ей удавалось схватывать всё буквально на лету. Если бы не это, то, при таком безответственном отношении к учёбе, у неё уже давно возникли бы серьёзные проблемы с ней. А так ей ещё долгое время удавалось оставаться на плаву.
   Видимо, ей пока просто везло.
   Первое время после перехода в четвёртый класс Олеська постоянно бегала к Наталии Александровне и на переменах, и после уроков, и та, казалось, неизменно всегда рада была её видеть. Но шли недели, месяцы, и, в конце концов, Олеська, будучи, очевидно, от природы довольно чуткой и неглупой, понемногу начала осознавать, что её первую учительницу уже целиком и полностью поглотили её шестилетки, и проблемы бывших учеников её теперь как-то не особенно волнуют. Для Олеськи это был жестокий удар, но она, к сожалению, совершенно ничего не могла с этим поделать. Жизнь, увы, не стояла на месте, и с этим страшным для неё фактом необходимо было просто примириться. Принять его, как должное. И научиться жить дальше, не оглядываясь назад.
   Но как же это было для Олеськи на тот момент трудно!..
   Невнимание и забывчивость бывшей учительницы, некогда такой любимой и близкой, озлобили и ожесточили Олеську куда сильнее, чем это можно было даже себе представить. Как-то так уж получалось по жизни, что все люди вокруг неё, которым она некогда доверяла, которых любила и ради которых в буквальном смысле слова готова была на что угодно, в конце концов, попросту отрекались от неё. Осознавать это было по-настоящему больно. И с каждым новым таким случаем Олеська всё больше и больше замыкалась в себе, лишний раз только убеждаясь в том, что в этом мире вообще никому нельзя верить. Никому и никогда.
   Олеська считала, что единственный человек, которому она всегда может доверять, который неизменно будет на её стороне, что бы ни случилось, - это её мама.
   Она жестоко ошибалась. Во всём.
  

Глава 3. Родные люди.

   На родственников Олеськина семья всегда была богата. Только вот, к сожалению, все они существовали как бы сами по себе, и по-настоящему тёплых родственных отношений между ними никогда не было.
   В детстве Олеська очень гордилась тем, что у неё целых три бабушки. Другие девчонки завидовали ей и не понимали, как такое вообще возможно. Но Олеська неизменно и с превеликим удовольствием объясняла им, что третья бабушка - на самом деле уже прабабушка, и всё становилось на свои места.
   Хотя, признаться честно, особых поводов для зависти на самом деле не наблюдалось. Ведь что такое бабушка для любого нормального ребёнка? Добрая ласковая старушка, которая любит тебя, возможно, даже сильнее, чем родители, - по крайней мере, уж точно, балует и ласкает гораздо больше. Бабушка, - от самого этого слова веет теплом и уютом, и в твоём воображении невольно возникают крепкие нежные объятия, пахнущие печеньем и пирогами, заботливые руки, ласкающие и утешающие тебя, и родное уютное плечо, в которое можно уткнуться и забыть обо всех своих горестях.
   Увы, этот милый образ бабушки всегда существовал только лишь в Олеськином воображении. Её бабушки, которых в детстве она обожала всеми силами своей наивной, бесхитростной, жаждущей любви души, всегда были как-то слишком уж скуповаты на ласку. А уж если говорить совсем начистоту, то ни любви, ни заботы, ни тепла Олеська в них так никогда и не сумела разглядеть, - хотя, видит Бог, очень сильно старалась.
   Самое странное заключалось в том, что, несмотря на такое обилие родственников, никто из них как-то не спешил принимать хоть какое-то участие в их судьбе. Все они существовали словно сами по себе. Олеськина семья всегда жила очень замкнуто. Визиты в гости были так редки, что их можно было пересчитать по пальцам. Ещё реже кто-то навещал их самих. Олеська просто не знала тогда, что в других семьях бывает как-то по-другому, и поэтому, до поры, до времени, считала такое положение вещей вполне естественным. Это был привычный для неё образ жизни. И другого она просто не представляла.
   Родители Олеськиного отца жили в деревне. Когда она была маленькой, они всей семьёй каждые выходные ездили к ним в гости. Но потом, после рождения младшего брата, эти их визиты как-то постепенно стали сходить на нет. И, в конце концов, почти совсем прекратились.
   Но Олеська никогда особенно и не переживала из-за этого. Своих деревенских родственников она в детстве, конечно же, любила по-своему, но они так и остались для неё навсегда какими-то чужими и далёкими. Мать отца была женщиной неразговорчивой, суровой и не слишком эмоциональной. Она никогда не проявляла ни излишней радости по поводу приезда семьи сына, ни особой печали из-за её долгого отсутствия. А что касается самой Олеськи... В кругу многочисленной отцовской родни она всегда чувствовала себя совершенно чужой. Беспомощный маленький ребёнок, который почему-то затесался в общество посторонних людей, словно и не замечающих его.
   Впрочем, Олеськиного отца в той, "деревенской", семье и любили, и уважали. Все их бесчисленные родственники, дяди и тёти, двоюродные и троюродные братья и сёстры, смотрели на него снизу вверх и почему-то безоговорочно признавали его превосходство над собой. Но вот Олеськина мама, - да и она сама, разумеется, - были для них слишком "городскими", и поэтому вся многочисленная отцовская родня всегда относилась к ним с лёгкой прохладцей. Нет, наверное, нельзя было сказать, что они совсем не любили их, но обычно они вели себя так, словно без их присутствия им было бы гораздо легче и проще. И Олеська, даже будучи ребёнком, всегда это ощущала.
   Мама тоже, видимо, чувствовала нечто подобное, потому что со временем они с ней вообще перестали ездить в деревню. В последующие годы компанию отцу составлял только лишь Олеськин брат. И, кстати, вот он всегда был для их деревенских родственников "своим". То ли потому, что он был мальчиком, а следовательно, будущим наследником фамилии, - а для них это до сих пор, как и в средние века, значило очень много, - то ли потому, что и внешне, и по разуму он был гораздо проще, чем старшая сестра и мама, но его они признавали безоговорочно. А вот Олеську - нет.
   А кроме того, как-то так уж получилось, - хоть это и было весьма странно, - но Олеська, которую в городе все считали сорвиголовой и уж чуть ли не хулиганкой, предпочитающей мальчишеские игры и ни секунды не способной усидеть на одном месте, - в деревне ощущала себя прямо-таки какой-то кисейной барышней. Но многое из того, что она наблюдала там, действительно повергало её тогда в состояние шока. В деревне гораздо проще относились к вопросам гигиены, и Олеська, привыкшая, разумеется, всегда мыть руки перед едой и после прогулки, а также принимать каждый вечер перед сном душ, с диким ужасом смотрела на людей, не считающих нужным это делать, месяцами не меняющих постельное бельё и одежду и не видящих особой разницы в том, где спать: на кровати, на сеновале с мышами или же прямо на никогда не моющемся полу, покрытом ветхими от старости ковриками, не менявшимися - и даже, похоже, ни разу не выбивавшимися - со времён детства Олеськиного отца.
   Её двоюродные братья и сёстры играли совсем в другие, не знакомые Олеське игры, и она никак не могла сблизиться с ними, хотя старалась изо всех сил. Но деревенские дети казались ей не слишком опрятными и грубыми, а она, в свою очередь, наверное, представлялась им каким-то избалованным и изнеженным существом с другой планеты, от которого они инстинктивно старались держаться подальше.
   Олеськина прабабушка, - бабуся, как её почему-то все называли, - ходила к ним в гости гораздо чаще, чем все остальные, вместе взятые. Олеська запомнила её аккуратной строгой старушенцией, обращавшей свой недовольный взгляд на неё только для того, чтобы сухим отрывистым тоном сделать ей очередной выговор. Правда, мама любила её визиты, потому что бабуся ни минуты не сидела без дела. Приходя в гости, она тут же перемывала всю посуду, гладила кипы белья, стирала, готовила, шила... Естественно, для мамы это была неоценимая помощь. Но для самой Олеси... Для неё эти визиты превращались в кошмар.
   Олеська даже не смогла бы ясно сформулировать, - ни тогда, ни потом, - из-за чего они с ней не ладили, и что конкретно так и не сумели поделить. Просто она не любила бабусю, - и всегда точно знала, что та её тоже терпеть не может. Впрочем, позже Олеська поняла, что это всё-таки было преувеличением. Бабуся её не то, чтобы не любила, - она вообще не любила никого: ни детей, ни внуков, ни правнуков, ни даже саму себя. Ко всем без исключения она была неизменно строга и сурова.
   Единственная, к кому она испытывала, похоже, нечто, весьма отдалённо напоминающее любовь, - это была Олеськина мама. Но даже и в этом случае её привязанность к ней выражалась лишь энергичной помощью по хозяйству. Не было ни тёплых слов, ни нежности, ни задушевных разговоров. Ничего. Но их связывало нечто, - и лишь много лет спустя, когда с возрастом Олеськина мама, к её дикому ужасу, становилась всё больше и больше похожей на бабусю, она поймёт, что именно. Из всех своих потомков только в этой своей внучке Олеськина прабабушка, похоже, чувствовала родственную душу. Потому что они были совершенно одинаковыми.
   Но тогда Олеська всего этого, разумеется, ещё не понимала. Она была способна осознать лишь то, что в обществе своей прабабушки она всегда чувствовала себя просто ужасно. Краем уха она слышала, что та прожила нелёгкую жизнь, - сидела в тюрьме, потеряла нескольких детей, - выжили только Олеськина бабушка Аля и её брат Сергей, который был младше её лет на восемнадцать. И это, естественно, не могло не вызывать у самой Олеси сочувствия, - тем более, что она вообще в душе была очень доброй и жалостливой девочкой. Но это было сочувствие к какому-то абстрактному человеку с тяжёлой судьбой, - в то время, как сама бабуся не вызывала у неё ровным счётом никаких положительных эмоций. Даже жалости.
   Бабушка Аля с прабабушкой тоже очень плохо ладили между собой. Видимо, их обоюдные воспоминания были не слишком радужными, и они до сих пор, даже по прошествии десятилетий, держали друг на друга зло. Приходя в гости, они поочерёдно наговаривали одна на другую, но Олеся, в силу своего пока ещё чересчур юного возраста, почти ничего не понимала из этих разговоров. Она была способной, пожалуй, осознать лишь тот факт, что её любимая бабушка Аля почему-то не слишком любит свою старенькую маму, и это всё-таки не могло её не удивлять, - ведь это же была её мама!.. Но, тем не менее, все её симпатии были именно на стороне бабушки. Да это было и не удивительно.
   Бабушка Аля была такая молодая, красивая, весёлая, вечно окружённая подругами и поклонниками, - в общем, душа любой компании. А её старая мать была ворчливой, желчной и вечно чем-то недовольной, - одним словом, какой-то злобной, на Олеськин взгляд. Да, она иногда занималась с правнуками, помогала по хозяйству внучке, но делала это как-то сухо, без эмоций, не проявляя внешне ни малейших признаков хотя бы дружелюбия. Просто, похоже, чисто автоматически выполняла какую-то работу, совершенно не вкладывая в неё душу. И Олеська с самого раннего детства относилась к ней с каким-то подсознательным страхом, хотя и совершенно на самом деле ничем не обоснованным. Слишком уж она была похожа на злую ведьму из сказок, - и на внешность, и по характеру.
   Так что было совсем не удивительно, что в глубине души Олеська всегда поддерживала бабушку Алю и искренне считала именно бабусю виноватой во всех их разногласиях.
   Дядю Серёжу в детстве Олеся почти совсем не знала. Она лишь изредка иногда мельком видела младшего брата бабушки и всегда удивлялась тому, какой он молодой. Только став значительно старше, она узнала о том, что дядя Серёжа, проживший всю жизнь совершенно один, не имеющий ни семьи, ни детей, был хроническим алкоголиком. Время от времени он завязывал со спиртным, работал, - на заводе его ценили как очень хорошего и опытного сотрудника и лишь поэтому не увольняли, несмотря на его многочисленные запои и прогулы. Какое-то время он обычно держался, а потом снова срывался и уходил в запой. Затем отлёживался, приходил в себя, опять пытался подняться и встать на ноги... И так продолжалось до бесконечности, на протяжении многих-многих лет...
   Изредка, правда, он приходил к ним в гости. Обычно это происходило по воскресеньям. Примерно в обеденное время. И каждый раз - как будто случайно. Обычно он пытался совершенно невнятно объяснить, что просто шёл мимо, - якобы, заходил к какому-то своему неведомому другу, который живёт где-то поблизости, и которого почему-то, как всегда, дома не оказалось. И, оставшись ни с чем, дядя Серёжа решал по дороге заскочить навестить племянницу, - раз уж он, благодаря такой вот чистой случайности, оказывался совсем рядом с их домом.
   Ну, а поскольку время было обеденное, и стол уже практически был накрыт, то Олеськиным родителям не оставалось ничего другого, кроме как пригласить дорогого родственника отобедать вместе с ними.
   Мама жалела своего не совсем путного дядю. Его визиты не слишком радовали её, но она терпела, потихоньку объясняя мужу, что Сергей, наверное, опять всё пропил, и теперь ему попросту нечего есть. И отец, тоже не особенно жаловавший такого родственника, бывшего, кстати, его ровесником, громко не возражал и, стиснув зубы, тоже терпел его визиты.
   Пока Олеська была маленькая, она ещё ничего не понимала. Она вообще в душе была довольно дружелюбным ребёнком и всегда искренне радовалась, когда к ним приходили гости, - тем более, что это случалось почему-то не слишком часто. Но дети, к сожалению, имеют не слишком приятную привычку взрослеть. А Олеська вообще была не по годам развитой девочкой. Так что сия участь, разумеется, не миновала и её. И она очень рано начала замечать и осознавать слишком много такого, что ей не сильно нравилось.
   Дядя Серёжа никогда не был особенно дружелюбным. Он вообще не отличался излишней эмоциональностью, - так же, похоже, как и его мать, с которой он, кстати, тоже почему-то не слишком ладил. И, - так же, как и сама бабуся, - он был вечно чем-то недовольным и даже, можно сказать, каким-то озлобленным. Ни к самой племяннице, ни уж, тем более, к её детям он не испытывал, похоже, ровным счётом никаких чувств. Он просто приходил на обед, - без приглашения, разумеется, - и, по всей видимости, никогда даже и не задумывался о том, что ему могут быть здесь не слишком рады.
   Приходя в дом, где жили маленькие дети, дядя Серёжа ни разу не догадался захватить для них хотя бы по шоколадке. Зато за столом он, по обыкновению, устраивал жаркие политические дискуссии и вступал в грандиозные споры с отцом, который вообще-то всегда был запредельно далёк от политики. И только лишь политически грамотно подкованный дядя Серёжа, с пеной у рта отстаивающий свою точку зрения, словно хоть кто-то на неё покушался, мог вывести его из себя и заставить ввязаться в подобную полемику, в которой он ровным счётом ничего не смыслил. В принципе, всё это было как-то совершенно не принято в их семье, так что стоит ли особенно удивляться тому, что обычно они все бывали не слишком рады свалившемуся на их головы чересчур буйному родственнику.
   Но, как истинно воспитанные люди, никогда и ничем не показывали ему этого.
   К счастью, эти незапланированные визиты дяди Серёжи случались не слишком часто, от силы, один - два раза в год, и только поэтому их ещё можно было терпеть. А в промежутках между ними они все успевали практически полностью позабыть своего такого странного двоюродного дедушку.
   В общем, из всех своих многочисленных родственников, пожалуй, Олеська больше всех любила бабушку Алю. Она безумно гордилась ею, - своей очень молодой и безумно красивой бабушкой, на которую прохожие на улице оглядывались с восхищением. А больше всего Олеське нравилось, когда случайные знакомые принимали её за дочку, а не за внучку этой шикарной женщины, пользующейся таким потрясающим успехом в обществе.
   Но, поскольку Олеська имела глупость взрослеть, ситуация в семье в корне менялась. И отчасти, - что уж тут греха таить, - но именно бабушка Аля была виновата в том, что её рано повзрослевшая внучка стала относиться к ней совсем иначе.
   Ребёнок в силу своей наивности ещё слишком многого не понимает. И ему зачастую свойственно идеализировать то, что происходит вокруг него. Олеська знала это по себе, потому что в детстве она была буквально одержима нелепой идеей иметь полностью благополучную семью: маму, папу, братика, бабушек, дедушек и всех остальных весьма многочисленных ещё на тот момент родственников, непременно нежно любящих друг друга, - а самое главное, обожающих её саму просто до безумия. И именно поэтому, наверное, - ради этой чудесной, но, увы, совершенно недостижимой утопической мечты, - она старалась не замечать никаких недостатков у своих родных и видеть в них только лишь хорошее.
   На самом деле, - что уж тут скрывать, - Олеся очень рано осознала, что её ослепительно красивая бабушка почему-то не слишком любит свою единственную внучку. Это было безумно больно, но Олеська, как, наверное, и все дети, пыталась таить свои чувства в себе и идеализировать поступки взрослых, принимая желаемое за действительное. Но даже несмышленый ребёнок способен, в конце концов, рассердиться, обидеться и взбунтоваться, если осознаёт, что окружающие относятся к нему несправедливо.
   Возможно, в действительности всё было вовсе и не так уж фатально, как представлялось Олеське тогда, в те годы. И, став чуть постарше, она уже вполне могла допустить, - хотя бы чисто теоретически, - что на самом деле бабушка, конечно же, всё-таки любила её. Просто на тот момент её внучка была, к сожалению, слишком уж сложным и категоричным ребёнком, чтобы осознать эту любовь и суметь оценить её. Для Олеськи никогда не существовало полутонов, - только чёрное или белое. А может быть, она просто, как всегда, хотела от окружающих её людей слишком многого. А её бабушка, - то ли в силу своего тоже, кстати, не слишком простого характера, то ли ещё по каким-то известным только ей одной тайным причинам, совершенно не понятным её несчастной и пока ещё достаточно неразумной внучке, - просто не в силах была ей это дать.
   Но, по мере того, как шли годы, ситуация в их семье всё больше осложнялась. Мало того, что сама Олеська, будучи, как полагали её дорогие и любимые родственники, трудной, злобной и не слишком дружелюбной, плохо ладила со своими сверстниками и открыто конфликтовала с преподавателями. Так ещё и её родная бабушка почему-то тоже решила внести в это дело свою лепту. В гости к ним она приходила, к счастью, совсем нечасто, но Олеське и этого хватало с лихвой. Потому что именно во время этих своих до смешного редких визитов она приобрела весьма печальную привычку уединяться с мамой на кухне и непременно заводить с ней разговор о её непутной старшей дочери, в которой милую бабулю, казалось, совершенно ничто не устраивало.
   Почему-то Олеськиной бабушке, ищущей, вполне возможно, справедливости, - да только вот где-то совсем не там, - казалось, что её внучка, бессовестная и ленивая, совсем села на шею своей бедной матери. По так и оставшейся неведомой для Олеськи причине она почему-то совершенно искренне полагала, что дочь ничем не помогает своей несчастной матери по хозяйству и ничего не делает по квартире, - в магазин лишний раз и то не сбегает!.. А уж о том, какой у неё отвратительный характер, вообще следует поговорить отдельно!..
   В общем, из раза в раз, монотонно и терпеливо, бабушка пыталась доказать Олеськиной маме, что та совсем распустила свою непутную и непослушную дочь, с которой просто жизненно необходимо вести себя гораздо более строго, и, что самое главное, побольше заставлять её заниматься домашним хозяйством. Мол, хуже она от этого не станет, - уверяла маму бабушка, - поскольку хуже уже просто некуда, - но, может быть, хоть таким образом, им, совместными усилиями, ещё удастся ввести в узду эту ни на что не годную гнусную мерзкую девчонку и всё-таки вырастить из неё нормальную полноценную женщину...
   К сожалению, Олеськиной доброй милой бабушке, - не известно, за что так ополчившейся против своей несчастной внучки, - видимо, даже и в голову не приходило, что стены у них в квартире очень тонкие, а необычная и почему-то совсем не нравящаяся ей девочка вообще обладает просто уникальной и в чём-то даже феноменальной способностью слышать всё, что про неё говорят. В такие моменты происходило нечто противоестественное. Олеське всегда казалось, что все звуки в окружающем её мире словно отключались, зато те злобные фразы, которые, по сути дела, вовсе даже и не предназначались для её ушей, начинали звучать в них в десятки раз громче, словно усиленные каким-то таинственным слуховым аппаратом.
   Во время визитов любимой бабушки Олеська обычно находилась в соседней комнате и, дрожа от бешенства и бессильной ярости, со слезами обиды на глазах, с трудом сдерживалась, чтобы не броситься на кухню и не пресечь эти разговоры раз и навсегда.
   Самое нелепое и обидное во всей этой ситуации заключалось в том, что на самом деле бабушка абсолютно не знала свою неугодную внучку и, что было ещё гораздо печальнее, никогда даже и не пыталась ни узнать её, ни, тем более, хоть немного понять. И она, похоже, даже и представления не имела о том, то вся их квартира уже давно целиком и полностью была именно на ней. С первого класса Олеська должна была к приходу родителей самостоятельно навести в ней идеальный порядок: вымыть посуду и пол, вытереть пыль, перегладить груды белья, начистить ушаты картошки и выполнить ещё кучу разнообразных мелких поручений, после которых у неё практически не оставалось свободного времени, - а ведь ей нужно было ещё и уроки сделать!.. Магазины, - будь они неладны!.. - тоже всегда были непосредственной Олеськиной обязанностью, - причём, ещё с дошкольного возраста, примерно с рождения младшего брата. Так что голословные рассуждения бабушки об Олеськиной немыслимой лени были в данном конкретном случае не более, чем плодом её собственного воображения.
   Кстати, даже впоследствии Олеська так и не смогла понять, почему её мама, прекрасно знающая истинное положение вещей в их семье, так никогда и не осмелилась возразить бабушке и встать на защиту собственной дочери. Может быть, она тоже всегда боялась собственной матери?.. Хотя, такое даже трудно было себе представить, поскольку мама всегда по жизни была совершенно несгибаемой и безапелляционной, и предположить, что кто-то мог всерьёз напугать её, было просто немыслимо. Или же она тоже действительно искренне считала свою дочь лентяйкой, совершенно не помогающей ей по хозяйству, несмотря на то, что она давно уже повесила всё это хозяйство именно на неё?.. Или же ей просто было удобно, по каким-то своим соображениям, что бабушка думает о своей внучке так плохо и считает её каким-то немыслимым исчадием ада?.. Трудно сказать наверняка... Олеське так и не суждено было разобраться в таинственных дебрях их загадочных душ...
   Кстати, если уж на то пошло, Олеся часто разговаривала со своими сверстницами на эту тему, - и в школе, и потом, в техникуме, - и твёрдо знала, что никто из её знакомых не имел столько обязанностей по хозяйству, как она. Признаться честно, все сохранившиеся у неё воспоминания о детстве связаны с уборкой, уборкой и ещё раз с уборкой!.. В то время, как её беззаботные ровесники бегали по улицам и ни о чём не думали, она целыми днями вынуждена была наводить чистоту в квартире. В детстве ей пришлось потратить на приборку столько времени и сил, что она на всю оставшуюся жизнь возненавидела это дело. И можно было точно сказать, что, вопреки прогнозам бабушки, всё это не только не пошло ей на пользу, а, напротив, принесло весьма существенный вред, серьёзно отразившийся в дальнейшем на её психике. Последствия этой "трудотерапии" она ощущала в себе всегда, спустя даже не годы, - десятилетия!..
   Впрочем, речь сейчас совсем не об этом.
   Единственное, чего маме так и не удалось добиться от Олеськи, - это научить её самостоятельно готовить. Да и то лишь потому, что в этом плане она была существом совершенно бесполезным. У Олеськи, в буквальном смысле слова, руки росли не из того места, и поэтому она была просто не в состоянии без присмотра приготовить даже самое примитивное блюдо. Её мама рвала и метала при виде этого; она целыми днями упрекала её, укоряла, обвиняла и приводила в пример замечательных дочерей своих знакомых, которые просто обожали, - в отличие от неё, безрукой, непутной, никчёмной и ленивой, - готовить ужин к приходу родителей. Но всё это было бесполезно. Даже мелкие поручения по кухне, - такие, как чистка картошки или даже элементарная резка хлеба, - давались Олеське настолько тяжело и медленно, что мама, наблюдая за ней, впадала в самую настоящую ярость. Но Олеське никак не удавалось научиться орудовать ножом так же быстро и ловко, как она. Её тщетные попытки зачастую приводили лишь к тому, что она сдуру, - как в сердцах кричала мама, - отхватывала себе полпальца, и приходилось жертвовать обедом в целях оказания ей первой медицинской помощи.
   Так что, несмотря на непритворное мамино отчаянье, постоянную ругань и Олеськины совершенно искренние старания угодить ей, не было никакой надежды хоть когда-либо воспитать из неё повара. Видимо, это просто был какой-то подсознательный внутренний протест против подобной полной и безоговорочной эксплуатации, потому что научиться готовить Олеське так и не удалось никогда. Но зато любую другую работу по дому она всегда выполняла беспрекословно, - и ей тогда ещё даже и в голову не приходило, что можно воспротивиться или хотя бы возразить маме в ответ на её требования, даже если они не всегда кажутся ей справедливыми.
   А ведь возразить, наверное, стоило бы!.. Дочь, - хоть она и будущая женщина, - вовсе не обязана быть при этом рабыней, не видящей света божьего из-за постоянной приборки. А Олеська действительно не знала в своей жизни тогда ничего другого. Только мытье, чистка, глажка, стирка, - и никакого просвета не было в этом отнюдь не радостном существовании. И, что самое главное, за все свои старания она никогда не удостаивалась ни капли благодарности, - только лишь постоянные окрики, грубость и упрёки в нерасторопности, неаккуратности и лени.
   Да, вне всякого сомнения, дети должны иметь какие-то обязанности по дому, поскольку это действительно должно воспитать в них хоть какую-то ответственность и дать определённые навыки, которые, без сомнения, обязательно пригодятся им в будущей жизни. Но Олесина мама растила не дочь, - она родила для себя и вырастила безвольную служанку, которая, как Золушка, от зари до зари должна была крутиться по дому, убирая несуществующую грязь, - в то время, как другие дети беззаботно носились по двору и ведать не ведали про какие-то там "домашние обязанности". Но беда в том, что Золушка-то была падчерицей, ненужной и нелюбимой. А Олеська, вроде как, была родной дочерью. Но это ей мало, чем помогло.
   Видимо, её маме просто было удобно иметь всегда под рукой покорную её малейшему окрику бесплатную прислугу.
   Так что стоит ли теперь удивляться тому, что голословные бабушкины обвинения причиняли Олеське такую ужасную боль!.. Она тогда ещё совершенно не осознавала того, что её положение в их семье не совсем нормальное, и, в принципе, всё должно быть как-то несколько иначе, но зато прекрасно понимала, что в бабушкиных словах нет ни капли правды, и такое отношение к ней просто, в конце концов, несправедливо. И поэтому однажды, когда Олеське было уже лет одиннадцать или двенадцать, после одного из таких печальных и памятных визитов, Олеська собралась с силами и заявила маме, что необходимо положить конец этому беспределу. К тому времени Олеся ощущала себя уже полностью взрослой и способной отвечать за свои слова и поступки. С её стороны это было немыслимой смелостью, - вот так обратиться к маме, и она понимала, что её вполне может ожидать за это суровое наказание. Но гиря до полу дошла. И в один прекрасный день Олеська сказала маме, что в следующий раз не станет терпеть и сдерживаться, а просто выйдет на кухню и выскажет своей заботливой бабушке всё, что она о ней думает.
   Олеська вполне справедливо ожидала, что мама попросту убьёт её на месте за такие слова. Но, очевидно, именно то, что обычно бессловесная и покорная любому её окрику дочь решилась на нечто подобное, наглядно доказало маме, что они с бабушкой слишком перегнули палку, и она может попросту сломаться. Последствия подобного происшествия могли оказаться совершенно непредсказуемыми, а Олеся в тот миг была настроена весьма решительно. И, выслушав её, мама ни на миг не усомнилась в том, что её странная дочь, не задумываясь, действительно выполнит свою угрозу. Потому что все разговоры с бабушкой на эту тему как-то сразу прекратились. Олеська так никогда и не узнала, то ли мама просто раз и навсегда запретила ей обсуждать свою дочь, то ли впредь они продолжали делать это втайне от неё, но она больше никогда ничего не слышала. И всё-таки, будучи на редкость злопамятной, - да Олеська этого никогда и не скрывала, - она долго ещё не могла ни забыть, ни простить своей бабушке такого непонятного отношения к себе.
   Вот так однажды и умерла Олеськина трогательная любовь к её красивой бабушке. С тех пор она навсегда превратилась для неё в чужого недоброго человека. Причём, человека не слишком порядочного и даже опасного, от которого Олеська всегда отныне подсознательно ожидала какой-то подлости или подвоха. И эти её подозрения оказались не совсем беспочвенными, потому что однажды она этого действительно дождалась...
   Но всё это случится гораздо позже...
   У Олеськи была ещё одна близкая родственница по этой линии - мамина сестра Эля. И к ней Олеся относилась вообще очень неоднозначно.
   Разница в возрасте между ними была всего лет десять, поэтому тётей Олеська её никогда не называла. Всегда, насколько она себя помнила, она звала её просто Элей. И это казалось ей тогда совершенно естественным.
   Эля была очень красивой. Когда Олеська была маленькой, ей вообще казалось, что она - самая прекрасная девушка на Земле. И все окружающие люди, похоже, тоже считали именно так, потому что все Олеськины знакомые наперебой восхищались её тётей, и поэтому сама Олеся, уже в том весьма юном возрасте не лишённая изрядной доли тщеславия, всегда ужасно гордилась тем, что она - её племянница.
   Когда у Эли родился сын Артём, Олеське самой было лет десять. И летом, в каникулы, она каждый день ездила к ним в гости, - заниматься с двоюродным братишкой. Она потом уже даже и не могла вспомнить, чья изначально это была идея: то ли её собственная мама просто так решила, чтобы дочь не сидела дома одна, то ли это сама Эля попросила о помощи, поскольку справиться с маленьким сынишкой ей было непросто. Но, так или иначе, - а Олеська на протяжении нескольких недель послушно ездила к ним.
   Элин муж, Стас, Олеське ужасно нравился. Черноволосый, высокий и красивый, - он казался ей тогда просто идеалом мужчины. И она была искренне рада за Элю и считала, - со своей наивной детской точки зрения, - что ей безумно повезло с мужем.
   В его пользу свидетельствовал также и тот факт, что он очень хорошо относился к племяннице жены и никогда не отказывался повозиться с ней, если время ему позволяло.
   Олеська с самого раннего детства увлекалась художественной гимнастикой. К сожалению, заняться ею серьёзно у неё никогда не было возможности, хотя в начальной школе она даже ходила в секцию и подавала там большие надежды. Но потом их тренер уволился; секция развалилась; и все Олеськины мечты так навсегда и остались всего лишь несбыточными мечтами. Но она никогда не прекращала самостоятельных занятий, - просто для себя, как говорится, - и всегда имела немало оснований гордиться своей уникальной гибкостью, которой, она знала это точно, многие завидовали.
   А тогда, в десять лет, вдобавок ко всем своим многочисленным странностям, Олеська буквально грезила о цирке. Она никак не могла решить, кем станет, когда вырастет, и примерно раз в пару месяцев увлекалась какой-нибудь новой профессией. И как раз в тот момент она твёрдо вознамерилась стать в будущем воздушной гимнасткой. Она даже умудрилась заразить этой своей мечтой нескольких девочек из своего класса, и теперь они все вместе занимались у неё дома, пытаясь, при поддержке друг друга, выполнять сложные акробатические номера. Только вот силёнок у них, конечно же, было на тот момент ещё маловато, и поэтому "так, как в цирке", у них никак не получалось.
   Олеська взахлёб рассказывала об этих их тренировках Стасу, и он терпеливо выслушивал её детские фантазии и даже охотно помогал ей по её просьбе. Он поддерживал её, когда она пыталась выполнять какие-то сложные стойки и сальто. Сил у него, естественно, было более, чем достаточно, и поэтому у неё получались даже те сложные упражнения, о которых она сама даже и мечтать пока не смела.
   В общем, Стас стал для Олеськи очень хорошим старшим другом, и при этом все их совместные игры были совершенно невинны. И Олеське, десятилетней глупой девочке, даже и в голову не приходило, что кто-то может узреть в них нечто предосудительное.
   В этом возрасте Олеся уже достаточно хорошо разбиралась во взаимоотношениях полов и была при этом, естественно, - как, наверное, и любая маленькая девочка, - необычайно стыдливой и целомудренной. Так что, если бы Стас, хотя бы случайно, дотронулся бы до неё как-то не так или же позволил бы себе что-то лишнее, Олеся сразу же прекратила бы все эти их совместные игры. Но в том-то и дело, что всё это было совершенно невинно. Они просто хохотали, дурачились, пока Эля была чем-то занята в соседней комнате. Но однажды она вдруг неожиданно вошла к ним и застукала их за этим "грязным делом"...
   Она устроила жуткую и совершенно безобразную сцену, о которой Олеська ещё пару лет после этого не могла вспоминать без содрогания. Правда, глупая племянница так никогда и не узнала истинную причину этой немыслимой истерики. Возможно, Эля просто что-то не так поняла, - хотя, если учитывать Олеськин пока ещё совершенно невинный возраст, ничего дурного, вроде бы, даже и предположить-то было невозможно. Но, тем не менее, со стороны это напоминало именно дикую сцену ревности, хотя взрослая женщина, способная приревновать мужа к собственной десятилетней племяннице, должна была быть, по меньшей мере, попросту безумной.
   На тот момент, несмотря на всё своё довольно-таки раннее развитие, Олеська была ещё совершенным ребёнком, тогда как двадцатилетние Эля и Стас представлялись ей уже чуть ли не пожилыми людьми. И ей, естественно, по простоте душевной, даже и в голову не могло прийти, что все их глупые игры можно истолковать как-то превратно. Но, тем не менее, это случилось. И любимая тётя выплеснула на Олеську такой ушат дерьма, что бедная девочка просто лишилась дара речи и не смогла вымолвить ни слова в своё оправдание. И впрочем, ни оправдания, ни объяснения Элю, похоже, вовсе даже и не интересовали. Высказав Олеське всё, что она думала о ней, такой непутной, испорченной и развратной, она напоследок пообещала рассказать обо всём её маме. Но что конкретно она могла бы рассказать?.. Этого Олеська никак не в силах была осознать. Признаться честно, она вообще мало, что поняла из обвинений Эли, потому что весьма смутно пока ещё представляла себе, что может происходить между мужчиной и женщиной, и к чему всё это приводит. И, по своим собственным понятиям, она не сделала ровным счётом ничего предосудительного!
   Олеська была в полнейшем замешательстве и никак не могла прийти в себя и понять, какое конкретно преступление она совершила. Поэтому, списав Элино поведение на счёт её вообще довольно-таки вздорного характера, от которого, кстати, страдали все окружающие, а не только племянница, Олеська, в принципе, не восприняла её угрозу всерьёз, хотя настроение, естественно, было здорово испорчено, и больше ездить к Эле ей не захотелось.
   Олеське на тот момент было всего десять лет... Десять лет, чёрт возьми!.. Она была неуклюжей смешной девочкой, начисто лишённой пока ещё любых намёков на какую-либо сексуальность!.. И, если бы не дикая выходка её тёти, она долго ещё, наверное, не стала бы задумываться о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Но то, что её красивая тётушка могла приревновать её к своему великолепному муженьку, который, - голову можно было дать на отсечение, - ни на миг тоже даже и не задумался о том, что Олеська тоже женщина, враз повысило её собственную самооценку и поставило её на одну ступень с Элей. И, разумеется, весьма поспособствовало Олеськиному взрослению.
   С того памятного дня прошло несколько недель. И вот тогда, когда Олеська давно уже почти забыла о случившемся, Эля всё-таки выполнила свою угрозу и действительно при встрече рассказала-таки своей сестре о том, что застала племянницу висящей кверху ногами на своём ненаглядном муже. Мотивировала она это, правда, вовсе даже и не ревностью, а, якобы, заботой о моральном облике Олеськи. Она сказала маме, что безумно беспокоится за несчастную, лишённую всяческой стыдливости и воспитанности девочку, у которой напрочь отсутствуют элементарные моральные принципы и которой даже неведомы правила приличия и поведения в порядочном обществе, которые должны быть естественными для всякой благовоспитанной девушки из хорошей семьи. Мол, если уж она в этом возрасте так себя ведёт, то что же с ней будет потом... И посоветовала сестре наглядно объяснить своей непутной дочери, что попросту неприлично здоровой десятилетней корове висеть на чужом взрослом мужике, - да ещё на глазах у его жены!..
   И мама, по обыкновению, не стала особенно ломать голову и разбираться в сложившейся ситуации, а просто всыпала Олеське под первое число, - да так, что стены от криков дрожали. Мама, к сожалению, никогда не заморачивалась над проблемой кто прав, а кто виноват. Олеська по жизни была виновата всегда и во всём, - уже только лишь за то, что участвовала в данном происшествии. Так что мама по полной программе отчихвостила непорядочную дочь - уже почти что шлюху и шалаву - за такое недостойное и недопустимое поведение, даже не посчитав нужным хотя бы попытаться выслушать её объяснения. А Олеська на всю жизнь запомнила случившееся, потому что искренне полагала, что её отругали и наказали совершенно несправедливо, не дав даже возможности защититься, поскольку она не сделала абсолютно ничего предосудительного и уж, тем более, преступного.
   Несколько лет спустя, когда Эля давно уже разведётся со своим первым мужем, вдруг в одночасье оказавшимся непутным и никчёмным, и выйдет замуж за другого человека, Олеська не раз будет свидетельницей игр её второго мужа с мальчиками - её братом Сашей и Элиным сыном Артёмом. К тому времени они оба будут как раз примерно в том же возрасте, - плюс-минус, - что и сама Олеська когда-то, и они будут так же, в буквальном смысле слова, висеть на взрослом мужчине, ползать по нему, кататься в обнимку с ним по полу и вообще втроём развлекаться по полной программе. И Олеська видела, что им всем троим подобная возня доставляет немало удовольствия. А взрослые, стоя в сторонке и глядя на них, станут со слезами на глазах умилённо восторгаться их чудесными играми, не замечая в них, похоже, ровным счётом ничего плохого и уж, тем более, неприличного.
   А Олеська, наблюдая за их вознёй сузившимися горящими глазами, будет каждый раз вспоминать о том, как была сурово и незаслуженно наказана за нечто подобное. И, даже спустя столько лет, по-прежнему будет чувствовать обиду, бессильную ярость и ощущение униженности.
   Она так никогда и не сможет простить свою красивую тётю за ту её безобразную выходку...
  

Глава 4. Наша служба и опасна, и трудна...

  
   О смысле жизни Олеська начала задумываться рано, - наверное, даже слишком рано. Она мечтала прожить красивую яркую жизнь, в которой непременно будет место и великим достижениям, и подвигам, и свершениям, - в общем, всему тому, что поможет ей обрести бессмертие и навеки остаться в людской памяти. И она даже не возражала бы против того, чтобы вся эта слава досталась ей посмертно. Вот только, к сожалению, Олеська долгое время не могла определится с выбором своей будущей героической профессии, которая поможет ей обрести и известность, и почёт. О богатстве, правда, она тогда ещё даже и не задумывалась, - время было другое. Мечты об этом придут к ней гораздо позже, где-то в перестроечное время. А пока она жаждала лишь признания и славы.
   И вот тогда, когда это случится, мама поймёт, какая она на самом деле замечательная, а вовсе не непутная и никчёмная, как они все почему-то считали. И будет гордиться ею...
   В детстве Олеська обожала всяческие героические фильмы. И, в первую очередь, к ним относились ленты о войне и милиции. Но, поскольку Великая Отечественная Война, к несчастью, закончилась задолго до её рождения, то, по всей видимости, о военных подвигах ей стоило пока забыть. А вот что касалось милиции... Это, на Олеськин взгляд, был не такой уж и плохой вариант...
   Честно говоря, с выбором будущей профессии у неё всегда были трудности. Олеська подходила к этому делу очень основательно, прекрасно понимая, что таким образом определяет свою будущую судьбу, и поэтому свои твёрдые решения меняла примерно раз в пару месяцев, - а то и чаще. То она желала стать воздушной гимнасткой и собирала целую труппу сподвижников. То вдруг на полном серьёзе решала полететь в космос и даже изо всех сил начинала усиленно готовиться к этому... К несчастью, простые мирные профессии Олеську никогда не привлекали. Её мама хотела, чтобы она стала воспитателем в детском садике, и всё время повторяла, что сама всю жизнь мечтала именно об этом. Но, несмотря на то, что Олеська всегда стремилась угодить своей маме, разве в силах она была только представить себе тогда, что её судьба может сложиться совсем даже и не героически?.. Да никогда в жизни!.. Ведь с самого раннего детства, едва выбравшись из пелёнок, она твёрдо знала, что её ждут великие свершения!..
   И, поскольку на определённом этапе Олеськина воровская карьера уже потерпела сокрушительное фиаско, то стоит ли удивляться тому, что, рано или поздно, её устремления повернулись на сто восемьдесят градусов?..
   В пятом классе, посмотрев в очередной раз фильм "Место встречи изменить нельзя", Олеська, наконец-то, решила, что окончательно определилась с выбором своей будущей профессии. Она поняла, что её судьба - работа в милиции. Причём, не где-нибудь, а непременно в знаменитом уголовном розыске. Она станет величайшим сыщиком со времён Жеглова и Шарапова, и весь уголовный мир будет дрожать от ужаса при одном упоминании её славного имени!..
   И, что самое забавное, но под её влиянием в милицию после окончания школы решил махнуть весь её класс. Видимо, даже в том возрасте она уже обладала воистину колоссальным даром убеждения. Причём, весьма немаловажным было то, что она никого при этом не уговаривала. Она просто объявила однажды во всеуслышание, что после школы пойдёт работать в милицию. И уже через пару дней выяснилось, что вслед за ней туда же отправятся и все остальные.
   А Олеська, признаться честно, была вовсе даже и не против этого. Пусть себе идут!.. Про себя она вполне разумно рассудила, что, чем больше людей ей удастся привлечь на свою сторону, тем меньше, в конечном итоге, будет преступности в нашей стране. Но при этом она никого из своих одноклассников не считала своими соперниками, поскольку заранее искренне была уверена в том, что её высот на избранном поприще всё равно не удастся достичь никому из них.
   Как это, опять же, ни странно, но, под Олеськиным пагубным влиянием, все девочки в их классе разбились на две противоборствующие группировки, намеревавшиеся, похоже, враждовать и в недалёком будущем, несмотря на общие жизненные цели. В первой такой группировке негласным лидером была, разумеется, сама Олеська. К ней почему-то примкнули давно уже известные ей своей верностью, преданностью и порядочностью Ира Лебедева и Катя Торкачёва. Признаться честно, потом Олеська долгое время пребывала в недоумении по поводу того, что у неё с этими девочками могло быть общего, и как они с ними вообще сумели найти хоть какие-то точки соприкосновения?.. Марина Четвертная, - что, разумеется, вовсе даже и не должно было казаться удивительным, - была вожаком их противников, - или соперников, так было бы правильнее их называть. Ведь дело-то у них, вроде как, было общее.
   Конечно, члены Олеськиной команды на все сто процентов были уверены в том, что никого из той группы уж точно в милицию не возьмут. Зачем правоохранительным органам такие, как склонная к воровству Марина Четвертная и её соратники?.. Тогда как их маленькая группа непременно станет грозой всего преступного мира!..
   На почве всеобщей любви к защите правопорядка они подружились с десятиклассницей, известной на всю школу тем же самым. Вера Голованова была уже взрослой серьёзной девочкой, твёрдо знающей, чего конкретно она хочет от жизни, и готовой добиваться этого любыми путями. Её отец, капитан милиции, несколько лет назад погиб от рук бандитов, и Вера уверяла, что знает, кто это сделал, и пойдёт по стопам отца ради того, чтобы наказать виновных.
   Это было, конечно же, более, чем странно, но Олеська обрела в лице взрослой десятиклассницы Веры воистину родственную душу. Девочки из её команды часто собирались у Веры дома, несмотря на явное недовольство её сестры, которая всеми силами демонстрировала, что им здесь делать нечего. Но Вера со своей сестрой Любой почему-то не особенно ладили, - несмотря на то, что они были близнецами, и внешне их отличить друг от друга было практически невозможно, - и поэтому её гостей не слишком тревожило это её неудовольствие. Честно говоря, им было вообще плевать на Любу, каждый раз демонстративно уходившую в другую комнату при их появлении.
   Олеся с Верой вели долгие задушевные беседы, - как равные. Остальные девочки, которые по уровню развития были, очевидно, гораздо ниже их, - да и по возрасту, соответственно, тоже, - ничего из этих их странных разговоров не извлекали и никак не могли уразуметь, почему это Олеська так тянется к Вере, - да ещё и их за собой тащит. В принципе, они все были не против дружбы с более взрослой девочкой, но им пока ещё слишком трудно было понять её чересчур серьёзные стремления, - а вот Олеськины тайные и сокровенные мечты как раз превосходно им соответствовали.
   Именно Олеська как-то однажды случайно узнала о том, что Веркин дядя - брат её погибшего отца - тоже милиционер. И именно ей тут же пришла в голову мысль познакомиться с настоящим, всамделишным, - а не киношным, - работником милиции и расспросить о его такой сложной и ответственной профессии. И это стало для неё в буквальном смысле слова навязчивой идеей.
   Остальные девочки тоже с радостью ухватились за эту мысль, но, правда, без Олеськиного сумасшедшего энтузиазма. И Вера, прочувствовавшая их настроение, пообещала помочь.
   К сожалению, именно последующие события наглядно доказали Олеське, что некоторые мечты, сбываясь, приносят с собой одно лишь разочарование...
   В этом году перед зимними каникулами их классный руководитель Ирина Дмитриевна впервые позволила им устроить нечто вроде вечеринки. На следующий день Олеська, Ира и Катя должны были уехать в зимний лагерь. И надо же было такому случиться, что в самый разгар такой долгожданной вечеринки в дверь класса постучалась Вера и попросила Олеську выйти.
   Она предложила ей следовать за ней, пока ничего не объясняя, и лишь обронила мимоходом, что её ожидает сюрприз.
   Да, уж это действительно был всем сюрпризам сюрприз!.. На первом этаже, около гардероба, при полной парадной форме, Олеську ожидал полковник милиции - Веркин дядя.
   Правда, разговор у Олеськи с ним, к сожалению, получился совершенно не такой, на какой она рассчитывала. Ведь она-то, по простоте душевной, ожидала, что дядя Валера поведает ей о романтике борьбы с преступностью и одобрит её такой весьма оригинальный и весьма экстравагантный выбор жизненного пути. И он действительно рассказал. О проблемах, трудностях и невзгодах, о десятках дел, которые приходится расследовать одновременно, об опасностях и неудачах, поскольку на самом деле справиться с разгулом преступности милиционерам удаётся только лишь в кино. В реальной жизни всё обстоит совсем не так чудесно и захватывающе, и дядя Валера вовсе не одобрял Олеськины намеренья, а, скорее, наоборот, всячески давал понять, что ей следует подумать о другой карьере. А самое главное, он поведал ей одну вещь, расстроившую её чуть ли не до слёз. Он сказал, что женщин в уголовный розыск не принимают, поскольку там работают одни мужчины. И он даже и не пытался скрывать, что это, на его взгляд, совершенно правильно.
   Но, несмотря на подобные заверения полковника милиции, Олеськины честолюбивые планы ничуть не изменились. И она тут же решила, что именно она и станет первой женщиной, которая всё-таки будет работать в уголовном розыске.
   Они проговорили с ним почти два часа. И всё это время Олеське не давала покоя одна только мысль: она безумно переживала из-за своих подруг. Она заранее прекрасно понимала, что они очень сильно обидятся на неё за то, что Вера почему-то не пригласила на эту встречу и их тоже. К сожалению, вся эта ситуация была настолько щекотливой, что ей попросту неудобно было теперь просить Веру сходить за ними. Олеська так и не поняла тогда, почему Верка так сплоховала.
   На прощание дядя Валера дал ей "Справочник милиционера", строго-настрого запретив хоть кому-то его показывать, и уж, тем более, ни в коем случае никому не рассказывать о том, кто ей его дал. Эту книжку на протяжении последующих нескольких недель Олеська берегла, как зеницу ока. Девчонки действительно очень серьёзно обиделись на неё за то, что их не пригласили на эту встречу, и потребовалась пара дней, чтобы они полностью смогли её простить. В лагере, куда они уехали на следующий день, они все вместе записались в один отряд. Вели они себя там очень странно и замкнуто; с другими девочками практически не общались, на их глупые вопросы не отвечали и всё своё свободное время посвящали изучению этого справочника.
   На второй день лагерной смены у Олеси появилось не совсем безосновательное ощущение, что кто-то из ребят, видимо, заметивших эту книжку мельком, желает её украсть. С тех пор она не расставалась с ней ни днём, ни ночью. Олеська чувствовала себя ответственной за сохранность этой ценной вещи и не могла даже в мыслях допустить, чтобы с ней хоть что-то случилось. Ире и Кате было, разумеется, гораздо легче. Конечно, они тоже в меру сил помогали Олеське охранять книгу, но они относились к этому совсем не так трепетно, как она.
   Честно говоря, потом, с грустью вспоминая эту их весьма странную дружбу, Олеся никогда так и не смогла понять, что вообще связывало её с этими девочками. Со стороны казалось, - и не без оснований, - что у них просто не может быть ничего общего. Однако, - поди-ка ты!.. - они подружились, да ещё так крепко, что не побоялись настроить против себя весь окружающий мир. Гораздо позже Олеська осознавала, что они все трое были довольно-таки мрачноватой компанией, на которую все окружающие косились с раздражением и неодобрением. В классе они открыто противопоставили себя всем, хотя, в принципе, глядя правде в глаза, в этом совершенно не было никакой необходимости. Тем более, что все остальные ребята тоже заразились Олеськиной мечтой о милиции, - то есть, были, вроде как, их единомышленниками, а никак не врагами. И им всем, наоборот, следовало бы объединиться с ними, подружиться, - ведь у них всех в действительности были совершенно одинаковые цели и стремления. Но не тут-то было!.. Даже в своих одноклассниках они почему-то увидели смертных врагов, - не больше, не меньше, - и никак не желали даже попытаться найти с ними общий язык.
   В лагере повторилась та же самая история. Их терпеть не мог весь отряд во главе с вожатым. Олеська в определённой степени переживала из-за этого, но, признаться, не слишком сильно. Ведь рядом были они, её верные боевые подруги, которым она доверяла, как самой себе. Она твёрдо знала, что они никогда её не подведут, и поэтому осуждение всех остальных для неё ровным счётом ничего не значило.
   Лагерная смена закончилась. Они все вернулись домой. В школе началась третья четверть. И в один из первых же дней этого второго полугодия Олеська поссорилась со своими верными боевыми подругами.
   Откровенно говоря, это даже и ссорой-то назвать было нельзя. Просто Олеся что-то не поделила с Катей Торкачёвой, - причём, их размолвка произошла из-за какой-то мелочи, не заслуживающей особого внимания. Ира Лебедева, по своей извечной привычке, не стала вмешиваться и открыто принимать чью-либо сторону. Но, когда на следующий день Олеська пришла в школу, оказалось, что её верные боевые подруги, за которыми она была готова идти и в огонь, и в воду, уже успели примкнуть к куда более дружелюбной компании Марины Четвертной, с радостью открывшей им объятия. А Олеська в очередной раз осталась в гордом одиночестве, под градом насмешек и издёвок.
   К счастью для неё самой, к одиннадцати годам у неё давно уже выработался иммунитет к любым оскорблениям подобного рода. В ответ на их многочисленные насмешки Олеська лишь гордо расправляла плечи и вскидывала свой упрямый подбородок ещё выше, никак не показывая, что они достигают цели. И, хотя одноклассники интуитивно и догадывались, что она далеко не так бесчувственна, как пытается это изобразить, Олеська ни разу не дала им реального повода удостовериться в этом. Ну, а поскольку довольно бессмысленно смеяться над человеком, который на это совершенно никак не реагирует, то, некоторое время спустя, её оставили в покое.
   Справиться с внезапно навалившимся на неё одиночеством оказалось гораздо труднее.
   Нет, нельзя было сказать, что Олеська превратилась в парию, с которой никто не желал знаться. Помимо закадычных подруг Марины Четвертной и примкнувших к ним теперь Кати и Иры, в их классе было ещё немало девочек, не относящихся, вроде бы, явно, ни к той, ни к другой компании. И Олеська, конечно же, могла общаться с ними, сколько ей было угодно, но это было уже сосем не то... И она ужасно страдала из-за этого своего вынужденного одиночества...
   Впрочем, Олеська заранее знала, что особенно мучительными будут только лишь первые две-три недели. А потом все привыкнут к сложившейся ситуации, и жизнь опять войдёт в свою колею. Даже она сама, что самое главное, скоро привыкнет и перестанет придавать случившемуся такое серьёзное значение. Большую часть своей недолгой пока ещё жизни Олеська была одинока и никогда не видела в этом ничего особенного. Просто за последнюю пару месяцев она уже слишком привыкла к своим подругам, и потерять их теперь вот так, в одночасье, было особенно мучительно.
   Но, как выяснилось чуть позже, это было ещё не самое страшное. На урода все невзгоды, как говорится, - а Олеська в данном конкретном случае оказалась тем самым пресловутым уродом из поговорки.
   В один из первых же учебных дней Вера передала Олеське записку с просьбой срочно вернуть ей справочник. И после уроков Олеся, сломя голову, помчалась к ней домой, чтобы отдать книгу. Вера не стала объяснять ей, чем вызвана такая спешка, - просто поблагодарила за оперативность, и на этом они расстались.
   Вера по-прежнему часто приходила на переменах, но теперь она всё время проводила с компанией Марины Четвертной и с другими девочками, а с Олеськой лишь здоровалась мимоходом. И это было по-настоящему обидно. После той близости, которая возникла у неё с этой девушкой в конце предыдущей четверти, после знакомства с её дядей и вообще после всего того, что их связывало, Олеська чувствовала себя преданной. Получалось так, что от неё отвернулись не только её подруги, но и Вера, которая почему-то встала на их сторону в этой размолвке. Ведь с остальными девочками она по-прежнему продолжал довольно оживлённо общаться, и лишь Олесю словно совсем и не замечала.
   Всё это было странно и совершенно не понятно. И Олеська терзалась днём и ночью, пытаясь понять причины такого внезапного охлаждения со стороны её старшей подруги. А кроме того, она попросту ревновала, - и ревновала безумно. Второй раз в жизни ей выпало на долю испытать это ужасное чувство, и сейчас оно буквально сводило её с ума.
   Олеська не могла спать по ночам. В своих ночных кошмарах она изобретала безумные планы мести, - один круче другого. Причём, она вовсе даже не горела желанием отомстить Вере каким-нибудь обычным способом, причинив ей заведомое зло, - вовсе нет!.. Олеськин разум был гораздо более изощрённым, и она мечтала о другом.
   Например, больше всех остальных ей нравился следующий сюжет. Они все вырастают и действительно становятся милиционерами. И тут Олеся случайно узнаёт о том, что на Веру готовится покушение. Времени кого-либо предупреждать и звать на помощь уже нет... И Олеська, не думая о себе, бросается к Вере и ценой своей жизни вырывает её из лап бандитов...
   Рыдающая, преисполненная самого искреннего отчаянья Вера склоняется над окровавленным телом своей бывшей подружки, и та, с трудом открыв уже не зрячие глаза, шепчет неповинующимися губами:
   - Это - моя месть тебе... За то, что ты тогда меня предала...
   И испускает дух...
   А Вера в забытье падает на её бездыханное тело, проклиная себя и понимая, что ни вернуть, ни исправить уже ничего нельзя...
   Занавес падает. Финита ля комедиа.
   Несколько лет спустя, став старше и, вне сякого сомнения, гораздо умнее, - а самое главное, к тому времени Олеськины взгляды на жизнь претерпели весьма существенные изменения, - она будет вспоминать обо всём об этом с леденящим душу ужасом. И ей действительно непросто будет осознавать, какой странной и в чём-то даже не совсем нормальной девочкой она была. Но всё это действительно когда-то имело место в её жизни. Из песни слов не выкинешь. И прошлое, как известно, изменить уже невозможно...
   Короче, обиженная Веркиным "предательством", и, что было даже ещё гораздо более болезненным для неё, до глубины души оскорблённая тем, что при этом Вера по-прежнему продолжает "брататься" с её врагами, Олеська решилась на очередной довольно-таки дикий поступок. В один из дней, проходя мимо бывшей подруги с необычайно гордым видом, - только что прозвенел звонок на очередной урок, - Олеська всунула ей в руку записку и, не оглядываясь, с достоинством удалилась. По крайней мере, ей искренне хотелось верить в то, что у неё это получилось именно так, как она задумала, а не иначе.
   В записке были глупейшие, - уж потом-то Олеська это поняла!.. - стихи её собственного сочинения:
   "Предаёшь человека - знай:
   Он тебе ничего не простит!
   Я клянусь, я за всё отомщу!
   Месть на месте не устоит!
   Верка, - писала Олеська дальше, - ты - предатель! Я тебе за всё отомщу!"
   Получилось, глядя правде в глаза, не слишком оригинально и попросту достаточно глупо. Но эта записка лучше всяких слов доказывала, какая полнейшая бессмыслица таилась в её пока ещё совершенно неразумной голове.
   На следующей перемене Верка уже ждала её около класса. Признаться честно, именно этого Олеська от неё и ожидала. И она не сомневалась в том, что Верка сейчас громогласно раскается в своём поведении в эти последние недели и попросит прощения за свою "подлость". А Олеська, посопротивлявшись немного для вида, всё же соизволит милостиво простить её. И между ними снова воцарится полнейшая идиллия...
   Но, увы, её радужным мечтам не суждено было сбыться. Всё произошло совершенно иначе. И так, как Олеське даже в самом страшном сне не могло привидеться...
   Безапелляционно чуть ли не за шкирку оттащив девочку в сторону, Верка выдала ей по полной программе.
   - Я прочитала твою записку! - заявила она. - И вот, что я хочу тебе сказать!.. Я не понимаю, в чём конкретно ты меня обвиняешь? Я тебя не предавала! Если из нас двоих кто и есть настоящий предатель, то это как раз ты!
   - Что?! - воскликнула Олеська, совершенно ошалевшая от этих её слов.
   - Да, ты! - с нажимом сурово повторила Вера. Она выглядела строгой и принципиальной, - прямо как учительница, каковой она, кстати, и станет в недалёком будущем, несмотря на все свои нынешние амбиции. И это была совсем не та Вера, которую Олеська знала и любила. Это был какой-то совершенно другой - чужой - человек. И он в чём-то её обвинял. Только вот Олеська никак не могла понять, в чём именно?..
   - Я никак не думала, что ты окажешься на это способной! - продолжала свою обвинительную речь Вера. - Дядя Валера тоже не ожидал этого от тебя! Ты ему тогда очень понравилась, и он сказал, что ты - стоящая девчонка! А теперь он только и повторяет: "Как она могла так поступить?.."
   Олеська подняла на Веру изумлённые, наполненные искренним недоумение глаза. На самом деле за ней не наблюдалось пока ещё ровным счётом никаких особых явных грехов, поэтому она и не побоялась это сделать. Но, - разрази её гром, - она совершенно не понимала, о чём сейчас толкует Верка?.. И при чём здесь вообще её дядя Валера?.. Он-то с какого боку-припёку оказался втянутым в эту историю?.. Ведь их запутавшиеся отношения с Верой - только их личное дело, и с какой стати в них будут вмешиваться ещё и её родственники?..
   - Я не понимаю...- пробормотала Олеська в полнейшем замешательстве.
   - А что тут понимать-то?.. - осуждающе сдвинула светлые брови Вера. - Как ты могла?! Дядя Валера просил тебя никому не рассказывать о справочнике! Он специально тебя предупредил! А ты рассказала, и теперь у него из-за этого проблемы на работе!
   Олеськины глаза, наверное, расширились от ужаса, - какого-то непостижимого, дикого, необузданного, почти животного ужаса, который постепенно охватывал всё её существо, останавливая сердце и подгибая дрожащие коленки. И она была сейчас настолько им парализована, что не в силах была даже вымолвить ни слова в своё оправдание.
   - Как ты могла, Олеся? - строго продолжала отчитывать её Вера. На её лице не было ни капли мягкости, жалости или сочувствия к почти пришибленному состоянию стоящей перед ней девочки. - Ну, ладно, я - это я!.. И я как-нибудь переживу всё это! Но такой человек из-за тебя пострадал!.. Это не я, - это ты - самый настоящий предатель! Я от тебя такого не ожидала!
   - Но я никому не рассказывала!.. - беспомощно пролепетала Олеська. - Вера, я никому не рассказывала!.. Только Ире и Кате, - но ведь насчёт них мы с вами договорились сразу!..
   - Я точно знала, что это ты проболталась! - безапелляционно прервала Верка её слабое бормотание. - У меня есть свидетель! Есть человек, который всё слышал! И это он мне сказал! Потому что я сама никогда не подумала бы на тебя!
   - Кто этот человек? - с трудом выдавила из себя Олеська.
   - Этого я не могу тебе сказать! - отрезала Вера. - Я ему обещала! А я, в отличие от тебя, умею держать своё слово! - Эх, ты!.. - презрительно скривилась она. - Изображаешь из себя такую честную и принципиальную, что даже я тебе поверила, - а на самом деле!.. Я так жалею теперь о том, что познакомила тебя с дядей Валерой!.. Если бы ты только знала, что это за человек!.. И вот этого человека ты так подвела!.. И я сама чувствую себя виноватой перед ним, потому что это я познакомила его с тобой и тем самым помогла тебе его подставить!
   Тяжесть этих страшных обвинений была настолько велика, что Олеська не находила в себе сил даже попытаться оправдаться. Она была сейчас не просто в шоке, - она находилась в жутком полуобморочном состоянии, глядя на всё это откуда-то со стороны. И она видела буквально сжавшуюся от ужаса и страха одиннадцатилетнюю девчонку, припёртую к стенке в прямом и переносном смысле, и почти потерявшую дар речи от всех этих ужасных и несправедливых обвинений, обрушившихся на неё. И при этом всё ещё не сдающуюся в душе и готовую защищаться до полной потери сознания. А рядом с ней стояла взрослая шестнадцатилетняя девушка, с неприступным и гордым видом отчитывающая её за преступление, которого она не совершала, и даже и не догадываясь при этом, что каждое её слово - это гвоздь в крышку гроба, в который отныне предстояло забиться несчастной мнимой предательнице. Потому что в те ужасные мгновения Олеська на все сто процентов была уверена в том, что попросту не переживёт этого позора.
   Олеське доводилось читать книги о людях, которых несправедливо обвиняли в страшных грехах по лживому доносу, и в душе она всегда сочувствовала им и переживала за них. И вот теперь она оказалась на их месте. Но, если в старых добрых книгах всё обычно заканчивалось хорошо, и герою всеми правдами и неправдами удавалось доказать свою невиновность, то Олеська уже сейчас твёрдо знала, то это не её случай. Она уже сейчас заранее и на все сто процентов была уверена в том, что ей никогда не удастся отмыться от всей этой грязи и доказать, что она не совершала на самом деле того страшного предательства, в котором её ошибочно обвинили. Потому что существовало только её слово против слова того, кто её оклеветал. И Вера давно уже решила для самой себя, кому из них следует верить.
   И Олеська тогда даже и не пыталась оправдываться и что-то доказывать, потому что считала, что это сейчас совершенно бессмысленно и бесполезно. Она лишь нашла в себе силы снова спросить:
   - Кто тебе сказал, что это я?
   - Господи, да какое это теперь имеет значение!.. - устало отмахнулась Вера, естественно, не понимая, насколько это на самом деле может быть важным. - Что сделано, то сделано!.. Слава Богу, что всё это закончилось более или менее нормально! Могло бы быть и хуже!.. Ладно, иди на урок! Сейчас уже звонок прозвенит!
   Олеська могла бы сказать ей, что в действительности всё это имеет огромное значение, - и даже теперь. Потому что она точно знала: именно тот человек, который обвинил во всём её, и был на самом деле тем самым предателем. Олеська даже, разумеется, догадывалась о том, кто это может быть, потому что, к счастью, вариантов было не так уж и много. Ира или Катя... Только они были в курсе Олеськиного знакомства с Веркиным дядей. А если уж рассуждать логически, то Иру тоже можно было смело исключить из этого списка подозреваемых. Она была девочкой суровой, сухой, неэмоциональной и бесчувственной, но, в то же время, зная её достаточно хорошо, Олеська не считала её способной на столь явную подлость. Значит, оставалась только одна Катя. И на неё это было как раз очень даже похоже. И Олеська даже и не сомневалась в том, что она вполне могла сама кому-нибудь разболтать эту их тайну, а потом запросто и с лёгким сердцем обвинить во всём свою бывшую подругу...
   Но Олеська слишком хорошо понимала, что ей никогда не удастся доказать это...
   Последующие несколько дней были попросту вычеркнуты из Олеськиной жизни и стёрты из памяти. Она была настолько подавлена тяжестью этих выдвинутых против неё обвинений, что совершенно не реагировала на то, что творится вокруг. И больше всего Олеську в этой ситуации убивало осознание, что она не может ни с кем поделиться своей бедой. Но, - что делать!.. - подруг у неё больше не было, - да у неё и никогда-то их не было, и теперь она очень чётко это осознавала, - а рассказать о случившемся маме означало напугать и огорчить ещё и её... Тем более, что мама изначально была категорически против и Олеськиного увлечения милицией, и её дружбы со странной и непонятной старшеклассницей, против которой мама почему-то с самого начала была настроена резко отрицательно. И Олеське казалось, что, узнав о том, в какую страшную ситуацию попала её дочь, мама будет страдать и мучиться вместе с ней. И, поскольку она всегда была для неё единственным близким человеком, Олеська не желала, чтобы любимая мама лишний раз терзалась по вине своей непутной дочери, из непослушания совершившей такую страшную ошибку.
   Итак, ей суждено было одной нести этот слишком тяжёлый для неё крест. И ничто в целом мире не могло облегчить её страдания...
   Тогда Олеська совершенно искренне полагала, что будет терзаться и мучиться всю свою оставшуюся жизнь, не в силах забыть Веркины слова и успокоиться. Она твёрдо знала, что это несправедливое обвинение не даст ей покоя даже на смертном одре, поскольку, по её понятиям, воспоминания именно о таких событиях должны были мучить людей и не давать им спокойно уйти в мир иной...
   На протяжении последующих нескольких недель, - и даже месяцев, - Олеська вела про себя многочасовые мысленные беседы с Веркой. И ей всегда удавалось привести в них настолько неоспоримые доказательства своей невиновности, что даже у Веры больше не оставалось никаких сомнений в том, что она не права. В этих мысленных разговорах Олеська умудрялась полностью оправдаться перед ней и даже выслушать её мольбы о прощении, а также вывести на чистую воду истинного виновника происшедшего и подвергнуть его совершенно заслуженному наказанию.
   Но это были всего лишь мечты. На самом деле она не могла осмелиться даже просто подойти к девушке, бросившей ей в лицо такие ужасные обвинения; она не в силах была решиться даже просто поздороваться с ней, - не говоря уж ни о чём другом...
   Но время шло. И понемногу все эти жуткие мысли как-то незаметно перестали терзать Олеськину слишком уж впечатлительную душу. Она смогла это пережить. И она даже сумела забыть обо всём. Ну, или почти обо всём...
   Лишь три года спустя, повзрослев, поумнев, без сомнения, и научившись гораздо лучше владеть собой и своими чувствами, Олеся узнала через общих знакомых телефон Веры Головановой и решилась ей позвонить. Она вполне могла бы и не делать этого. Та история давно уже канула в Лету, и Олеся была уверена, что о ней давно все позабыли, включая и саму Веру. И даже она сама к тому времени давно уже не вспоминала об этом случае. И всё-таки те воспоминания, которые всё ещё оставались у неё, по-прежнему причиняли ей боль. Тихую, нудную и уже вполне привычную. И для того, чтобы избавиться от неё раз и навсегда, а также затем, чтобы окончательно похоронить все эти неприятные воспоминания и оставить их в далёком прошлом, Олесе всё-таки необходимо было объясниться с непосредственной виновницей её былых терзаний.
   - Здравствуйте! - спокойно сказала она, когда на том конце провода сняли трубку. Ведь она, в конце концов, давно уже не была той слишком впечатлительной вспыльчивой девчонкой, совершенно не умеющей держать себя в руках. По крайней мере, ей искренне хотелось так думать. - Позовите, пожалуйста, Веру! - попросила она свою невидимую собеседницу.
   - Это я, - ответила та, явно не догадываясь, кто может ей сейчас звонить.
   - Вера, это Олеся Комарова, - представилась Олеська. - Помнишь меня?
   - Да, помню, - отозвалась Вера, и её голос при этом прозвучал несколько удивлённо. Она до сих пор иногда появлялась в школе, хотя давно уже закончила её, - забегала проведать старых друзей, - и иногда даже встречалась там с Олеськой, но та никогда не только не предпринимала никаких попыток помириться с ней, а, напротив, всегда проходила мимо с независимым и гордым видом, не желая даже здороваться. Насколько, правда, могла судить сама Олеся, Вера давно уже не держала на неё зла. Для неё прошлое давно уже осталось в прошлом, и она считала, что вспоминать о нём не стоило. Просто Веру, как потом выяснилось, всегда удивлял тот факт, что Олеська ведёт себя так, словно это сама Вера причинила ей какое-либо зло, а не наоборот.
   И вот теперь этот странный звонок... Она его, разумеется, совершенно не ожидала и не понимала, что этой девочке может быть нужно от неё, - да ещё спустя столько лет...
   - Вера, ты помнишь наш последний разговор? - спокойно проговорила Олеся. - Тогда я не стала ничего доказывать тебе, потому что знала, что ты мне всё равно не поверишь. Но с тех пор прошло уже несколько лет, и ты сама понимаешь, что сейчас для меня уже нет никакого смысла врать тебе! Я никому не рассказывала тогда про этот справочник! Ты обвинила меня несправедливо!
   На этот раз пришла Верина очередь лишиться дара речи. Во-первых, она полагала, что эта давнишняя история давно уже была всеми позабыта и похоронена, и Вера никак не думала, что Олеся может помнить о ней до сих пор и, по всей видимости, всё ещё переживает. А во-вторых, - и Олеся уловила это чисто интуитивно, - но на этот раз Вера сразу же безоговорочно поверила её словам. Потому что действительно не имело никакого смысла звонить спустя столько лет и снова лгать...
   - Олеся, прошло уже столько времени... - растерянно проговорила Вера. - Тогда я была уверена в том, что это ты! Мне сказал об этом один человек, и я считала, что ему можно доверять!
   Даже теперь, спустя столько лет, Олеся не смогла удержаться, чтобы не задать этот мучивший её все эти годы вопрос:
   - Кто этот человек?
   - Ну, какое это теперь уже имеет значение?.. - попыталась отмахнуться от неё Вера.
   - Очень даже большое! - заявила Олеся. - Потому что именно этот человек на самом деле и разболтал всем обо всём, а потом обвинил в этом меня! А ты с готовностью поверила ему, даже ни на миг не допуская мысли о том, что я ни в чём не виновата!
   - Да, наверное, - вынуждена была согласиться с нею Вера. Олеся полагала и даже надеялась на то, что она испытывала сейчас хотя бы лёгкое чувство вины перед ней за свои подозрения, но при этом Вера по-прежнему не понимала, зачем нужно теперь, спустя столько лет, ворошить прошлое. Она ведь попросту не догадывалась о том, как много это для Олеси когда-то значило. А возможно, значит и до сих пор, - ведь не зря же она позвонила ей теперь, спустя столько лет...
   - Ты обвинила во всём меня! - сказала ей Олеся. - Даже и не попыталась разобраться в ситуации, - просто обвинила - и всё, - потому что тебе так было проще! А ты вообще тогда хотя бы на мгновение задумалась о том, что это для меня значило? Да я чуть руки на себя тогда не наложила!.. А ты теперь преспокойно спрашиваешь, какое всё это теперь имеет значение!..
   - Господи, Леся, но ведь я даже и не догадывалась, что для тебя это так серьёзно! - почти испуганно вскричала Вера. Видимо, Олеськин взволнованный голос, - а сдержать свои эмоции ей так и не удалось, несмотря на все старания, - лучше всяких доказательств подтверждал, что она сейчас говорила правду. И Вера, похоже, даже испугалась в какой-то степени, - правда, несколько запоздало, к сожалению. Хотя она по-прежнему не понимала, зачем сейчас вообще нужно говорить об этом?..
   - Для меня это тогда было очень серьёзно! - подтвердила Олеся. - После того, как ты обвинила меня в предательстве, я вообще не знала, как мне жить дальше с этим! Неужели ты тогда не видела, что я за человек? Мне было всего одиннадцать, зато ты-то была уже достаточно взрослой, чтобы научиться разбираться в людях! Неужели тебе не понятно было, что я, скорее, умерла бы, чем предала вас?
   - Леся, ну, я, разумеется, видела, что ты очень принципиальная и порядочная, но мне сказали, что это ты!.. - с тяжёлым вздохом повторила Вера. - И я поверила! У меня просто не было никаких оснований не верить этому человеку! Но, Олеся, я ведь вовсе даже и не собиралась тогда порывать с тобой всякие отношения, как это получилось на деле! Конечно, я обиделась на тебя, но я полагала, что, несмотря ни на что, мы с тобой по-прежнему будем дружить! Ты сама после того разговора начала сторониться меня, и я полагала, что это как раз потому, что ты чувствуешь себя виноватой!
   В ответ Олеська лишь невесело рассмеялась.
   - Я не просто сторонилась тебя, - я тебя тогда смертельно боялась! Боялась опять услышать от тебя подобные обвинения и снова не суметь оправдаться! Но я действительно ни в чём не виновата ни перед тобой, ни перед твоим дядей!
   - Я верю тебе, Леся, но ведь теперь уже ничего не изменишь! - снова вздохнула Вера, и Олеська неожиданно поняла, что она права. Действительно, прошло уже слишком много времени, и теперь все её слова уже ничего особого не значили. Даже для самой Олеськи на самом деле это давно уже потеряло к тому времени всякий смысл, и не понятно было, чего она вообще конкретно рассчитывала добиться этим своим звонком?..
   Всё попросту прошло. И Олеся, наконец, поняла это, признала и могла теперь оставить в прошлом.
   - Ладно, - чуть подумав, обронила она. Теперь ей уже не терпелось закончить этот разговор и повесить трубку. - В принципе, я просто хотела, чтобы ты знала, что я тогда была ни в чём не виновата! Прощай!
   - Леся, подожди!.. - воскликнула вдруг Вера. Насколько Олеся могла судить, она чувствовала себя одновременно и виноватой, и ошарашенной, и даже чем-то слегка напуганной. - Какой у тебя телефон? Давай как-нибудь встретимся с тобой и поговорим по-человечески!
   - Нет! - решительно оборвала её Олеся. Когда-то общение с Верой так много значило для неё, но не сейчас. Было уже слишком поздно. И она не желала больше ни встречаться с ней, ни разговаривать, ни даже вообще ещё когда-нибудь в жизни слышать о ней. Теперь, когда ей удалось, наконец-то, похоронить всю эту историю в своей душе, её детская дружба с Верой умерла вместе с ней.
   - Прощай! - холодно обронила Олеся и повесила трубку.
   На этот раз всё действительно закончилось.
   И Олеся больше никогда об этом не вспоминала.
  

Глава 5. Первые любовные разочарования.

   В Олеськином классе была одна девочка, - её звали Даша, - которая ей всегда очень нравилась. Она даже и сама не смогла бы толком объяснить, чем именно, но только всегда, на протяжении всех лет учёбы, ей очень хотелось бы с ней подружиться. Хотя причину этого, хоть убей, понять было невозможно.
   Даша была очень тихая, скромная и какая-то совершенно незаметная, - как серая мышка. В общем, полная противоположность Олеське, довольно-таки яркой и заводной, с её совершенно неукротимым неуправляемым вспыльчивым характером. В классе у Даши не было ни друзей, ни врагов, - сверстники её, честно говоря, просто не замечали. Сама она никогда не высовывалась и не привлекала к себе внимания, поэтому её никогда не обижали. В общем, создавалось впечатление, что она есть, - и, в то же время, её, вроде как, и нет.
   У Олеси с Дашей были хорошие ровные отношения, - какие ей, впрочем, удавалось поддерживать почти со всеми своими одноклассниками, за совсем небольшим исключением. Но сойтись с этой девочкой поближе и подружиться с ней Олеське, несмотря на все её старания, никак не удавалось.
   Правда, в пятом классе у неё, вроде как, появился шанс сблизиться с Дашей. Они обе поехали в санаторий и совершенно случайно оказались в одном отряде. Нельзя сказать, что у них тут же обнаружились какие-то общие интересы, но они много времени проводили вместе и сразу же нашли общий язык. Этому поспособствовало ещё и то, что Олеська как раз приходила в себя после ссоры с Катей и Ирой, - и весьма болезненной для неё историей с Верой. Но в санатории Олеся пробыла всего неделю. Ей там очень сильно не понравилось, - она вообще была не лагерным ребёнком и не любила куда-нибудь уезжать из дома. Не спасло положение даже то, что Олеся отправилась в этот санаторий посреди учебного года и таким образом должна была пропустить целый месяц занятий в школе, давно уже ставшей для неё ненавистной.
   Но всё оказалось бесполезно. Приехавшая через неделю проведать Олесю мама застала её сидящей на уже собранном и упакованном чемодане, готовую немедленно возвратиться в лоно семьи.
   Через положенный срок из санатория вернулась и Даша. Но, увы, несмотря на то, что целую неделю они были практически неразлучны, в школе они вновь отдалились друг от друга.
   Летом Олеся снова поддалась на уговоры мамы, не желавшей, чтобы дочь провела всё лето, лёжа с книгой на диване, - почему-то её всегда это ужасно раздражало, - и отправилась в лагерь. И так получилось, - снова благодаря чистой случайности, - что они вновь оказались в одном отряде с Дашей. Это была единственная лагерная смена за всю Олеськину жизнь, которую она отбыла до самого конца, - и, наверное, отчасти именно благодаря дружбе с Дашей. Как это ни странно, но при ближайшем знакомстве у девочек оказалось так много общего, что они просто не могли не подружиться. И Олеська не сомневалась, что на этот раз их отношения не прервутся с возвращением домой.
   Правда, уже имея достаточно печальный опыт дружбы со сверстниками, Олеська больше не поддавалась чувствам. Да, ей нравилось общаться с Дашей, и она хотела бы продолжать дружить с ней и дальше, в школе, но она больше вовсе не тешила себя несбыточными иллюзиями по поводу того, то это будет верная дружба на всю жизнь. В её прошлом было слишком много болезненных разочарований, связанных с такими вот верными подругами, на которых Олеська ошибочно возлагала слишком большие надежды. И она очень хорошо помнила, как это больно, когда тебя предают. И попросту не готова была ещё раз позволить себе сблизиться с другим человеком настолько, чтобы он действительно стал что-то значить для неё.
   Возможно, именно из-за этого Олеськиного слишком уж рассудочного отношения у них с Дашей так и не получилось прочной дружбы. Вернувшись в город, они с ней почему-то даже и не попытались продолжить общение. Словно и не было тех недель в лагере, когда они были практически неразлучны.
   Так что, к сожалению, несмотря на горячее желание, Олеське так и не удалось в очередной раз обрести в лице Даши подругу. Но зато на этот раз она сумела избежать лишней боли и разочарования. А это было для неё на тот момент, пожалуй, даже гораздо важнее, потому то, несмотря на её неполные пока что двенадцать лет, она была уже достаточно разочарована жизнью. И теперь она искренне была уверена в том, что люди напрочь лишены честности и порядочности, и поэтому любая духовная или физическая близость с ними таит в себе только боль и обиду.
   К сожалению, вся её дальнейшая жизнь будет только подтверждать собой эти вынесенные ею из детства печальные аксиомы.
   Правда, дружба с Дашей оказалась не совсем бесплодной для Олеськи. Дело в том, что её родители буквально несколько месяцев назад завели ей щенка. И Даша всю смену взахлёб рассказывала только о том, какой он замечательный, и как это вообще здорово - иметь собаку.
   Олеся слушала её очень внимательно. О животных она никогда даже и не мечтала, прежде всего, потому, что всегда почему-то была искренне уверена в одном: родители никогда не позволят ей никого завести. Но Дашины рассказы были такими захватывающими, что Олеська, поначалу лишь по-доброму завидовавшая подруге, через несколько дней обрела твёрдую уверенность в том, что ей тоже просто жизненно необходима собака.
   За пару недель она перечитала всё, что смогла найти в лагерной библиотеке о четвероногих друзьях человека, и даже сама поразилась тому, как это ей до сих пор не приходило в голову попросить родителей завести ей щенка. Теперь ей уже казалось, что жить без собаки в доме просто невозможно, и она была преисполнена решимости в самое ближайшее время исправить эту оплошность.
   Приехавшую в посетительный день маму ждал сюрприз. У Олеськи было достаточно времени, и она успела подготовить весьма поучительную лекцию о пользе приобретения для неё четвероногого друга. Мама, видимо, была настолько ошарашена Олеськиным напором, что даже не отказала ей сразу же и наотрез. Вместо этого она пообещала подумать. Олеська же, в свою очередь, тоже пообещала ей, что подготовится, как следует, к появлению щенка в доме, тщательно проштудирует всю доступную литературу, чтобы с самого начала знать, как нужно обращаться с собакой, и посвятит ему всю свою дальнейшую жизнь.
   Возможно, мама всерьёз надеялась, что со временем Олеська охладеет к этой идее или даже попросту передумает, поэтому и не воспротивилась сразу же такому, наверняка, на её взгляд, абсурдному желанию дочери. А потом было уже слишком поздно. Олеська подошла к этому вопросу настолько серьёзно, что даже мама, - и та не смогла остаться в стороне. И, почувствовав твёрдое намеренье дочери, во что бы то ни стало, превратиться в заядлого собаковода, мама решила действительно пойти ей навстречу, поскольку догадывалась, как одиноко ей жить в этом мире. А Олеська с самого начала пыталась её уверить, будто бы существует вероятность того, что с приобретением щенка вся её жизнь в корне изменится, поскольку у неё должен был существенно расшириться круг знакомых, объединённых одним общим увлечением. И она искренне надеялась найти среди них новых друзей.
   Мама, видя упорство дочери в достижении намеченной цели, даже подключила к этому делу всех своих знакомых. Она посоветовалась со всеми, кто имел хоть какое-то отношение к животным, и выяснила, что брать щенка лучше всего не из осеннего, а из весеннего помёта. Такие собаки обычно бывают крепче и вырастают более здоровыми, поскольку первые месяцы их жизни выпадают на лето. Весенние щенки реже страдают от рахита, получают больше витаминов, да и вообще гораздо легче растут, чем осенние. Это подтверждали все знакомые мамы единогласно, и Олеська, несмотря на то, что ждать обещанного подарка необходимо было ещё почти целый год, не могла не согласиться с разумностью этих доводов, и, скрепя сердце, решила немного потерпеть.
   Тем временем начался новый учебный год. Программа одиннадцатилетнего обучения прочно заняла своё место в российских школах, хотя поначалу далеко не все понимали, что конкретно она собой представляет, и зачем вообще нужна. Олеська, кстати, так никогда и не сумела этого понять. Но это уже к делу не относится. Теперь в начальной школе дети учились четыре года, а не три, как это было до сих пор. В результате возникла некоторая несогласованность в итоговом количестве лет обучения. И для того, чтобы хотя бы формально все дети заканчивали именно одиннадцатилетку, было принято решение, что те, кто как бы "отстал", попросту перешагнут через один класс.
   Вот так и получилось, что Олеськины сверстники из пятого класса, минуя шестой, перешли сразу же в седьмой.
   Начало этого учебного года ознаменовалось для Олеськи ужасным событием, которое надолго выбило её из колеи. И это произошло, в первую очередь, потому, что она оказалась к нему попросту не готова.
   К двенадцати годам о взаимоотношениях полов Олеська знала практически всё. Слышала она и о том, что возможно насилие по отношению к женщинам или даже девочкам, и поэтому необходимо быть осмотрительной и проявлять осторожность. Но при этом ей даже и в голову не приходило, что опасность может подстерегать её в стенах родной школы, тем более, что её возраст пока ещё, вроде как, совершенно этому не способствовал.
   Правда, для своих двенадцати лет Олеся была уже довольно развитой девочкой. Её стройной фигурке завидовали многие старшеклассницы, и она чувствовала себя уже очень даже привлекательной девушкой. Правда, мальчики-ровесники почему-то не обращали на неё пока ещё ни малейшего внимания, и это её, разумеется, безумно огорчало. Но Олеська списывала всё на то, что они были пока ещё просто слишком глупы для каких бы то ни было взрослых отношений. Сама же Олеся была уже достаточно разумной, чтобы мечтать о любви и желать её, а та почему-то всё никак не спешила приходить к ней. И Олеся очень страдала из-за этого.
   Но, увы, первым мальчиком, обратившим на неё своё внимание, оказался вовсе не прекрасный принц, о котором грезят, наверное, все девочки, а старшеклассник из неблагополучной семьи с явными криминальными наклонностями. И всё произошло вовсе не так, как она себе это представляла в своих радужных мечтах. Напротив, такое ей могло привидеться только разве что в самом кошмарном сне.
   На этого мальчика Олеська обращала внимание и раньше. Он был чуть постарше и, в принципе, отличался довольно-таки привлекательной внешностью. Но в его взглядах, которые он украдкой бросал на Олесю, было нечто такое, от чего ей становилось очень сильно не по себе. Олеську от них просто в дрожь бросало, - а ведь она была не робкого десятка и всегда умела постоять за себя!.. Но это было сильнее её, и поэтому она всегда инстинктивно старалась держаться от него подальше.
   Но не получилось.
   В самом начале учебного года, буквально в один из первых же дней, случилось так, что учитель математики послала Олесю за журналом в учительскую, которая временно, из-за не законченного ещё ремонта, находилась не на своём привычном месте, а совершенно в другом кабинете. Причём, номер кабинета учительница как-то запамятовала и смогла лишь примерно объяснить его местоположение. Ну, а поскольку здание их школы было довольно-таки большое, новое и современное, то было совсем не удивительно, что нужную дверь Олеся сумела отыскать далеко не сразу. И она ещё должна была поблагодарить забывчивую учительницу хотя бы за то, что та смогла правильно указать этаж, на котором располагался временный кабинет учительской, - иначе, наверное, Олеське так и не удалось бы отыскать его во веки вечные веков.
   Ещё в самом начале своих поисков она натолкнулась на Наташу, которая по какой-то причине опоздала на урок. Расспрашивать её об этих причинах Олеська не стала, потому что попавшаяся ей навстречу одноклассница выглядела очень расстроенной и возбуждённой, а возможно, - как она поняла уже гораздо позже, - попросту напуганной. Но Олеська не придала этому особого значения, - мало ли, что могло её так расстроить!.. С Наташей они давно уже практически не общались, так что вникать в её проблемы Олеська не собиралась. В конце концов, существовала вероятность, что Наташа просто расстроилась из-за своего непреднамеренного опоздания на урок и теперь боялась, что учитель запишет ей замечание в дневник.
   Правда, даже будучи полностью сосредоточенной на поисках нужного кабинета, Олеська всё-таки краем глаза успела уловить, что Наташа выскочила из-за угла как-то слишком уж поспешно, испуганно озираясь по сторонам, и тут же торопливо начала одёргивать на себе одежду. Правда, что именно у неё было там не в порядке, Олеська так и не разглядела, - да она и не особенно старалась. Ей хватало сейчас и своих собственных проблем, потому что, даже заглядывая во все кабинеты подряд, она никак не могла отыскать растворившуюся в воздухе учительскую. Наташа же, увидев Олесю, тут же бросилась к ней, как Олеське почему-то показалось, с радостью и облегчением.
   Но она отметила всё это про себя чисто автоматически и не придала случившемуся особого значения. Смысл происходящего дойдёт до неё гораздо позже.
   - Привет! - воскликнула Наташа. Обычно очень аккуратная, - сегодня она выглядела какой-то потрёпанной, а её голос почему-то звучал несколько испуганно и даже слегка дрожал. - Что ты здесь делаешь?
   - Учительскую ищу, - рассеянно отозвалась Олеся, оглядываясь по сторонам. - Ты случайно не знаешь, в каком она сейчас кабинете?
   - Я слышала, что где-то здесь... - начала было говорить Наташа и вдруг осеклась, так и застыв с открытым ртом, словно кто-то выключил звук. - Ну, ладно, я побежала на урок! - добавила она вдруг совершенно неожиданно и поспешно зашагала прочь, почему-то часто и испуганно оглядываясь.
   Открывая дверь обнаруженного, наконец, с такими трудами кабинета, Олеська, опять-таки краем глаза, успела заметить, как из-за того же самого угла, из-за которого буквально минутой ранее выскочила Наташа, вышел старшеклассник и почему-то остановился.
   Олеся взяла журнал и поспешила на урок. Но тут дорогу ей перегородили. Она удивлённо подняла глаза и увидела того же самого старшеклассника, который сейчас, как-то странно похабно ухмыляясь, стоял у неё на пути.
   Олеся остановилась, по-прежнему недоумённо глядя на парня. Знакомы они с ним не были; правда, она слышала краем уха, что его зовут Сергей Галкин, и что он довольно известный в их школе хулиган, по которому давно уж колония плачет. Он был старше года на два, и Олеся действительно в первый момент совершенно искренне не поняла, что ему от неё надо.
   - Что-то ищешь? - как-то странно озабоченно озираясь по сторонам, спросил её Галкин.
   До сих пор у них никогда не было ни повода, ни возможности общаться, и Олесю, естественно, необычайно удивил его вопрос. Ещё большее недоумение вызвал у неё его какой-то воровской, бегающий взгляд. Но пока Олеся не видела никакой необходимости опасаться его. В конце концов, они с ним находились сейчас в самом центре школы; по обеим сторонам от них были кабинеты, в которых в этот миг шли занятия, и поэтому с ней просто не могло сейчас произойти ничего плохого.
   Конечно, если бы они с ним столкнулись на безлюдной улице в тёмном переулке, Олеська сразу же всё поняла бы. Но в школе, средь бела дня, в самый разгар занятий, среди целой кучи людей, - пусть даже и скрытых от них сейчас закрытыми дверями, но, без сомнения, готовых сразу же прийти на помощь, стоит только позвать!..
   Поэтому Олеся, не подозревая ничего плохого, вежливо ответила:
   - Уже нашла.
   - А что искала? - зачем-то задал новый вопрос Галкин. Олеська уже только потом поняла, что таким образом он нарочно тянул время, пытаясь убедиться, что, кроме них, в огромном коридоре никого больше нет.
   - Учительскую, - отозвалась девочка и решительно шагнула мимо, надеясь, что теперь-то он оставит её в покое и даст пройти.
   Но парень вместо этого уверенно взял её под руку и, как показалось Олеське, слегка подтолкнул её к стене.
   - А теперь ты куда идёшь? - продолжил он свои расспросы, кивая на журнал в её руке. - На урок?
   - Да, - сказала Олеся и снова попыталась пройти мимо.
   Но Галкин, бросив ещё один быстрый взгляд по сторонам, вдруг прижал её к стенке.
   В первый момент Олеська попросту не поняла, что происходит. И только лишь почувствовав его руки, грубо ощупывающие её тело, она испугалась по-настоящему.
   Сердце забилось в груди, как пойманная птичка. Олеська не знала, что делать, и как вообще вести себя в такой ситуации. С одной стороны, он, вроде бы, не делал пока ещё ничего страшного, и поэтому кричать и звать на помощь, как показалось Олеське, было совершенно нелепо. И, что самое главное, безумно стыдно. Она сейчас даже мысли не могла допустить о том, что кто-то может застать её здесь в подобной весьма двусмысленной ситуации, на что, видимо, и рассчитывал Галкин. Но, в то же время, продолжения, естественно, она не желала и боялась, и поэтому прекрасно осознавала, что необходимо немедленно положить этому конец...
   Все эти мысли успели промелькнуть в Олеськиной голове буквально за считанные мгновения, хотя тогда ей казалось, что прошло уже очень много времени. Но на самом деле в действительности весь этот кошмар длился всего лишь несколько секунд. Где-то невдалеке послышался цокот каблучков, - причём, судя по звукам, к ним приближалась взрослая женщина, возможно, учительница, - и Галкин тут же отскочил в сторону и бросился прочь, исподтишка косясь то на свою жертву, то на пустой пока ещё коридор.
   Олеське потребовалась секунда на то, чтобы прийти в себя. Она всё ещё не вполне осознавала, что конкретно с ней произошло, но при этом испытывала самый настоящий ужас. В последующее же мгновение она кинулась навстречу этим приближающимся шагам, - то есть, в сторону, противоположную той, в которой скрылся Галкин.
   Из-за угла действительно вывернула учительница. В первое мгновение Олеська чуть было не бросилась к ней в поисках защиты, но, так и не решившись на это, прошла мимо. Просто в самый последний момент она вдруг осознала, что попросту не сможет найти подходящих слов, чтобы хоть кому-нибудь рассказать о том, что с ней произошло.
   К тому же, эта учительница, проходя мимо Олеськи, бросила на неё такой подозрительный взгляд, словно сразу же догадалась, что девочка занималась здесь чем-то непристойным. И выражение её лица при этом отнюдь не добавило ей оптимизма.
   Окольными путями, шарахаясь от каждого шороха и избегая хоть кому-нибудь попадаться на глаза, Олеська пробралась к своему классу. И, уже в тот самый миг, когда она уже почти поверила в своё чудесное спасение, она снова увидела Галкина. Он поджидал её у самых дверей нужного ей кабинета. От неожиданности и страха у Олеськи даже ноги подкосились. На губах парня снова появилась всё та же самая плотоядная ухмылка, и он опять попытался перегородить ей дорогу. Но, к счастью для Олеськи, вдали снова послышались чьи-то шаги, и Галкина тут же как ветром сдуло.
   Олеся поспешно юркнула в класс, искренне надеясь на то, что подобное происшествие окажется первым и последним в её жизни.
   Вообще-то, она всегда считала себя довольно смелой девушкой, но последующие несколько дней она прожила в постоянном не проходящем страхе. Галкин, которого раньше она видела, разве что, только лишь изредка, да и то мельком, теперь на переменах постоянно крутился где-то поблизости. Он не пытался больше пока подходить к ней, - ведь рядом было слишком много нежелательных свидетелей, - но Олеся чувствовала, что он преследует её и ожидает момента, чтобы снова напасть. И она просто смертельно боялась. И его самого, и его страшной улыбки потенциального насильника, и того, что он сможет сделать ещё, если ему когда-нибудь представиться такой случай.
   А случай ему действительно вскоре представился.
   Правда, к тому времени уже прошло несколько недель, почти изгладивших из Олеськиной памяти первоначальное впечатление и шок, который она при этом испытала. И она уже даже начала понемногу успокаиваться, ошибочно полагая, что ей больше ничего не грозит. А в это время, как оказалось, Галкин был где-то поблизости и терпеливо выжидал...
   Однажды получилось так, что Олеська вместе со своим соседом по парте Димкой осталась после уроков дежурить по классу. У них в школе, - да, наверное, и во многих других школах тоже, - было такое правило: ученики в конце дня должны были сами вымыть пол в своём кабинете. И в тот день настала их очередь. В принципе, в этом не было ничего особенно страшного и занимало, от силы, полчаса времени, - не больше. А кроме того, Олеська прекрасно ладила с Димкой, и, признаться честно, для неё это была единственная возможность хоть немного пообщаться с ним. Потому что никаких других шансов у неё по-прежнему не было.
   Кстати, Олеська так никогда и не поняла, почему. Даже потом, спустя много лет, она всё ещё терялась в догадках по этому поводу и не могла уразуметь, почему из их довольно-таки серьёзной дружбы так ничего и не вышло.
   К тому моменту им обоим уже исполнилось по двенадцать лет. И все эти годы, начиная с самого первого класса, их связывала тайная дружба, которая никак не могла перерасти в явную. Но в этом не было Олеськиной вины. Димка с самого начала очень сильно нравился ей, и она всегда тешила себя надеждой, что, рано или поздно, они начнут с ним встречаться. Более того, самое смешное и нелепое во всей этой ситуации заключалось в том, что Олеська тоже давно нравилась Димке. И она знала об этом совершенно точно, поскольку их мамы работали на одном предприятии, и Димкина мама рассказывала Олеськиной, что её сын давно уже влюблён в свою соседку по парте. При этом женщины очень нравились друг другу; их дети, соответственно, тоже всегда вызывали у них обеих симпатию, и поэтому, зная об этой их тайной дружбе, они обе тоже всегда надеялись, что со временем она перерастёт в нечто большее.
   Но за все годы их совместной учёбы сам Димка так никогда и ни единым словом не намекнул Олеське на то, что она ему нравится. Единственным признанием с его стороны мог служить лишь тот факт, что он упорно продолжал сидеть с ней за одной партой, хотя в старших классах у них давно уже была возможность пересаживаться по желанию. Учителя терпимо относились к этому и не запрещали садиться за одну парту с друзьями. Они ставили при этом одно лишь условие: не болтать на уроках.
   И единственными в целом классе, кто так и не воспользовался этим предоставленным им правом, были Олеся и Дима. Они никогда не обсуждали этот вопрос между собой, но изо дня в день, по молчаливому согласованию, садились вместе. Их одноклассники, разумеется, давно уже заметили это и посмеивались над ними, но не слишком сильно. Все как-то давно уже привыкли за это время, что Олеська с Димкой дружат, и давно уже не обращали на это внимания, разве что иногда, под настроение, поддразнивали их.
   Признаться честно, Олеська давно уже мечтала о том, чтобы эта их молчаливая дружба, наконец-то, переросла в нечто большее. Нет, она не была пока ещё влюблена в Димку. Но он нравился ей, - а в душе Олеся была уже достаточно взрослой девушкой, вполне созревшей для первой любви. А кроме того, Димка, пожалуй, был самым симпатичным мальчиком в их классе. Но предпринимаемые Олеськой время от времени робкие попытки продолжить общение с ним за пределами школы натыкались на полнейшее непонимание. Видимо, сам Димка просто пока ещё не дорос до всего этого.
   Так что стоит ли удивляться тому, что Олеське всегда нравилось дежурить вместе с её незадачливым соседом по парте, потому что для неё это была единственная возможность хоть немного побыть с ним наедине. При этом они с ним даже почти не разговаривали, - наверное, потому, что оба попросту не умели пока ещё это делать. Но они были вместе, и им было хорошо от этого.
   В тот день Олеська, оставив Димку что-то делать в классе, пошла в туалет выкидывать мусор. И на обратном пути столкнулась с Галкиным.
   Когда она увидела этого парня, идущего ей навстречу, её охватил самый настоящий ужас. В этот час школа была совершенно пустынна; уроки давно уже закончились, и поэтому рассчитывать на чью-либо помощь было попросту бессмысленно.
   Но Галкин, вопреки всем Олеськиным опасениям, только подмигнул ей и прошёл мимо. Олеся мигом добралась до своего класса, будучи всё ещё не в силах унять бешеное биение сердца и успокоиться. Но, в то же время, поскольку на этот раз он даже и не пытался приставать к ней, она подумала, что все неприятности уже позади, и больше ей ничего не грозит.
   Наивное заблуждение!.. Оно дорого ей стоило!..
   Потом, спустя много лет, Олеська никак не могла уразуметь, почему тогда вела себя так безропотно и боялась этого хулигана так панически. Нужно было бежать, кричать, драться, в конце концов, надеть ему ведро на голову, рассказать маме или ближайшей же появившейся на горизонте учительнице. Но всё это прекрасно могла осознавать взрослая сложившаяся женщина, прошедшая огонь, воду и медные трубы. А тогда она была до смерти испуганной двенадцатилетней девочкой, обмирающей от ужаса каждый раз при виде этого негодяя. Она чувствовала себя совершенно беспомощной и беззащитной перед ним. И не знала, что делать.
   Некоторое время спустя ей опять потребовалось пойти в туалет, - нужно было вылить грязную воду и налить чистой. Олеся пустилась в этот путь не без некоторого содрогания, поскольку туалет находился на другом конце коридора, за поворотом, - то есть, довольно далеко от их класса. Конечно, она вполне могла бы попросить сходить туда Димку, но гордость попросту не позволила ей так поступить. Несмотря на пережитый страх, в глубине души Олеська просто не готова была признать, что кто-то может так сильно её напугать.
   Она снова увидела Галкина. Он сидел на подоконнике практически около самого туалета. Причём, он был не один. Рядом с ним стоял мальчишка из Олеськиного класса, Женька Круглов, хулиган-второгодник, которого все одноклассники жутко боялись. Все, кроме самой Олеськи, - поскольку до сих пор она вообще всегда считалась очень смелой, умела постоять за себя, и все ребята знали, что она никому не даст спуску. Но в тот момент, увидев Круглова вместе с Галкиным, Олеся вдруг почувствовала, что вскоре, пожалуй, присоединится ко всем остальным и тоже будет бояться его...
   Парни проводили её недобрыми взглядами, но не окликнули и не попытались приблизиться. И это снова дало Олеське ложное ощущение безопасности. Возможно, - наивно подумала она, - тот неприятный случай был просто недоразумением, и Галкин на самом деле вовсе даже и не собирался преследовать её... Возможно, он даже и сам-то давно позабыл об этом, и она напрасно продолжает бояться его все эти месяцы...
   На обратном пути ей снова пришлось пройти мимо них. При этом Олеське почему-то показалось, что Галкин рассказывает о ней своему приятелю, но это было чисто интуитивное ощущение, не подкреплённое ни единым донёсшимся до её ушей звуком. Но, как бы то ни было, а они опять позволили ей беспрепятственно пройти мимо, и Олеська окончательно успокоилась, утратив бдительность и поверив в то, что случившееся больше никогда не повторится.
   Она принесла воду в класс и собралась мыть пол. Димка вытирал мел с доски. И в этот самый момент неожиданно открылась дверь, и в кабинет вошёл Галкин.
   У Олеськи, в буквальном смысле слова, сердце ушло в пятки. Видимо, испуг слишком явно отразился на её лице, потому что Галкин, глядя на неё, очень серьёзно произнёс:
   - Не бойся! Я ничего тебе не сделаю! Мне просто надо поговорить с тобой!
   Его голос при этом был спокойным и ровным. На лице не было привычной похабной ухмылки, и Олеся впервые отметила про себя, что он, в принципе, довольно-таки симпатичный парень. И, если бы они с ним познакомились при других обстоятельствах, то он, вполне возможно, мог бы даже понравиться ей. Но их встреча произошла таким образом, что любые симпатии были теперь напрочь исключены. И Олеся точно знала, что, даже если бы он полностью раскаялся и никогда больше не повторил ничего подобного, ей всё равно было бы в жизни не забыть обстоятельства этого их "первого свидания". И не простить того, что он тогда сделал.
   - Чего тебе надо? - спросила Олеся у него, стараясь говорить спокойно и твёрдо и не показывать охватившего её безумного страха.
   В принципе, внешне ей это почти удалось, потому что она всегда неплохо умела владеть собой, даже несмотря на то, что внутренне её буквально сотрясала дрожь.
   - Да просто хочу с тобой поговорить! - как-то почти по-доброму усмехнулся Галкин. - Давай выйдем на минутку! Не бойся, я тебя не трону!
   Несмотря на всю свою наивность, Олеся уже была достаточно научена горьким опытом, чтобы снова не попадаться на такую удочку.
   - Говори, что хотел, и убирайся! - твёрдо заявила она.
   - Ну, зачем ты так со мной?.. - обиженно пожал плечами Галкин. - Я же ничего страшного тебе не сделал! Мне действительно надо кое-что сказать тебе! Слушай, пацан! - обратился он к стоящему чуть в стороне от них Димке. - Выйди-ка на минутку! Нам поговорить надо!
   Всё это произошло так быстро, что Олеся даже не успела ничего сделать. Уже потом ей пришла в голову мысль, что нужно было попросить Димку остаться, потому что при свидетелях Галкин просто не осмелился бы приблизиться к ней. Но в тот момент она просто растерялась и как-то не сообразила этого, - ведь, что ни говори, а она была всего лишь глупым и достаточно доверчивым ребёнком. На какой-то миг ей даже показалось, что Галкин хочет попросить у неё прощения за то, что произошло, - или просто попросить её молчать и никому не рассказывать об этом...
   И Димка, тоже, видимо, не заподозривший ничего дурного, равнодушно пожал плечами и молча вышел из кабинета.
   Галкин зачем-то шагнул вслед за ним к двери и... запер её на задвижку. После этого он медленно повернулся к Олеське. И в тот же миг она всё поняла.
   Его лицо за какое-то мгновение преобразилось настолько, что теперь перед ней, казалось, стоял совершенно другой человек. На его губах играла уже знакомая ей по прошлому разу похабная ухмылка. И Олеська - несколько запоздало, к сожалению, - перепугалась до полусмерти и даже сама поразилась тому, как можно было оказаться такой дурой, чтобы по собственной воле опять остаться с ним наедине.
   - Открой дверь! - потребовала она, по-прежнему стараясь говорить спокойно. А впрочем, на этот раз это удалось ей уже без малейшего труда. Первоначальный мгновенный испуг прошёл, и Олеська действительно уже полностью овладела собой. И она словно заранее знала, как ей следует сейчас себя вести.
   Спустя ещё несколько лет, побывав во многих переделках, Олеська поймёт, что в минуты реальной опасности она чувствует себя гораздо спокойнее и увереннее, чем в преддверии её. В такие моменты она вдруг обретала поразительное хладнокровие и выдержку. Естественно, ей бывало страшно, - да иначе просто и быть не могло, - но в такие моменты она словно отделялась от своего тела и наблюдала всю эту сцену со стороны. Какой-то странный инстинкт самосохранения словно подсказывал ей, как нужно вести себя, и как следует поступать, чтобы не навредить себе ещё больше. И он никогда её не обманывал.
   Вот и сейчас Олеська твёрдо знала, что самое главное во всей этой ситуации - сохранять хладнокровие. Нельзя было ни в коем случае показывать этому потенциальному насильнику, насколько ей страшно. Её ужас только придал бы ему сил и уверенности. Тогда как её спокойствие окажется для него не самым приятным сюрпризом и, возможно, даже сумеет остановить.
   - Сейчас открою! - в ответ на её грозное требование пообещал Галкин, приближаясь к ней. - Вот только пощупаю тебя и открою!
   - Если ты подойдёшь ко мне, я закричу! - предупредила его Олеся.
   В глубине души она прекрасно осознавала, что кричать сейчас совершенно бессмысленно. В школе практически никого не осталось, и надежды на то, что её хоть кто-нибудь услышит, почти не было. Разве что только Димка, стоящий сейчас за дверью... Но, тем не менее, это всё-таки был шанс, и Олеська собиралась использовать его на все сто процентов.
   Галкин, разумеется, не внял её предупреждению. Он схватил её и попытался прижать к себе.
   - Помогите! - закричала Олеся.
   Как ни странно, это подействовало. Галкин тут же выпустил её и отступил на шаг назад.
   - Чего ты орёшь? - рявкнул он. - Я же сказал, что ничего тебе не сделаю! Только пощупаю тебя и уйду!
   - Открой дверь, иначе я снова закричу! - пригрозила Олеська, непроизвольно отступая всё-таки на шаг назад.
   Галкин смотрел на неё в раздумье, но не трогался с места. Уходить он, естественно, не собирался, поскольку ещё не получил желаемого, но и приближаться к Олеське тоже, похоже, опасался. Позже он скажет, что она нравилась ему... в определённом смысле. И он не желал отступать так просто, хотя и понимал заранее, что с ней хлопот не оберёшься.
   - Слушай, да не ори ты!.. - попросил он. - Я ничего тебе не сделаю!
   - Открой дверь! - повторила Олеська.
   - Знаешь, давай с тобой договоримся!.. - чуть подумав, предложил "компромисс" Галкин. - Дай мне только тебя за грудь потрогать, и я сразу же уйду!
   Олеська быстро взвесила все "за" и "против". И решилась.
   - Хорошо, потрогай! - кивнула она, выпячивая грудь. А она у неё была уже, надо заметить, довольно выдающаяся для её возраста, хотя сейчас её это вряд ли могло особенно обрадовать. - И открывай дверь!
   Галкин протянул к ней руку. Но, естественно, этого ему показалось мало, и другой рукой он снова попытался прижать её к себе.
   - Помогите!!! - заорала Олеська ещё громче прежнего.
   Галкин выругался и отскочил в сторону. Потом он открыл, наконец, задвижку и распахнул дверь, показывая жестом, что она может выходить. Олеська тут же, не раздумывая, выскочила из кабинета. За дверью она увидела Димку, глядящего на неё испуганными глазами, и Женьку Круглова, на лице которого, напротив, было написано сильнейшее любопытство и даже какой-то животный восторг. Больше в коридоре никого не было. И похоже было на то, что никто, кроме этих двоих, не слышал её криков.
   Галкин вышел из кабинета следом за ней и обронил недовольным тоном:
   - Чокнутая!..
   Ждать дальнейшего развития событий Олеська не стала. Какое-то шестое чувство подсказало ей, что Галкину и Круглову потребуется не так уж много времени, чтобы понять, что школа совершенно пуста, и сейчас она действительно абсолютно беззащитна перед ними. К счастью для себя, в минуты опасности Олеська соображала на редкость быстро. И поэтому уже в следующее мгновение она заскочила обратно в класс и, захлопнув за собой дверь, заперла её на задвижку.
   Ей повезло. Она смогла опередить их буквально на долю секунды. Дверь тут же затряслась под удами кулаков двух хулиганов, сообразивших, что опасаться им, в принципе, совершенно нечего, и теперь она в полной их власти. Но не тут-то было!.. За запертой дверью Олеся чувствовала себя в полнейшей безопасности. Правда, ей предстояло ещё как-то выбраться потом из класса и дойти до дома, но об этом она ещё успеет подумать после. А сейчас самое главное было то, что ей удалось ускользнуть от них.
   - Открой дверь! - услышала она голос Галкина. - Я тебя по-хорошему прошу!..
   Не обращая на его крики ни малейшего внимания, Олеська взяла швабру и начала мыть пол.
   - Открой, иначе тебе же потом хуже будет! - раздался голос Круглова, который тоже, видимо, решил присоединиться к своему приятелю в поисках острых ощущений и получить свою долю удовольствия.
   Но Олеся прекрасно отдавала себе отчёт в том, что хуже уже просто быть не может. Потому что она твёрдо решила, что больше никогда не допустит повторения подобной ситуации.
   Дома у неё был перочинный ножик, который она очень любила. Она частенько таскала его с собой, - не в целях самозащиты, разумеется, поскольку до сих пор ей такое даже и в голову не приходило, - а просто так. К сожалению, как раз в этот день она забыла прихватить его. Но в тот момент Олеська пообещала себе, что больше никогда не выйдет из дома без оружия и попросту прирежет всякого, кто посмеет хотя бы протянуть к ней свои поганые руки.
   Она приняла это решение совершенно спокойно и осмысленно, потому что в тот страшный момент, когда она оказалась в классе наедине с Галкиным, она впервые ощутила, насколько на самом деле женщина может быть беззащитна перед мужчиной. И поэтому она твёрдо пообещала себе, что больше подобное никогда не повторится.
   Стук в дверь прекратился. Олеська непроизвольно прислушалась, пытаясь определить, что именно там происходит. Может быть, они поймут, что теперь им до неё не добраться, и просто уйдут?.. - мелькнула у неё наивная мысль.
   Напрасные надежды!..
   - Эй, пацан, попроси, чтобы она открыла тебе дверь! - услышала Олеська приглушённый голос Галкина. По всей видимости, он обращался к Димке. - Скажи ей, что мы ушли!
   Как это ни странно, но ей было хорошо слышно его, даже через стенку. Правда, она так и не смогла уловить, что именно ответил ему на это Димка. Но просить её открывать дверь он не стал.
   В Олеськиной душе на миг даже шевельнулась тревога за одноклассника. Как бы, - подумала она, - эти подонки не избили его за то, что он отказался им помогать!.. Но тут уж она ничего не могла поделать и никак не сумела бы его защитить. Сейчас ей необходимо было в первую очередь позаботиться о себе самой.
   За дверью ещё некоторое время раздавались какие-то шорохи, а потом всё стихло.
   Олеська подошла к окну. Здание школы было крестообразным, и их кабинет находился практически в центре этого перекрёстка. Поэтому из окна их класса было видно другое крыло школы, - причём, очень хорошо, поскольку оно находилось практически всего в нескольких метрах. И в том крыле, у окна, Олеська увидела Димку. Вид у него был очень грустный. Он печально смотрел на неё через два стекла и небольшое расстояние, равное примерно половине ширины их класса. Ни Галкина, ни Круглова поблизости видно не было, и Олеська порадовалась уже тому, что сам Димка выглядит целым и невредимым. По крайней мере, они его не тронули, - а ведь она действительно всерьёз опасалась, что они могут отыграться на нём в случае неудачи.
   Увидев Олеську, Димка едва заметно покачал головой. Это был действительно почти неуловимый жест, - он, явно, боялся, что эти двое могут его увидеть, - но настолько красноречивый, что Олеська сразу же поняла его значение. Он словно словами сказал ей: ни в коем случае не открывай дверь, они ещё там!..
   Олеська кивнула в знак того, что хорошо поняла его, ободряюще улыбнулась Димке и продолжила уборку.
   Прошло довольно много времени, - по Олеськиным подсчётам, не менее получаса. Она давно уже закончила мыть пол и всерьёз задумалась над тем, как ей выбраться отсюда и благополучно добраться до дома. И в этот самый момент раздался тихий стук в дверь.
   - Кто там? - спросила она, разом снова насторожившись.
   - Это я, - послышался Димкин голос. - Открой, они уже ушли!
   У Олеськи даже и мысли не возникло усомниться в его словах. Она открыла задвижку, впустила Димку и тут же закрыла её снова. На всякий случай.
   - Я уже всё здесь вымыла, - сказала она Димке. - Ты сможешь сам вылить воду, поставить всё здесь на место и закрыть дверь?
   - Да, конечно, - кивнул он.
   - Тогда я сейчас уйду, хорошо? - спросила Олеся. - А ты всё тут доделаешь, ладно?
   Димка кивнул, поглядывая на неё с явной тревогой.
   Не долго думая, Олеська открыла окно и, благо, кабинет был на втором этаже, свесилась из него.
   - Ты, что, собираешься через окно выбираться? - испуганно спросил её Димка.
   Признаться честно, такая мысль уже приходила ей в голову, но, прикинув на глаз расстояние до земли, она вынуждена была от неё отказаться.
   - Только разве что в крайнем случае! - рассмеялась она в ответ на его слова. - Я просто хочу попросить кого-нибудь проводить меня!
   В этот момент проходивший мимо мужчина привлёк её внимание. Олеська внимательно оглядела его с ног до головы и пришла к выводу, что он заслуживает доверия.
   - Извините!.. - решилась окликнуть она его. - Вы не могли бы помочь мне?
   Мужчина поднял голову на незнакомую девочку в окне. Олеська старалась говорить спокойно и вежливо, но, вне всякого сомнения, выглядела при этом настолько взволнованной, что он, разумеется, не мог оставить её просьбу без внимания.
   - Да, конечно! - сказал он. - Что я должен сделать?
   - Вы не могли бы вывести меня из школы? - попросила Олеська.
   Она прекрасно понимала: существует вероятность того, что Круглов и Галкин затаились где-нибудь под лестницей и поджидают её. И она, к сожалению, слишком хорошо осознавала, что сейчас просто не сможет справиться с ними, тем более, что эти два подонка, похоже, объединились. Поэтому она не стала рисковать и искушать судьбу, пытаясь выбраться из школы самостоятельно, а решила заручиться поддержкой взрослого человека.
   Если эта её необычная просьба и удивила незнакомца, то он ничем этого не показал. Возможно, она действительно выглядела в тот момент очень напуганной и беспомощной, - она не знала. Могла только предположить, что это так и было на самом деле, - отчасти, потому, что она действительно перепугалась не на шутку и ещё не успела полностью прийти в себя, а отчасти, потому, что ей очень нужно было произвести на этого человека достойное впечатление, чтобы он не отказал ей. И мужчина, разумеется, - как понадеялась Олеська, - уже по одному её виду предположил, то это не розыгрыш, - просто действительно случилось нечто страшное. А может быть, он даже сумел догадаться, что именно, - ведь он же, в конце концов, был взрослым разумным человеком, а она - ещё довольно-таки маленькой девочкой.
   - Конечно! - сразу же согласился он. - Как мне вас найти?
   Олеська подробно объяснила ему, как отыскать нужный кабинет, закрыла окно и, наконец-то, смогла вздохнуть с облегчением, поверив в то, что на этот раз всё закончится для неё благополучно.
   Через минуту она осторожно выскользнула за дверь навстречу незнакомцу, который появился, спустя ещё буквально несколько секунд.
   Проходя по пустынным коридорам школы, Олеська непроизвольно со страхом оглядывалась по сторонам. Нет, она была уверена, естественно, что в обществе взрослого мужчины ей ничего не грозит, но всё-таки не могла успокоиться окончательно. Тем более, что она просто не представляла сейчас, как ей следует вести себя, если они встретят Галкина или Круглова. Но всё было тихо. Похоже, эти подонки поняли, что на этот раз им ничего не светит, и убрались восвояси, решив отложить развлечения до лучших времён. И Олеська со своим провожатым благополучно выбралась на улицу.
   - Поводить вас до дома? - спросил её незнакомец.
   - Нет, спасибо, не надо! - отозвалась она. Теперь-то Олеська была на все сто процентов уверена в том, что ей больше ничего не грозит. - Дальше я доберусь сама!
   - Вы уверены? - обеспокоено переспросил её мужчина. - Я мог бы проводить вас! Мне не трудно!
   Олеся на мгновение задумалась. В принципе, она жила буквально в двух шагах от школы, так что её провожатый потерял бы действительно не слишком много времени, если бы всё-таки довёл её до дома. Но, с другой стороны, ей и так было стыдно за то, что она побеспокоила этого совершенно не знакомого ей человека, - и оправданием ей могло служить лишь то, что у неё действительно не было выхода. А кроме того, - подумала Олеська, - не решатся же эти негодяи напасть на неё прямо посреди улицы!.. Это оказалось весьма серьёзным доводом, и она твёрдо покачала головой.
   - Нет, спасибо, дальше я сама дойду! - решительно проговорила Олеся. - Я живу тут неподалёку! Извините, пожалуйста, что я вас побеспокоила!
   - Да ничего страшного!.. - улыбнулся ей мужчина.
   Она попрощалась с ним и быстро зашагала к дому, спиной ощущая, что он ещё некоторое время смотрел ей вслед, прежде чем отправиться дальше по своим делам.
   События последующих дней слились в Олеськиной памяти в нечто единое, неразрывно связанное со стыдом и страхом. Да, нельзя было не признать, - вся последовательная цепь этих происшествий была достойным примером взросления, хотя такого, наверное, и врагу пожелать не решишься!..
   После некоторого колебания, связанного с вполне естественной стыдливостью и страхом перед тем, что это дело может получить весьма нежелательную огласку, Олеська всё-таки решилась рассказать обо всём маме. Та схватилась за голову, но только в первый миг. Мгновенно взяв себя в руки, она попыталась успокоить Олеську и объяснить ей, что такое происшествие, почти преступление, нельзя оставить безнаказанным. Скрепя сердце, Олеська согласилась. Она уже и сама поняла к тому времени, что, если ничего не предпринять по данному вопросу, то Галкин будет преследовать её снова и снова, - да ещё и приятелей своих подключит, вроде того же Круглова, пока не произойдёт что-нибудь более серьёзное. И более страшное.
   Заручившись Олеськиным согласием, мама переговорила с их классным руководителем Ириной Дмитриевной. Правда, Олеська знала, что эта учительница всегда её недолюбливала, и поэтому она не без оснований опасалась, что её личные чувства наложат свой отпечаток на её отношение к случившемуся. Но, к счастью, на этот раз она ошиблась. Несмотря на личную неприязнь, - и притом, довольно сильную, - к непокорной ученице, Ирина Дмитриевна едва в обморок не упала, когда узнала о происшедшем, - тем более, что это случилось в стенах их родной школы. И она тут же выяснила, что нужно делать в подобных случаях, и объяснила Олеськиной маме, как написать заявление, и куда его отнести.
   Галкин, прознавший о том, что Олеська обратилась в милицию, попытался было угрожать ей, но следователь по работе с несовершеннолетними быстро образумил его. Саму же Олеську вызывали к этому следователю один только раз, чтобы она рассказала о том, что произошло. Димку пригласили тоже, - в качестве свидетеля. Между Олеськой и Димкой никогда не было никаких разговоров на эту тему, и она так никогда и не узнала, догадывается ли её одноклассник о том, что произошло, и, если догадывается, то как он к этому относится, и что думает о самой Олеське в свете всех этих событий?.. Правда, она знала, что её мама кратко объяснила Димкиной, что произошло, да и с ним самим попыталась аккуратно переговорить, чтобы он понял, что ничего страшного не случилось, и Галкин ничего Олеське не сделал, - только напугал. Понял Дима или же нет - не известно. Но их отношения остались прежними.
   На суд Олеську, разумеется, не приглашали, поскольку она была несовершеннолетней. После суда Галкин несколько раз подходил к ней, когда никто его не видел. Он говорил, что его родителей оштрафовали из-за неё, и он непременно ей за это отомстит. Олеське было немного страшно и стыдно. Но не слишком сильно. Во-первых, потому, что теперь в кармане школьного фартука у неё всегда лежал нож, и она была полна решимости пустить его в ход при первой же возможности, если хоть кто-то - сам Галкин или его дружки-уголовники, которыми он пытался её запугать, - только приблизятся к ней. А во-вторых, следователь в милиции первым же делом посоветовал ей не бояться ничьих угроз. Он объяснил ей, что настоящие преступники в таких случаях никогда не запугивают попусту свою потенциальную жертву, - они действуют. А те, кто угрожает, как правило, ни на что другое попросту больше не способны.
   И Олеська поверила в это, потому что действительно, несмотря на все свои довольно жалкие попытки запугивания, Галкин больше не пытался приставать к ней. И все его рассказы о друзьях-уголовниках, которые непременно ей за него отомстят, тоже, к счастью, оказались просто выдумкой. Так что, несмотря на довольно сильный ужас, пережитый по вине этого подонка, никаких других последствий, слава Богу, не предвиделось. Хотя Олеська, наученная горьким опытом, ещё много лет не выходила из дома без своего верного перочинного ножика.
   Но, как уже не раз упоминалось, всё когда-нибудь проходит. И даже самые тяжёлые и страшные воспоминания, в конце концов, оказываются всего лишь воспоминаниями, оставленными где-то на задворках памяти.
   После Нового года, побывав на очередном родительском собрании, мама принесла домой не слишком радостное известие, которое Олеську слегка расстроило. Димкина мама рассказала ей о том, что они получили квартиру в весьма отдалённом районе, и через пару недель переезжают в неё. И Дима, естественно, будет теперь ходить в другую школу, поближе к дому.
   Димкина мама добавила, что её сын не желает переезжать, очень сильно расстраивается и даже плачет, - и всё это, якобы, из-за того, что он не хочет расставаться с Олеськой. Он даже заявил, что будет продолжать ходить в старую школу, несмотря на то, что добираться ему теперь до неё нужно было часа полтора - два. Но родители сказали ему, что это, разумеется, попросту невозможно, и теперь он обиделся на них и вообще отказывается с ними разговаривать.
   Олеську, конечно же, опечалила эта новость, но не слишком, потому что она лично не увидела в ней ничего особенно фатального. Она не восприняла Димкин переезд, как трагедию, потому что твёрдо была уверена, что это ничего не изменит в их отношениях. Если Димка захочет продолжать дружить с ней, то его переезд вовсе не станет преградой для этого. Они с ним по-прежнему смогут встречаться, созваниваться, переписываться, в конце концов, - если, конечно же, сам Димка будет не против.
   В какой-то степени Олеська, наоборот, признаться честно, даже обрадовалась этому и понадеялась на то, что теперь их дружба сможет, наконец-то, перейти на совершенно новый уровень. Ведь здесь, среди постоянных насмешек их глуповатых одноклассников, Димка никак не мог решиться предложить ей хоть что-то большее. Даже о том, что она нравится ему, Олеська знала только со слов его мамы, которой, вроде бы, не имело никакого смысла лгать в этом вопросе. Но сам Димка никогда даже и словом не обмолвился ни о чём подобном. И у Олеськи с годами уже возникло довольно твёрдое убеждение, что здесь, в этом классе, в привычной для них обоих обстановке, нерешительный Димка так и не заговорит о своих чувствах до самого окончания школы.
   В общем, на её взгляд, всё было легко и просто. Но в жизни, к сожалению, всегда всё оказывается несколько иначе.
   И, если Олеська не видела никаких особых препятствий для продолжения их дружбы, то Димка, похоже, рассматривал эту ситуацию под каким-то совершенно другим углом. До самого последнего дня Олеська всё ждала и надеялась, что Димка всё-таки заговорит. Но он по-прежнему молчал, как партизан. Более того, в последние дни его поведение вдруг очень сильно изменилось. Честно говоря, временами Олеське даже стало казаться, что это совсем не тот человек, с которым она дружила все эти годы. В общем, напоследок добрый и покладистый мальчик Дима сделал всё для того, чтобы Олеське совсем не трудно было забыть его.
   Во-первых, он как-то совершенно перестал обращать на неё внимание. Во-вторых, он неожиданно стал таким же грубым и невоспитанным, как и все остальные мальчики в их классе. В-третьих, - и это было, пожалуй, самым удивительным, а потому и самым болезненным для Олеськи, - он вообще пересел от неё за другую парту. Словно и не было всех тех лет, которые их с ним связывали...
   В общем, недели две Олеська очень внимательно наблюдала за всеми этими выкрутасами своего теперь уже, похоже, бывшего друга и перестала жалеть о том, что он переезжает.
   Правда, потом, в последующие годы, она не раз вспоминала о Димке и даже пыталась его найти. По старой памяти. К сожалению, - а может быть, и к счастью, - ей это так и не удалось. Что же касается самого Димки, то он никогда не предпринимал никаких попыток хоть как-то связаться с ней, несмотря на то, что уж он-то прекрасно знал, где её искать. Тайна их так внезапно оборвавшихся отношений так и осталась для Олеськи неразрешимой загадкой, которую ей, несмотря на все её старания, так никогда и не удалось разрешить.
   Но, несмотря на всё то, что их связывало, Димка не стал для Олеськи ни первой любовью, ни первым разочарованием. Скорее, действительно первой загадкой. В её жизни ещё будет немало таких же внезапно оборвавшихся отношений, - причём, не только с мужчинами, но и с женщинами. В качестве наглядного примера могла бы служить всё та же Даша, дружба с которой каждый раз непременно обрывалась с возвращением в город. И Олеся так никогда и не сумеет понять, какая именно черта её непростого характера заставляет людей бояться её и тихо исчезать из её жизни, попросту не рискуя брать на себя ответственность за дальнейшее развитие отношений с таким сложным и требовательным человеком, как она.
   И дело тут было даже и не в её собственных ужасных недостатках. Скорее, наоборот. Олеська пугала окружающих её людей своими весьма немногочисленными достоинствами. Общаясь с ней, видя её необыкновенную - где-то на грани фанатизма - честность, замечая за ней эту полнейшую самоотдачу по отношению к близким, её потенциальные друзья, видимо, просто пугались. Они сами обнаруживали в себе кучу самых различных недостатков, которые словно ещё больше обнажались на фоне Олеськиных странных манер, которые она пыталась довести до полного совершенства. Нет, она, разумеется, никогда не была идеальной, да и не считала себя таковой. Но порой - и она знала это - ей действительно удавалось создать такую видимость. И люди, которых пугала её уверенность в собственном превосходстве, просто бежали от неё, как от прокажённой, потому что, похоже, на её фоне они казались себе ещё хуже, чем были на самом деле.
   И это, наверное, было самой большой трагедией в её жизни.
  

Глава 6. Дина.

   День, когда Олеське завели, наконец, собаку, она запомнила на всю жизнь.
   Стоит ли упоминать о том, что изначально, естественно, она мечтала о немецкой овчарке? Потому что именно это была как раз та самая собака, которая могла бы оправдать все возложенные на неё надежды. И, разумеется, именно овчарки были бессменными героями почти всех книг, прочитанных ею, поскольку именно эта порода считается большинством собаководов самой умной, самой способной к обучению и безгранично преданной своему хозяину. И не без оснований.
   Так что стоит ли уточнять, что как раз овчарка была в Олеськином представлении именно той собакой, которая сумела бы стать для неё лучшим другом, смогла бы воплотить все её мечты и стремления и никогда не предала бы свою хозяйку?..
   Вообще-то, признаться честно, - в этих мечтах реалистичного было очень мало. В свои двенадцать с половиной лет Олеська была уже слишком разочарована в людях и искала любовь и верность где-то за пределами общения с ними. Так что было совершенно не удивительно, что на собаку она изначально возлагала слишком большие надежды. Которые, - что уж тут греха таить, - просто не могли осуществиться в силу очень многих причин. И, в первую очередь, потому, что собака, - любая, самая хорошая, самая умная и преданная собака, - всё-таки, к сожалению, всего лишь животное. Причём, животное далеко не безропотное, не безответное и не бессловесное, - а существо со своим характером, далеко не всегда идеальным, со своими желаниями, потребностями и привычками. И, несмотря на всё хорошее, что мы знаем об этих четвероногих друзьях человека, к сожалению, далеко не каждой собаке удаётся стать для своего хозяина таким вот самым лучшим и надёжным другом.
   Если бы Олеська относилась к приобретению щенка чуть проще, не так ответственно, а самое главное, не очеловечивала бы его изначально и не наделяла всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами, возможно, всё могло бы сложиться совершенно иначе. Но, к сожалению, уже в том возрасте у неё были слишком завышенные требования. И по отношению к людям, от которых она всегда ожидала слишком многого и поэтому испытывала просто физическую боль, когда обнаруживала, что они не в силах соответствовать её чересчур завышенным понятиям. И от бедного животного, которое она уже заранее боготворила и превозносила так, что попросту немыслимо было отыскать такого щенка, который сумел бы оправдать все её безумные надежды.
   По обыкновению, Олеська сумела заразить этой своей мечтой половину класса. Странное дело, - но она, как всегда, не прилагала к этому ни малейших усилий. Просто в разговорах с одноклассниками она упоминала о том, что родители пообещали завести ей щенка. И уже через неделю все её случайные собеседники были искренне уверены в том, что им тоже просто жизненно необходима собака.
   Правда, с выбором породы они не могли определиться почти до самого конца. Несмотря на то, что мама согласилась купить Олеське собаку, любые самые робкие намёки дочери на необходимость приобретения именно немецкой овчарки повергали её маму в такой дикий ужас, что Олеся, боясь категоричного отказа, тактично уводила все эти разговоры в сторону и поспешно намекала на то, что согласна на любую другую служебную породу. В этом она была тверда, хотя уже через пару месяцев, к своему глубочайшему сожалению, пришла к выводу, что немецкую овчарку ей не заведут никогда и ни при каких условиях. Это, конечно же, было для неё более, чем просто печально. Но к тому времени она ждала уже желанного щенка так долго, что действительно была готова согласиться на любую собаку. Лишь бы только она была служебной, - то есть, большой, сильной и поддающейся дрессировке, - поскольку Олеська собиралась заниматься с ней очень и очень серьёзно.
   В конце концов, породу они выбрали, в принципе, совершенно случайно. Мама однажды обратила внимание на часто появляющегося у них во дворе рыжего с чёрным кучерявого пса, - довольно серьёзного с виду, но, в то же время, благодаря своим забавным жёстким кудряшкам, выглядевшего совсем не таким злобным и опасным, как немецкая овчарка. Олеся тут же отыскала подобную собаку в одной из своих книг и выяснила, что это - эрдельтерьер. Она также прочитала и о том, что собаки этой породы очень умные, в меру злобные и обладают прекрасными служебными качествами, - хотя, в силу своего природного упрямства, поддаются дрессировке не так легко, как, например, те же овчарки. Но, тем не менее, это всё-таки была служебная порода, которая в различное время хорошо зарекомендовала себя и использовалась везде: и в армии, и на границе, и в милиции, и в охране, и даже на охоте, - поскольку эрдельтерьеры действительно очень сильные и смелые собаки и с ними запросто можно идти хоть на медведя.
   В общем, за неимением лучшего, они решили пока остановиться именно на этой породе. И Олеся изо всех сил постаралась поглубже загнать некоторое разочарование по поводу такого выбора, - не слишком удачного, как покажет время, - и сосредоточиться на отличных служебных качествах эрделей, способных проявиться на любой работе.
   Правда, её всегда немного смущало то, что собаки этой породы считаются очень упрямыми, - и любой собаковод, имевший дело с терьерами, прекрасно поймёт, какой смысл вкладывается в это определение. Заводить такую собаку следует людям, уже имеющим опыт общения с животными. Но тогда Олеська была уверена, что мифическое упрямство её будущего щенка вовсе не станет преградой их верной и преданной дружбе.
   И вот, наконец, пришла весна. Объявлений о продаже щенков было так много, что они с мамой слегка растерялись и даже испугались. Ведь на самом деле они с ней совершенно не разбирались в собаках, - даже несмотря на тонны прочитанных Олеськой книг, - и поэтому просто не знали, кому отдать предпочтение...
   Но случай, как всегда, представился сам и совершенно неожиданно. Кто-то на маминой работе, зная, что они ищут щенка, дал ей адрес знакомой, у которой они недавно появились, и которая готова продать их по вполне приемлемой цене. Мама тут же позвонила этой женщине, и им без долгих разговоров предложили сразу же приехать.
   Олеське до самого последнего момента не верилось, что она действительно получит долгожданного щенка, даже несмотря на то, что всё уже, вроде бы, было решено, и теперь оставалось только лишь выбрать. Но она так долго и страстно мечтала о собаке, что теперь ей просто немыслимо было осознать, что она её, наконец-то, обретёт...
   Бойтесь своих желаний, ибо они могут сбыться...
   Взволнованная мама и дрожащая от предвкушения Олеська позвонили в нужную им квартиру. Дверь открыла женщина, из-за спины которой тихо, без единого звука, вышла собака.
   Она была очень красивой, хотя и несколько крупноватой для эрделя, но в Олеськиных глазах это как раз было неоспоримым преимуществом, свидетельствующим в её пользу. На Олеськин требовательный взгляд, эрдели всё-таки были несколько мелковаты, а ей хотелось бы иметь именно большую собаку, - настоящего помощника и защитника. И мать щенков вполне соответствовала её требованиям.
   Хозяйка собаки проводила их в комнату, где мирно спали пять щенят. Их мать вошла следом и спокойно легла на пороге, разглядывая людей, как показалось Олеське, с затаённой грустью в глазах. Она как будто действительно понимала смысл происходящего. Но при этом она даже и не пыталась помешать им.
   - Вот эти двое - мальчики, - сказала хозяйка, показывая им своих малышей. Они к тому времени уже все проснулись и теперь с довольным видом копошились вокруг матери. - А вот эти три - девочки. Правда, вот эта, - она подняла на руки одного из щенков, - очень слабенькая. Я её даже и предлагать не буду, чтобы потом претензий не было! А вот эти две девочки, - они примерно одинаковые. Смотрите, выбирайте, - какая из них вам больше нравится!
   - А кого бы вы посоветовали? - нерешительно спросила мама, глядя на малышей в полнейшем недоумении и растерянности. Все они на их неопытный взгляд казались им совершенно одинаковыми, - даже мальчики.
   Хозяйка собак начала рассказывать.
   - Ну, вот эта девочка, - она снова взяла одного из щенков на руки, - очень спокойная. Она никогда не скулит, не безобразничает. Она очень напоминает мне мою Долли в детстве. По своему опыту могу сказать, что она очень легко привыкнет к новому дому. Потому что вот эта, - она взяла на руки другую малышку, - напротив, поначалу будет очень скучать и плакать. Она сильно привязана к матери, бегает за ней хвостиком, и поэтому будет очень тосковать по ней, - возможно, даже несколько дней. И ещё мне кажется, что она вырастет более злобной. Зато первая, возможно, будет более послушной.
   Женщина посадила к себе на колени третьего щеночка, который с виду, особенно в сравнении с более крепкими и упитанными братьями и сёстрами, действительно казался совсем крохотным и худеньким.
   - Эта девочка родилась очень слабенькой, - пояснила она. - Я даже думала, что она не выживет. Видите, насколько она меньше всех остальных!.. Я её даже никому не предлагаю, чтобы потом проблем не было. Надеюсь, что мне удастся потом отдать её кому-нибудь из знакомых, - в добрые руки, как говорится. Я даже не буду пытаться её продать, - просто подарю. Её будет очень трудно вырастить. Но зато она, я думаю, должна быть очень умной! Природа, как правило, компенсирует какие-либо недостатки в физическом развитии животных тем, что они бывают гораздо более умными, чем их здоровые собратья! Но ей надо будет подобрать очень хорошего и опытного хозяина, который сумеет её вырастить!
   При всей жалости к ослабленному щенку, даже при надежде на его необычайный ум, Олеська с мамой не обладали достаточными знаниями, чтобы вырастить из него здорового и сильного пса. Так что этот вариант действительно отпадал изначально. Что же касается оставшихся двух девочек... То тут действительно было, над чем подумать!..
   Уже потом, став более опытным собаководом, - слово "собачник" Олеська всегда ненавидела и никогда не употребляла его ни по отношению к себе, ни по отношению к другим, - она поняла, что брать нужно было, конечно же, именно второго щенка. Возможно, с ним действительно было бы несколько труднее поначалу, когда он первые пару ночей скулил бы и искал мать, но зато потом было бы гораздо лучше. Любовь к матери, которая для этой собачонки была важнее всего в жизни, сама собой перешла бы на хозяина и со временем превратилась бы в безмерную верность и преданность. И тогда, возможно, из этого щенка действительно удалось бы вырастить именно такого обожающего свою хозяйку друга, о котором Олеська всегда мечтала.
   Но они с мамой, немного посоветовавшись, выбрали её сестрёнку. Точнее, если уж говорить начистоту, то Олеська-то как раз предпочла бы другого щенка, но для её мамы, ужасно напуганной предстоящими трудностями, решающими оказались слова хозяйки о том, что эта девочка напоминает свою мать в детстве, и это стало самым веским аргументом в её пользу, так как мать щенков, лежащая рядом и наблюдающая за ними своими печальными всё понимающими глазами, действительно производила впечатление необычайно умной собаки.
   Итак, выбор был сделан. Выбор не совсем правильный, как покажет будущее, но на тот момент это пока не имело ни малейшего значения. Олеська была на все сто процентов уверена в том, что без проблем справится с любыми поджидающими её на этом тернистом пути трудностями. И она действительно, как покажет время, сумела всё преодолеть. Но впереди её ожидали совсем другие проблемы, о которых она, в душе идеализировавшая собак, в тот момент просто ещё не имела представления...
   Щенок действительно оказался очень разумным и, что самое главное, совершенно спокойным. На него не произвело ни малейшего впечатления ни то, что его отняли у матери, ни даже то, что его поместили в абсолютно непривычную для него среду. Для этого щенка, казалось, ничего не имело особого значения...
   Уже гораздо позже, спустя несколько лет, Олеська поймёт, что для этой собаки по жизни вообще ничего не имело значения. Она относилась с полнейшим равнодушием к окружающему миру. Ко всем без исключения. И ни любовь, ни верность, ни преданность были ей попросту неведомы.
   Но всё это будет уже потом. А пока Олеська была просто безмерно счастлива.
   Последующие несколько недель она почти не помнила. Это было нечто непрерывное и однообразное, связанное с ежесекундным уходом за щенком. Оказалось, что собака - это тот же самый ребёнок. Она требовала заботы и внимания днями и ночами. За ней нужно было убирать, её необходимо было кормить и расчёсывать, а потом выяснилось, что её нужно ещё и стричь, и, причём, довольно часто, - и это, пожалуй, оказалось самой, что ни на есть, неприятной неожиданностью и для Олеси, и для её мамы. И ещё многое, многое другое...
   Но Олеська преодолевала все эти испытания без малейших сожалений и раскаяний. Ей доставляла необъяснимое удовольствие каждая секунда, потраченная на её щенка. Олеська назвала её Диной, - разумеется, с маминой подачи, как же иначе; у неё самой на уме были гораздо более экзотические клички, но она так и не осмелилась даже намекнуть на это. И, несмотря на довольно сильную усталость, Олеська была готова возиться с нею до полного изнеможения.
   И первые несколько недель это действительно было именно так. Вечером Олеська с трудом доползала до кровати, падала на неё и тут же засыпала, как убитая. Потом наступили летние каникулы, - да и щенок стал чуть постарше, - и у неё появилось немного больше свободного времени. Она уже не так уставала. А вскоре её жизнь окончательно вошла в привычное русло.
   Но труднее всего было именно в эти первые недели, потому что тогда она ещё не выносила щенка на улицу. Все собаководы придерживались различного мнения на этот счёт. Одни считали, что приучать щенка к улице нужно с первого же дня жизни, потому что потом, когда он уже поймёт, что все "свои дела" можно делать и дома, переучить его будет уже очень трудно. И это действительно правда. Если бы не одно "но".
   Как раз в те годы, благодаря обилию появившихся вдруг собак и их, в принципе, совершенно бездумному и бесконтрольному разведению, в городе свирепствовали самые настоящие собачьи эпидемии. Чумка и энтерит, - не зная научных наименований этих диагнозов, собачники называли их именно так, - косили щенков даже не десятками, а сотнями. Смертность среди молодых собак была просто фантастическая. Причём, рисковали заболеть даже те щенки, которых не выносили на улицу. Всегда существовала опасность, что хозяева могут попросту притащить страшный вирус на своей собственной обуви.
   Конечно, умирали не все, - часть собак выживала, - но никто, ни один ветеринар, не мог поручиться за то, как именно пройдёт болезнь в том или ином случае. Порой случались чудеса, и совершенно безнадёжный, вроде бы, малыш, которого давно уже все списали со счетов, умудрялся выкарабкаться и встать на ноги. А бывало и иначе, - причём, гораздо чаще, - когда абсолютно здоровое накануне животное вдруг падало и через день - другой умирало...
   Специфического лечения против этих болезней не существовало. Конечно, делали какие-то уколы, давали таблетки, но всё это, по большому счёту, лишь помогало организму собаки справиться с инфекцией. Шансы были примерно пятьдесят на пятьдесят. И Олеська, разумеется, не хотела рисковать.
   В принципе, те, кто постоянно имеет дело с собаками, со временем приучаются философски смотреть на подобные вещи. Но Олеська пока ещё была очень юным собаководом. И для неё Дина была не просто домашним животным, - она была для неё самым лучшим и, к тому же, единственным другом. И Олеська точно знала, что просто не переживёт, если с её Динкой хоть что-то случится...
   Спасение было одно - прививки. Правда, мнения собачников по этому вопросу тоже не совпадали. Одни - и Олеська как-то интуитивно присоединилась именно к ним - считали прививки действительно панацеей от всех бед и были уверены, что к привитой собаке не прицепится никакая инфекция. Другие же, - и, как это ни странно, но их было большинство, - полагали, что прививки - это лишняя трата денег, и животному не будет от них никакой пользы.
   Хотя, впрочем, - а что в этом такого удивительного?.. Несмотря на то, что, благодаря прививкам, в последние десятилетия удалось победить практически все человеческие болезни, до сих пор находятся противники всеобщей вакцинации, уверяющие, что как раз от прививок-то и все беды... Так что же говорить о животных, вакцинация которых вообще находилась тогда чуть ли не в зачаточном состоянии?..
   Но хозяйка Дининой матери, например, считала, что прививки делать необходимо, и Олеська была согласна с ней на все сто процентов. Именно она дала им телефон и адрес людей, которые занимаются этим и привозят из Москвы хорошую качественную вакцину. Стоила она недёшево, - в ветеринарке, естественно, в те времена можно было сделать прививку совершенно бесплатно, - но знающие люди уверяли, что вакцина там совершенно другого качества.
   Эта же женщина посоветовала Олеське пока попытаться приучить щенка к балкону, объяснив, что это может иногда пригодиться и потом, в более зрелом возрасте. Не всегда есть возможность срочно вывести собаку на улицу, - особенно, если на дворе глубокая ночь, и температура за тридцать градусов мороза, - а тут в случае необходимости можно будет попросту выпустить её на балкон, - и дело с концом!..
   Дина была на редкость разумной и сообразительной малышкой. Даже, пожалуй, чересчур. Она в буквальном смысле схватывала на лету всё то, чему Олеська пыталась её научить. С ней не было никаких проблем... Совершенно никаких проблем...
   В самом конце учебного года Олеся попросила маму перевести её в другую школу. В принципе, такая мысль, наверное, никогда не пришла бы ей в голову сама по себе, но так уж получилось, что её брат Саша попал не в ту школу, где училась она сама, а в соседнюю. На самом деле это было необыкновенной удачей для него, потому что именно та школа считалась в их, признаться честно, не самом благополучном районе самой лучшей. И Саше просто повезло, что его туда взяли.
   Он вообще, надо заметить, всегда был на редкость удачливым мальчиком.
   Начать с того, что он ходил в самый хороший детский садик, попасть в который по тем временам было просто немыслимо. Этот садик располагался прямо около их дома, и Олеську в детстве родители тоже пытались пристроить туда, но, разумеется, безуспешно. И поэтому, когда родился Саша, для мамы, сидящей дома с маленьким ребёнком, оказалось гораздо проще вообще снять её с садика, чем возить за тридевять земель.
   Но, когда Олесин братик чуть подрос, маме без малейших проблем удалось отдать его в тот самый детский сад, куда Олеську в своё время отказались брать категорически. И все проблемы разом были решены.
   Мама не уставала петь дифирамбы своему маленькому принцу, который был таким чудесным и замечательным, что даже заведующая садиком, едва бросив на него взгляд, тут же зачислила его в группу. Разумеется, сама Олеся, в силу недостаточно привлекательных внешних данных и отвратительного характера, просто не способна была вызвать у окружающих людей таких положительных чувств, как этот милый ненаглядный малыш. И это даже не было плюсом на Сашин счёт, - это было минусом на счёт несчастной Олеськи.
   На протяжении всех лет у Саши были замечательные воспитатели, которые умудрялись без труда найти подход к каждому ребёнку из группы. А кроме того, в этом садике вообще была великолепно поставлена работа с детьми. Они все без исключения пели, танцевали, рисовали, - в общем, обладали всеми мыслимыми и немыслимыми талантами и достоинствами и совершенно не ведали никаких комплексов. Так что стоит ли удивляться тому, что, когда в один прекрасный день из соседней школы пришли музыкальные руководители с целью отобрать нескольких детей в организующийся у них музыкальный класс, оказалось, что всю их группу можно отправлять туда целиком и полностью, почти без исключений.
   Вот так Саше и повезло. Он оказался в хорошей школе, в музыкальном классе, обучение в котором проходило по особой программе, да ещё и среди ребят, вместе с которыми он практически вырос.
   Что же касается самой Олеськи, то к тому времени она уже настолько возненавидела свою родную школу, что дальше просто ехать было некуда. У кого впервые возникла идея перевести её, - у неё самой или же у мамы, - она потом уже не смогла бы припомнить. Но к концу этого учебного года уже как-то само собой подразумевалось, что Олеся тоже перейдёт в соседнюю школу вслед за Сашей. Да ещё и не одна.
   Всё-таки, несмотря ни на что, невозможно было отрицать один очевидный факт, не поддающийся никаким сомнениям и объяснениям. С самого раннего детства было в Олеське нечто такое, что заставляло людей идти вслед за ней. Причём, добиваться этого ей удавалось без малейших усилий. Просто, видимо, была в её словах - да и в убеждениях - какая-то особая уверенность и твёрдость, которая словно порабощала разум и тело окружающих и заставляла проникаться её идеями, какими бы странными и безумными они порой ни были.
   Иначе, как же можно было объяснить тот факт, что отличница Ира Лебедева, - девочка, которая до сих пор училась лучше всех в их классе, которую обожали все без исключения: и учителя, и одноклассники, - у которой по жизни не было никаких особых проблем, которая всегда любила свою школу, и так далее, - все её неоспоримые достоинства можно было перечислять до бесконечности, - как же ещё можно было объяснить то, что эта полностью благополучная девочка, не являющаяся при этом даже особенно близкой подругой Олеськи, тут же решила уйти вместе с ней?..
   Причём, естественно, Олеська даже и не пыталась её уговаривать. Ей это и в голову-то не приходило, поскольку в отношение Иры она давно уже не питала каких-то особых иллюзий. Просто однажды во время перемены они с ней случайно разговорились. Олеська рассказала ей о своих планах на будущее. Ира согласилась с её твёрдым убеждением в том, что та, другая, школа намного лучше, и у тех, кто её окончил, гораздо больше перспектив поступить в престижный университет. И, совершенно неожиданно даже для самой Олеськи, Ира зачем-то уговорила своих родителей перевести её туда же.
   В принципе, Олеське оставалось только обрадоваться этому. Она слегка побаивалась новой школы и не была уверена в том, что сумеет вписаться в новый коллектив достаточно удачно. Но она точно знала, что хуже, чем здесь, быть уже просто не может.
   Время покажет, как она жестоко ошибалась.
   Их классный руководитель Ирина Дмитриевна рвала и метала. О том, что уходит Олеська, она, разумеется, знала заранее, потому что та от радости готова была кричать об этом на каждом шагу. Естественно, это известие не вызывало у их учительницы особого восторга, - класс был очень слабый, и Олеська, несмотря ни на что, по-прежнему оставалась одной из самых примерных учениц, - но, с другой стороны, она была слишком уж беспокойным ребёнком, доставлявшим кучу неприятностей, так что, немного поразмыслив, Ирина Дмитриевна смирилась. Но вот известие об Ире застало её врасплох. И она долго ещё не могла прийти в себя после этого.
   В летние каникулы Олеськина семья обычно ездила отдыхать в какой-нибудь местный пансионат. И в этом году, несмотря на приобретение щенка, они, после небольшого раздумья, решили не изменять этой сложившейся традиции. Правда, они немного опасались, что их могут попросту не принять с собакой, поэтому на всякий случай немного подстраховались.
   В прошлом году они ездили в пансионат "Ярославль". Они жили там в самом крайнем домике, одиноко стоящем далеко в лесу, и поэтому их практически никто не видел. И Олеся с мамой вполне разумно рассудили, что, если они опять смогут поселиться в том же самом домике, то никто из обслуживающего персонала даже и не заметит, что они привезли с собой щенка.
   В принципе, всё именно так и получилось. Домик стоял на отшибе. И Олеська имела возможность выпускать Дину гулять в любое время дня и ночи, что было необычайно удобно для трёхмесячного щенка, не приученного пока ещё к улице. Но на редкость разумная Дина быстро уловила, что к чему, и с ней, как всегда, не было никаких проблем.
   Гуляя с собакой по берегу реки Которосли, Олеська заметила, что ей часто попадаются навстречу двое мальчиков примерно такого же возраста или даже чуть постарше. Они ничего не говорили ей; просто проходили мимо; но в этом было нечто необычное, что сразу же привлекло её внимание. Впервые в жизни какой-то первобытный инстинкт подсказал ей, что кто-то из этих мальчиков обратил на неё внимание. И она тоже очень захотела с ними познакомиться.
   Правда, как девочка необычайно гордая, она старалась никак не показывать им этого своего желания. По натуре Олеська была, к несчастью, совершенно простодушна и напрочь лишена пока ещё какого бы то ни было кокетства. И поэтому, как разумная девушка, прекрасно знающая себе цену, она день за днём проходила мимо них с крайне неприступным видом. В принципе, подсознательно она догадывалась, что эти мальчики, в силу своего пока ещё очень юного возраста, тоже робкие и нерешительные и также попросту не могут подойти к понравившейся им девушке. Олеська всё это прекрасно понимала. Но показать им хоть как-то, что она вовсе даже и не против знакомства с ними, она была не в силах. Она тоже боялась насмешек с их стороны и опасалась быть отвергнутой.
   За эти две недели ребята так часто прогуливались поблизости от неё, что Олеська, естественно, просто не смогла бы не обратить на них внимание. Но, поскольку они к ней не подходили, то она даже и не приглядывалась к ним особенно тщательно. Дни шли; всё оставалось по-прежнему; и Олеська вообще перестала обращать внимание на эту странную парочку, поскольку времени оставалось всё меньше, и любая возможность познакомиться с ними представлялась всё более и более призрачной. И, в конце концов, она попросту прекратила их замечать.
   Поэтому, когда в последний день один из мальчиков вдруг снова начал прогуливаться неподалёку от их домика, многозначительно поглядывая в сторону Олеськи, она была более, чем просто удивлена. Правда, в тот миг она даже и не была на все сто процентов уверена в том, что это "тот самый" молодой человек, поскольку доселе ни разу не удосужилась толком присмотреться к нему. Вроде бы, он действительно был очень похож на одного из мальчиков, - а вроде бы, и нет. До сих пор она всегда видела их только вдвоём, и это было, пожалуй, их самой запоминающейся отличительной особенностью. И теперь ей казалось, что она, возможно, просто обозналась.
   Около их домика, на самом краю обрыва, ведущего к реке, располагалась беседка. Молодой человек по-прежнему ненавязчиво маячил за углом. Терзаемая любопытством, - он или не он?.. - Олеська вошла в беседку и присела на лавочку. Динка около её ног грызла какой-то прутик...
   Через пару минут молодой человек решился войти в беседку следом за ней и сел на лавочку напротив.
   - Привет! - просто сказал он.
   Олеська почувствовала жуткое смущение. Общаться с мальчиками, - а тем более, с совершенно незнакомыми мальчиками, - ей как-то ещё не приходилось. Но она постаралась придать себе как можно более взрослый вид и сказала:
   - Привет!
   - Как его зовут? - спросил молодой человек, кивая на щенка, сосредоточенно обнюхивающего его ботинки.
   - Дина, - отозвалась Олеся.
   - Сколько ей?
   - Почти три месяца.
   Странный разговор. Олеська чувствовала себя неловко. Она не представляла, как вообще следует вести себя в подобной ситуации. И ей очень не хотелось бы, чтобы мальчик заметил это и принял её смущение на свой счёт.
   - Тебя Олеся зовут? - спросил молодой человек, поднимая, наконец, на неё глаза.
   Олеська догадывалась, что он тоже изо всех сил старается казаться взрослее и опытнее, чем он был на самом деле. Впрочем, он мог бы и не усердствовать так сильно. Он и так был старше Олеськи года на два - на три, - теперь, вблизи, она ясно видела это, - а в их возрасте такой разницы было вполне достаточно для того, чтобы действительно казаться и взрослее, и умнее, - даже если на самом деле ты пока ещё ничего из себя не представляешь.
   - Да, - кивнула она, констатируя столь очевидный факт.
   - А меня Алексей, - незамедлительно отозвался он. - Ты мне с самого начала понравилась. Ты, наверное, заметила, что мы с Кириллом повсюду за тобой ходили?
   Олеське почему-то стало смешно, но она постаралась скрыть улыбку, поскольку опасалась, что она может всерьёз обидеть её незадачливого кавалера. Вместо этого она просто кивнула:
   - Да, заметила.
   - Кириллу тоже здесь одна девчонка понравилась, но он так и не смог подойти к ней, - сказал Алексей. - А я вот решился... В последний день.
   - Вы тоже завтра уезжаете? - спросила Олеська.
   Она знала, что даты заездов и отъездов были различны у некоторых отдыхающих.
   - Да, завтра, - подтвердил Алексей. - А ты из Ярославля?
   - Да. А ты? - одновременно и удивилась, и расстроилась Олеська. Ведь она как-то совсем не ожидала, что её кавалер может оказаться иногородним, и, следовательно, у их знакомства просто не может быть никакой реальной перспективы.
   - Кирилл тоже из Ярославля, - зачем-то объяснил ей Алексей, словно это на самом деле должно было её интересовать. - А я из Череповца.
   - Далековато, - как можно более равнодушно заметила Олеська, хотя на самом деле совершенно не представляла, где вообще находится этот город.
   - Да, - согласился Алексей. - А ты мне свой адрес дашь?
   - Зачем? - нарочито удивилась Олеська, хотя внутри у неё почему-то всё затрепетало.
   - Чтобы письмо написать конечно же, - зачем же ещё?.. - удивился Алексей. - Так дашь?
   - Хорошо, дам, - согласилась Олеська и осмелилась, наконец-то, улыбнуться. Она чувствовала себя ужасно скованно в присутствии этого юноши. Ей вдруг просто безумно захотелось понравиться ему, но она просто не представляла, что для этого необходимо сделать. Признаться честно, она даже не смогла бы сейчас найти нужных слов, чтобы просто нормально поддерживать беседу с ним.
   - А где ты учишься? В школе? - спросил Алексей.
   - Да. А ты?
   - А я в ПТУ.
   - А сколько тебе лет?
   - Шестнадцать. А тебе?
   Олеське на этот момент не исполнилось ещё и тринадцати. И она очень испугалась, что Алексей может посчитать её малолеткой и уйти.
   - А сколько ты мне дашь? - неловко попыталась пококетничать она.
   - Ну, лет четырнадцать - пятнадцать, - чуть подумав, отозвался Алексей.
   Олеське это польстило. Она любила, когда окружающие давали ей больше лет, чем ей было на самом деле. Она всегда чувствовала себя гораздо старше своего возраста и выглядеть хотела соответственно.
   - Угадал? - тут же поинтересовался Алексей.
   - Да, - кивнула Олеська, не желая говорить ему правду. - А на кого ты учишься?
   - На плавильщика.
   Олеська почувствовала лёгкое разочарование. Ей хотелось бы, естественно, чтобы её избранник учился в институте, был богатым, успешным и желал бы добиться в этой жизни столь же многого, как и она сама. Но, к её великому сожалению, Алексей был самым обычным мальчишкой из простой рабочей семьи, напрочь лишённым, на первый взгляд, каких бы то ни было амбиций и тщеславия. Но на тот момент всё это ещё просто не имело для неё особого значения, потому что он был первым мужчиной, обратившим на неё своё внимание. А она так давно мечтала о любви, что, наверное, могла бы полюбить его уже за одно только это.
   Алексей был очень ласковым и вежливым, но, в то же время, почему-то казался Олеське очень сильным и даже властным. А возможно, ей просто хотелось, чтобы он оказался именно таким. И она, к удивлению для самой себя, обнаружила, что ей даже доставляет удовольствие подчиняться мужчине и признавать его власть над собой. Олеська всегда была довольно строптивой и независимой и ошибочно полагала, что будет точно так же вести себя и с мальчиками. Но оказалось, что всё не так просто. И с этим юношей ей вдруг захотелось быть нежной и слабой. И Олеська только тогда впервые поняла, что просто безумно устала быть сильной в глазах окружающих её людей, и ей самой очень сильно захотелось на кого-то опереться.
   К сожалению, на этот раз идиллия оказалась весьма короткой. Из домика вышла мама и позвала дочь. Алексей пообещал подождать её и никуда не уходить, пока она не вернётся. Правда, ждать ему пришлось довольно долго. Выяснилось, что мама звала Олесю для того, чтобы заставить прибираться. Даже здесь, на отдыхе, она ни на йоту не отступила от своих твёрдых принципов, и они ежедневно тратили довольно много времени и сил на приборку той маленькой комнатки, в которой они жили. И даже в этот день, несмотря на то, что Олеся была с мальчиком, - а мама тут же выспросила малейшие подробности их с ним знакомства, - она не позволила дочери отлынивать от уборки.
   Честно говоря, только спустя много лет Олеся решилась прийти к выводу, что это всё-таки была довольно не оправданная принципиальность, строгость и суровость со стороны её матери. Но такая мелочь, как первое в её жизни свидание с молодым человеком, не способна была поколебать твёрдые мамины убеждения. Существовали определённые "домашние обязанности", которые Олеська должна была выполнять, наверное, даже в том случае, если бы наступил конец света. Самостоятельно и без её помощи привести в порядок площадь, едва ли равную десяти квадратным метрам, её мама была, разумеется, просто не в силах. И Олеськино первое знакомство с мальчиком не было достаточно серьёзным оправданием для лени в глазах её матери.
   Наконец, их крохотная комнатка была надраена до зеркального блеска, мусор выброшен, а Дина мирно уснула. Олеся выслушала от своей горячо любимой, но слишком уж суровой мамочки кучу наставлений по поводу того, как следует вести себя с молодым человеком, и была отпущена на прогулку.
   Её долгожданная "свобода" длилась едва ли больше часа. Проснулась Дина. И, конечно же, никто из её добрых и милых родственников не мог немного поиграть со щенком, не дёргая его непосредственную хозяйку и не мешая ей. Ведь несчастная собака тоже была "её обязанностью". И мама, с Диной на поводке, не поленилась прочесать всю территорию пансионата, чтобы найти молодых людей, уединившихся в каком-то укромном уголке, и вручить дочери собаку с суровыми строгими словами:
   - Ты не забыла про своего друга?..
   Даже тогда, при всей Олеськиной преданной и безумной любви к её маме, ей было слегка не по себе от того, что она не позволила дочери даже в такой знаменательный для неё день хотя бы немного забыть о "своих обязанностях". Олеська никогда не смела отлынивать от них и всегда воспринимала их, как должное, но тогда в её душе впервые зародился какой-то слабый протест против такого обращения. Ей стало немного обидно и даже стыдно перед Алексеем. И она чувствовала, что и он тоже, - хоть и не сказал ей ни слова об этом, - был слегка удивлён и задет такой шокирующей бесцеремонностью со стороны её родственников. Что-то во всей этой ситуации было всё-таки не совсем правильным... Олеська просто физически ощущала это уже тогда. Но только вот тогда она ещё не понимала, что именно...
   Неужели мама не могла в тот день самостоятельно прибраться в комнате, которая и без того была вылизана, не прибегая к помощи дочери?.. Неужели никто из родственников не мог присмотреть за щенком, который прекрасно занимал сам себя и, в принципе, не требовал никаких особых хлопот?.. Неужели нельзя было позволить родной дочери хоть на миг вырваться из рутинных повседневных оков и ощутить прелесть юности, первой влюбленности и первых трепетных желаний и ощущений?.. Нет. У дочери был определённый список "обязанностей". И нельзя было ни на миг позволить ей расслабиться.
   И всё-таки этот чудесный день пролетел незаметно для Олеськи. И он был на тот момент одним из самых прекрасных дней в её жизни. Они просто сидели рядом с Алексеем, держась за руки, и разговаривали. И на тот момент это казалось счастьем...
   На следующий день они оба уезжали. И у них даже не было возможности как следует попрощаться. Олеськины родственники ждали машину, когда она увидела вышедшего из-за домика Алексея. Он остановился на некотором расстоянии от них, не решаясь подойти ближе или же попросту стесняясь её родных. Олеся попросила отца подержать собаку, чтобы подойти к нему, но её дорогой папочка отказал ей, причём, в довольно грубой форме. Естественно, ведь это было безумно трудно, - минуту подержать на поводке маленького щенка... Олеська, разумеется, занервничала, заволновалась и побежала к Алексею прямо с Диной на поводке. Они успели перекинуться с ним буквально парой ничего не значащих фраз, и её тут же позвали обратно. Пора было ехать. Задержаться хотя бы на пару минут ради Олеськиной первой любви, разумеется, не было никакой возможности...
   В машине всю дорогу играла музыка. Все песни, как назло, были о любви, и Олеське хотелось плакать... Но на неё слишком пристально смотрела мама, не допускающая у неё внешнего проявления хоть каких-то отрицательных эмоций. Она ещё утром безапелляционно заявила дочери:
   - Надеюсь, никаких рыданий на прощанье не будет!
   Так что с Олеськиной стороны было бы страшным преступлением сознаться, что ей плохо и грустно, - мама пресекла бы подобные чувства и эмоции на корню, да так, что мало не показалось бы. И она мужественно улыбалась всю дорогу, чтобы никто и никогда не догадался о её страданиях...
   Алексей ей так и не написал.
   Первое время Олеська очень переживала и ждала письма. Впрочем, наверное, она быстро забыла бы об этой встрече, если бы не её собственная мама, которая каждый день по нескольку раз интересовалась, не написал ли ей её друг, и, услышав отрицательный ответ, пускалась в пространные рассуждения о том, почему он так поступает. И эти её рассуждения снова напоминали Олеське мгновения их встречи, и её растревоженная мамиными словами душа снова начинала страдать...
   Нужно было просто перестать вообще говорить об этом, и тогда это мимолётное чувство очень быстро испарилось бы, не оставив даже следа в памяти. И Олеся подсознательно прекрасно понимала это. Не так уж сильно она была пока ещё влюблена, и не так уж больно ранило её на самом деле то, что мальчик так и не написал ей. Но мама снова и снова тыкала её в это больное место. Ей словно доставляло какое-то извращённое удовольствие наступать на эту любимую мозоль дочери и травить ей душу рассуждениями о том, что же могло помешать Алексею написать ей. Наверное, она делала это не со зла. Наверное, этот вопрос действительно тревожил и беспокоил её, - даже гораздо сильнее, чем саму Олесю, - и она тщетно вновь и вновь пыталась найти ответ на него, не отдавая себе отчёта в том, что причиняет тем самым своей дочери лишнюю боль. Наверное... Потому что найти другое объяснение такому её поведению было просто невозможно.
   Ведь не специально же она травила душу собственной дочери, заставляя её вновь и вновь переживать случившееся и плакать по ночам из-за человека, лица которого она сама давно уже не могла вспомнить?.. Кончено же, нет. Просто она переживала за свою дочь... И своими переживаниями превращала её жизнь в ад на протяжении многих-многих месяцев...
   Правда, где-то через полгода, Алексей зачем-то прислал Олеське поздравительную открытку с Новым годом. Эта весточка тут же возродила в её душе все былые надежды. И мама сказала ей, что она должна ответить ему, поздравив его с Рождеством. Она даже лично продиктовала ей текст поздравления, - такой, каким он должен был быть, на её взгляд. И Олеся, не смея возразить, написала: "...Желаю тебе никогда не забывать своих друзей!", - хотя ей очень не хотелось этого делать. Она чувствовала, что совершает ошибку, посылая такие слова. Да нет, она твёрдо знала, что совершает эту ошибку. Возможно, если бы она написала что-то другое, Алексей ответил бы ей, и между ними ещё могла бы завязаться переписка. Но мама сказала ей, что необходимо написать именно эту фразу. И Олеся не посмела ослушаться её.
   Больше она об Алексее никогда не слышала. Да это было и не удивительно
   Это была одна из первых серьёзных ошибок, совершённых Олесей в жизни по велению мамы.
  

Глава 7. "И вновь продолжается бой!.."

   Новая школа встретила Олеську не слишком приветливо.
   А впрочем, было даже странно, что она всерьёз рассчитывала на это. Ведь Олеське, с её не самым простым характером, на самом деле, право, не стоило даже и мечтать о том, что в этом мире могут найтись люди, готовые относиться к ней как-то иначе. Но на том этапе она, по простоте душевной, всё ещё верила в чудеса. Так же, как верила пока ещё в возможность найти, в конце концов, настоящих друзей и, - причём, даже ещё в большей степени, - в бескрайнюю любовь. Ей пока ещё казалось, что всё это ждёт её где-то совсем рядом, буквально за поворотом. Протяни только руку - и ухватишь... Но, увы, протянутая рука раз за разом ухватывала пустоту. А надежды оставались...
   Олеся с Ирой попросились в 8 "А", потому что им сказали, что этот класс самый дружный. А у Иры, к тому же, именно в нём учились две знакомые девочки, вместе с которыми она уже много лет ходила в художественную школу.
   Правда, классный руководитель с самого начала предупредил Олесю и её маму о некоторых особенностях своих подопечных, но тогда они просто ещё не поняли, насколько серьёзно всё это может быть на самом деле.
   - А почему вы попросились именно в этот класс? - спросила классный руководитель у Олесиной мамы.
   - Потому что знакомые сказали нам, что ваш класс самый дружный, и посоветовали попасть именно в него! - объяснила мама. - У них в той школе был не слишком хороший класс; все дети были как бы сами по себе, и никто особенно ни с кем не дружил!
   - Ну, что я могу вам сказать?.. - задумалась на мгновение над её словами учительница. - Класс действительно дружный. Но класс непростой. И обстановка в нём довольно сложная.
   Она ещё на секунду замолчала, видимо, собираясь с мыслями, а затем продолжила:
   - В классе есть очень сильный лидер. Это девочка. Ей удалось сплотить всех остальных вокруг себя. С одной стороны, это действительно хорошо. Но с другой стороны... В классе существуют свои подводные течения, которые создают определённые трудности. Это невозможно объяснить на словах...
   - Насколько я понимаю, вы сами не посоветовали бы переходить именно в ваш класс? - насторожилась мама.
   - Ну, если я не ошибаюсь, то у вашей девочки тоже достаточно сильный характер? - проговорила учительница, внимательно глядя на Олесю. - Тогда, возможно, это даже и к лучшему. Может быть, ей удастся хоть немного ослабить влияние лидера на остальных ребят!
   Лишь гораздо позже Олеська поймёт, что конкретно она имела тогда в виду.
   Официальным объяснением её такого не совсем понятного перехода из одной школы в другую было то, что её младший брат будет учиться именно здесь, и родители, переживая за него, решили, что будет лучше обоим детям учиться вместе. Но на практике всё оказалось далеко не так просто. В первую очередь, потому, что в этой школе, как это ни странно, восьмые классы учились во вторую смену. И, вместо того, чтобы теоретически быть поближе к брату и иметь возможность присматривать за ним, провожать его в школу и домой, Олеся на самом деле оказалась от него ещё дальше, чем это было бы, если бы они учились в разных школах, но хотя бы в одну смену.
   Но даже это было далеко не самое страшное. Ира Лебедева, с которой они должны были вместе идти в школу, и на поддержку которой Олеська, что греха таить, всё ещё продолжала надеяться, уехала вместе с родителями в санаторий и поэтому должна была пропустить почти целую неделю занятий. Для Олеськи известие об этом было подобно ушату холодной воды, выплеснутой на голову. Теперь ей предстояло одной справляться со всеми трудностями.
   А впрочем, разве всю свою сознательную жизнь она была не одна?.. Так что ей давно уже было не привыкать к этому!..
   Правда, первое сентября поначалу развеяло все её страхи. Ну, или почти все. Потому что в тот день всё прошло настолько замечательно, что в это просто невозможно было поверить.
   Олеся сразу же ещё издалека увидела свою учительницу, с которой она уже была знакома. Стоило ей только приблизиться к своему классу, как все ребята дружно шагнули к ней навстречу. Во главе их стояла высокая девочка с длинными каштановыми волосами. И Олеся сразу же поняла, что это и есть тот самый лидер, о котором предупреждала её классный руководитель.
   - Привет! - решительным и даже каким-то слишком резким голосом проговорила девочка. По её лицу можно было предположить, что ей неведомы даже тени сомнений. - Ты и есть новенькая?
   - Да, - кивнула Олеся.
   - Меня зовут Юля, - представилась девочка. - А тебя?
   - Олеся.
   - А где ещё одна? - тут же поинтересовалась Юля. - Нам сказали, что вас двое, и что вы подруги!
   - Да, но её пока несколько дней не будет, - сказала Олеся. - Она с родителями в санатории. Приедет на следующей неделе.
   Честно говоря, у неё просто в голове не укладывалось, как Ира могла так поступить с ней. Она-то ведь рассчитывала на неё именно в первые дни, особенно, в момент знакомства с новым классом. Это был самый трудный этап, преодолеть который вдвоём было бы гораздо легче. А этим своим опозданием Ира поставила в неудобное положение и саму себя, и Олеську, поскольку именно она вынуждена была теперь в полном одиночестве объяснять всем причину её отсутствия, казавшуюся ей самой совершенно глупой.
   - Понятно! Пошли с нами! - безапелляционно приказала ей Юля и, вместе с окружающими её со всех сторон одноклассниками, шагнула обратно к учительнице.
   Олеся, разумеется, последовала за ними, ощущая себя при этом как-то очень странно. Но получилось так, что она, ярая индивидуалистка, впервые почувствовала себя частью коллектива. Это было совершенно новым и незнакомым для неё ощущением. И, пожалуй, можно было даже рискнуть сказать, что с непривычки это ей немного понравилось.
   Больше в тот день ей не задавали никаких вопросов. Наоборот, с ней обращались так, словно все давно уже знали её. В общем, с лёгкой руки лидера Юли, остальные ребята запросто приняли её в свой коллектив. По крайней мере, внешне это выглядело именно так.
   Сразу же, ещё на торжественной линейке, Олеське бросилось в глаза то, что на учительницу, стоящую рядом с ними, никто из ребят не обращал ни малейшего внимания. Это было более, чем странно; вроде бы, она находилась здесь же, среди них, - и, в то же время, её словно и не было вообще. Организовывала класс Юля. Она командовала, кому и где встать; она решала, когда им следует говорить, а когда - молчать, и именно она повела свой класс в школу, когда торжественная линейка, наконец, закончилась.
   Олеська очень аккуратно разглядывала своих новых одноклассников. В принципе, они не произвели на неё особого впечатления. В частности это, разумеется, касалось мальчиков. В её старой школе в параллельных классах были хорошие взрослые ребята. Они давно уже вовсю гуляли со своими одноклассницами и выглядели при этом достаточно разумными и развитыми для своих тринадцати лет. Но в их старом классе в этом плане ситуация была не слишком благополучная. С каждым годом всё больше и больше мальчиков оставалось у них на второй год. Кто-то, - как, например, Олеськин бывший сосед по парте Дима, - переехал. В результате к седьмому классу у них осталось всего семь мальчиков, которые все без исключения ростиком были ниже самой маленькой девочки, а по умственному развитию вообще соответствовали едва ли третьеклассникам. О том, чтобы гулять с кем-то из них, разумеется, даже и речи не могло быть, потому что они до сих пор обзывались, плевались и толкались, как восьмилетние, и обратиться к кому-нибудь из них по имени означало подвергнуться позорным насмешкам.
   Но в параллельных классах, как уже упоминалось, ребята были вполне нормальные. И Олеська, что греха таить, в глубине души всё ещё надеялась, что в этой новой школе у неё появятся друзья и, возможно, даже поклонники.
   Но, увы!.. Один лишь осторожный взгляд, брошенный вокруг, показал ей, что в её новом классе все мальчики точно такие же, как и в старом. Их тоже было мало, - всего человек десять, - и они все, как на подбор, были маленькими, незаметными на фоне уже довольно-таки взрослых девочек и невзрачными.
   В классе Юля позволила учительнице сказать ровно пару фраз, то есть, поздравить своих учеников с новым учебным годом и пожелать им дальнейших успехов. После этого их классный руководитель привычно отошла куда-то в сторону, и её больше было не видно и не слышно.
   Урок мира Юля провела полностью самостоятельно. И даже больше того. Она развлекала своих одноклассников часа два. Сначала он рассказывала им о том, как провела лето, - и всё это тем же решительным, резким, отрывистым, хорошо поставленным голосом, который было чётко слышно в любом уголке класса. Потом она спела одноклассникам "несколько новых песен, которые она привезла с собой из лагеря", и предложила тут же их разучить, пообещав потом подобрать музыку на гитаре. После этого они очень долго пели "их любимые песни", и Юлин голос перекрывал все остальные и звучал гораздо громче и увереннее, чем голоса всех других её одноклассников, вместе взятых.
   Олесю, признаться, поражала её полнейшая раскованность и абсолютное отсутствие каких бы то ни было комплексов. Эта девочка действительно была прирождённым лидером: властная, безапелляционно уверенная в себе и в своих силах, не ведающая никаких сомнений и компромиссов. Олеська не была уверена в том, что она ей нравится. Но одно было очевидно и не поддавалось сомнению: ей понравилась царящая в классе атмосфера. Это полное единство, сплочённость, организованность, - в общем, само по себе ощущение дружбы, которое охватывало здесь всех и каждого. И она тоже старательно выводила дрожащим голосом: "Изгиб гитары жёлтой..." И впервые, наверное, в своей жизни почувствовала себя совершенно счастливой и уверенной в завтрашнем дне.
   Олеська никогда сознательно не стремилась к лидерству. Она действительно была искренне уверена на все сто процентов в том, что ей это совсем не нужно. Да ей, глядя правде в глаза, никогда и не удалось бы вести себя так, как Юля. Это было просто определённым даром природы. И в глубине души Олеся даже была готова восхищаться ею, - так же, как, похоже, восхищались ею и все остальные.
   По дороге домой она всё ещё самозабвенно напевала про себя: "И вновь продолжается бой..." И мечтала о долгих вечерах у Юли дома и о песнях под гитару, - как она им и обещала...
   Две недели спустя, когда вся эта праздничная эйфория давно уже пройдёт, Олеся снова и снова будет задавать себе вопрос о том, что же с ней всё-таки не так?.. Прекрасно понимая прописную истину насчёт того, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, она первые несколько дней вообще только слушала и смотрела по сторонам, почти не открывая рта. Одноклассники были с ней удивительно дружелюбны. Ей казалось, что она так удачно вписалась в новый коллектив, что лучше даже и пожелать было невозможно. Олеська была счастлива, буквально летая на крыльях радости по школе... И не замечая ничего, происходящего за её спиной...
   Через несколько дней приехала Ира. Когда она впервые пришла в школу, новые одноклассники встретили её очень хорошо и дружелюбно, - так же, как и Олеську в своё время. Честно говоря, одна только тень слегка заслонила солнышко на их горизонте. Дело в том, что их класс на этой неделе дежурил по школе. По два-три человека они стояли в выбранных местах, - якобы, для того, чтобы следить за порядком, - а потом, вечером, после уроков, должны были очистить линолеум вверенного им коридора от чёрных полосок, оставляемых обувью.
   Староста класса, очень тихая и скромная девочка Маша, сама назначала, кому из них и где дежурить. Естественно, подруги, по возможности, оказывались в одной группе. Но Олесю и Иру она определила в разные места, находящиеся довольно далеко друг от друга. И, несмотря на все их просьбы, милая тихая девочка Маша неожиданно строгим и решительным голосом заявила:
   - Вы будете дежурить там, где вас поставили!
   Признаться честно, Ира сразу же согласилась и покорно отправилась на своё "рабочее место". Олеська тоже не стала пока спорить, инстинктивно догадываясь, что это может иметь не слишком хорошие последствия. Но ей тогда ещё даже и в голову не приходило, что, несмотря на всю её немногословность, каждую, всё-таки имевшую несчастье сорваться с её губ фразу, - даже совершенно невинную, - тут же доносят до Юли и истолковывают совершенно превратно.
   В обязанности Маши входило на каждой перемене проверять дежурных на своих постах. Вообще-то, все девочки в классе были такими же, как Маша, - тихими, бессловесными и какими-то совершенно безответными. Они все просто молча и безропотно выполняли то, что им приказывали. Велели идти, - они все дружно шли в указанном направлении; обязывали петь, - и они старательно пели, даже если не имели при этом ни слуха, ни голоса; приказали дежурить, - значит, они дежурили в назначенном месте. И никому, похоже, даже и в голову не приходило возразить, не согласиться или хотя бы просто осмелиться вслух высказать своё мнение.
   Уже потом Олеська поймёт, что они все просто до безумия боялись Юлю, потому что прекрасно знали, что с ними будет в случае неповиновения или непослушания. Но ей это было пока, к сожалению, просто неведомо.
   Хорошие милые девочки, с которыми они вместе дежурили, с улыбкой слушали Олеськины шутливые жалобы на Машу и уверяли, что она непременно передумает и назначит их с Ирой дежурить вместе, - надо только как следует её об этом попросить. А потом, за её спиной, передавали, как выяснилось позже, каждое её слово Юле и искренне возмущались тем, что она смеет возражать против принятого решения. А Юля слушала всё это и копила компромат, исподволь настраивая против Олеськи остальных одноклассников.
   А причина была в одном. Несмотря на все Олеськины старания быть тише воды, ниже травы, ей так и не удалось скрыть от Юли свою довольно-таки яркую индивидуальность и потенциальные способности к лидерству. И поэтому она, - совершенно непроизвольно, надо заметить, - превратилась для Юли во врага номер один.
   К слову сказать, так же с первого взгляда, брошенного на Иру, Юля заметила её покладистость и невыразительность. И на всеобщем классном собрании тут же было провозглашено, что эта новенькая прекрасно вписывается в их дружный коллектив. А вот что касается Олеськи... С нею нужно было что-то делать...
   Гроза разразилась на следующий день.
   Олеся пришла в школу и заметила в своих одноклассниках нечто необычное. Почему-то у них у всех был оторван один конец галстука. И у мальчишек, и у девчонок. Олеська отметила это про себя чисто машинально, но не обратила особого внимания, поскольку решила, что это просто какая-то новая мода, следовать которой она, естественно, не собиралась.
   Надо заметить, что, несмотря на происходящие в тот момент в нашей стране нешуточные глобальные перемены, пионерский галстук всё ещё оставался для неё чем-то святым и бесценным. Олеська любила его, дорожила им и носила его с гордостью.
   А кроме того, он был у неё совершенно новенький и очень красивый. И ей было бы до безумия жалко испортить его таким вот грубым и варварским образом.
   Одноклассники почему-то смущённо хихикали, глядя друг на друга. Зрелище действительно было довольно забавное. Олеська смешалась с ними и стала ждать Иру, которая ещё не пришла.
   Неожиданно из толпы одноклассников вынырнула Юля. Бросив на неё взгляд, Олеська чисто машинально отметила, что у неё-то галстук был в полном порядке. В следующее мгновение Юля словно выросла перед Олесей. Она не сказала ей ни слова. На её губах сияла широченная улыбка. Все вокруг как-то глупо хихикали. Юля подняла руки, и они сомкнулись на Олеськином галстуке...
   Уже потом, гораздо позже, вспоминая всю эту ситуацию, Олеська не могла понять, как же всё это вообще произошло. Если бы у неё было время хотя бы немного подумать, то она, возможно, попросту никогда не решилась бы поступить так, как тогда поступила. Но всё произошло мгновенно. Времени на раздумья просто не было. И Олеська среагировала на происходящие события так же совершенно инстинктивно и моментально.
   Она видела всё так, словно перед глазами медленно прокручивали плёнку по кадрам. Кадр первый - целый галстук на Юлиной шее. Кадр второй - самодовольная улыбка на её губах. Кадр третий - руки, сомкнувшиеся на Олеськином галстуке...
   Кадр четвёртый - Олесины пальцы, крепко вцепившиеся в Юлины запястья. Кадр пятый - внезапно наступившая противоестественная тишина. И прозвучавшие в этой жуткой гробовой тишине Олеськины слова, произнесённые довольно спокойным и ровным голосом:
   - Этого делать не надо!
   Потом всё как-то смешалось. Смеющаяся Юля куда-то исчезла. Никто ничего не сказал Олесе по поводу её возмутительной выходки. Откуда-то появилась пришедшая, наконец, Ира. Прозвенел звонок на урок, словно поставивший точку во всей этой нелепой истории. И они всем классом, как ни в чём не бывало, стали заходить в кабинет.
   Как ни в чём не бывало... Да нет, не тут-то было!.. Несмотря на то, что вслух пока ещё не было сказано ни единого слова, Олеся просто физически ощущала какое-то разлитое в воздухе напряжение, как перед грозой...
   И она не замедлила разразиться.
   В классе, пока все остальные дружно готовились к уроку, Юля, сидящая прямо перед Олесей, вдруг повернулась к ней и выпалила:
   - Ты опозорила меня перед всем классом! Как ты вообще посмела так вести себя со мной, да ещё разговаривать со мной в таком тоне? Ты ещё не поняла, что со мной нельзя так обращаться? Ты пожалеешь об этом!
   Эта тирада, в принципе, была настолько неожиданной, несмотря на предшествующие ей события, а в чётком, хорошо поставленном голосе Юли звучала такая неприкрытая злоба и ненависть, что Олеська просто на миг лишилась дара речи и не нашлась сразу, что ей ответить. Но прежде, чем она пришла в себя, Юля повернулась к ней спиной и села за парту.
   Начался урок.
   Но Олеська едва ли слышала в тот миг объяснения учителя. От нехорошего предчувствия у неё в буквальном смысле слова волосы шевелились на голове. Олеська поняла, что в очередной раз умудрилась влипнуть в отвратительную историю, и, честно говоря, просто не представляла теперь, как ей быть дальше.
   Весь урок Юля писала записки и рассылала их во все стороны. Олеське, прекрасно видевшей всё это, было очень сильно не по себе. Даже несмотря на продолжающийся урок, в классе по-прежнему ощущалось то же самое напряжение, которое она чувствовала, в буквальном смысле слова, кожей. И Олеська вдруг поняла, что, если вся эта послушная, покорная одному слову Юли, хорошо отлаженная машина вдруг обратится против неё, у неё будет очень мало шансов уцелеть в этой битве и оказать достойное сопротивление.
   Как-то так получилось, - то ли случайно, то ли преднамеренно, как Олеська больше склонна была предполагать, - но на перемене ей не дали даже словом перемолвиться с Ирой. Её как-то быстро и незаметно оттеснили в одну сторону, а Иру - в другую. Причём, внешне всё было совершенно благопристойно. Девочки, вместе с которыми она дежурила, были по-прежнему дружелюбны и приветливы с Олесей и ни единым словом не обмолвились о происшедшем перед уроками. Самой же Олеське просто жизненно необходимо было с кем-то обсудить всё это. Но, разумеется, не с ними. На этот раз у неё, слава Богу, всё-таки хватило ума понять, что одноклассницам ничего говорить не следует. Ей нужна была Ира... Она была ей сейчас просто необходима, чёрт побери!..
   Из-за поворота в очередной раз вывернула Маша.
   - Ну, как вы здесь дежурите? - весело спросила она. - Всё в порядке?
   - Да, всё в порядке! - дружно отозвались девочки.
   - Маша, поменяй меня с кем-нибудь, пожалуйста! - снова кинулась к ней Олеська. - Поставь нас вместе с Ирой!
   - Пока не могу, - улыбнулась Маша. Совершенно спокойно и дружелюбно. - Может быть, потом что-нибудь получится! Посмотрим!..
   - Маша, ну, что тебе стоит?.. - не унималась Олеська, не замечая, что перегибает палку. - Ну, поставь нас вместе!..
   - Я же сказала: пока никак! - отрезала староста.
   Признаться честно, Олеська никак не могла понять это её совершенно необъяснимое упорство. На самом деле Маше изначально ничего не стоило поставить их с Ирой вместе. Она так же запросто могла бы сейчас поменять её с кем-либо из девочек. Но по каким-то известным только ей одной пока причинам она просто не желала этого делать. И все это прекрасно понимали. Даже сама Олеська.
   - Ну, ладно же, Машенька!.. - проговорила она ей в след и пригрозила пальцем. - Я тебе ещё отомщу!
   Это было сказано, разумеется, в шутку. И все, даже та же Маша, прекрасно понимали, что в её словах нет по-настоящему злого умысла. Поэтому Маша лишь оглянулась, засмеялась и помахала ей рукой.
   Олеська осталась на прежнем месте, - расстроенная, взволнованная, преисполненная всяческих тягостных мрачных предчувствий. Что-то здесь было не так... Но она пока ещё не понимала, что именно...
   Перемена закончилась. Начался второй урок. По классу снова залетали записки. Олеське очень хотелось бы перехватить одну из них и узнать её содержание. Но, к сожалению, это было невозможно.
   Олеся заметила, что Ира с тревогой поглядывает на неё, но, поскольку их сразу же посадили за разные парты, у них по-прежнему не было возможности перемолвиться даже словом. А на перемене их снова быстро развели в разные стороны. Словно по команде.
   Впрочем, а почему словно?..
   Нужно было при этом отдать должное недюжинным организаторским способностям Юли: когда это было нужно, весь класс действовал, как единое целое. Прямо-таки какой-то коллективный разум, - не больше, не меньше, - иначе и не назовёшь. Это действительно была хорошо отлаженная, беспощадная и бездумная машина, готовая по одному только Юлиному сигналу перемолоть любое сопротивление и уничтожить его в зародыше.
   И сейчас эта машина слепо надвигалась на Олеську.
   На перемене она и ещё две девочки стояли у окна и смотрели на то, как ученики параллельных классов играют в коридоре. В один прекрасный момент рядом с ними в очередной раз появилась Маша. Честно говоря, Олеська не совсем понимала, почему так необходимо каждую перемену проверять дежурных, - но, в конце концов, у каждого были свои обязанности, а Маша производила впечатление девочки очень серьёзной и ответственной.
   Признаться честно, несмотря ни на что, Олеська даже испытывала к ней определённую симпатию. И именно поэтому последующие события оказались для неё таким шоком.
   К тому времени, что греха таить, Олеська уже слегка потеряла над собой контроль из-за терзающих её тревожных предчувствий. Поэтому она схватила Машу за руку и снова затянула свою волынку из-за Иры, - хотя, признаться честно, даже ей самой всё это уже давным-давно надоело.
   - Нет, не поменяю! - в очередной раз привычно ответила Маша, улыбаясь при этом Олеське совершенно безмятежной улыбкой.
   - Маша, ну, пожалуйста!.. Ну, что тебе стоит?.. - никак не унималась Олеська, всё ещё не понимая, что дело тут вовсе даже и не в Маше. - Ты же всех ставишь вместе с подругами, а мы с Ирой в вашем классе ещё почти никого не знаем! Поставь нас вместе!..
   - Я сказала: нет! - твёрдо повторила непреклонная староста.
   - Ну, ладно же, Машенька!.. - Олеська снова пригрозила ей пальцем и довольно неосторожно добавила. - Я тебе это припомню!..
   События последующих нескольких минут на всю жизнь запечатлелись в её памяти, как дурной сон. Но очнуться от него не было никакой возможности.
   Только что безмятежно улыбавшееся лицо Маши вдруг стало строгим и суровым. Губы сжались в тонкую ниточку, брови сурово сдвинулись, а глаза из-под них заметали молнии. Она с какой-то дикой яростью отшвырнула Олеськину руку и, отступив на шаг назад, словно действительно из опасения перед ней, очень серьёзно, с каким-то непонятным и необъяснимым Олеське отчаянным вызовом в голосе, громко проговорила:
   - Имей в виду, если ты изобьёшь меня, то тебе самой потом не поздоровится!
   Олеська так и замерла с открытым ртом.
   - Господи, Машка, о чём ты говоришь?.. - запинаясь, пробормотала она, осознавая, наконец, что, как это ни странно, но староста действительно отчеканила всё это на полном серьёзе. Похоже было на то, что Олеська где-то переборщила со своими шутливыми угрозами, и они почему-то были восприняты, как вполне реальные и возможные. Но это было бы просто невероятно!.. Никто в здравом уме и трезвой памяти не смог бы отнестись к этому серьёзно!..
   Или же всё-таки смог бы?..
   - Ты уже в который раз угрожаешь избить меня! - смело заявила Маша, говоря очень громко, на весь коридор. И, похоже, она действительно верила в то, о чём говорила. У Олеськи же при одной только мысли об этом от ужаса волосы зашевелились на голове. Такой жуткой реакции на свои слова она никак не ожидала. А Маша тем временем продолжала. - Имей в виду, что я обязательно расскажу об этом остальным! Они защитят меня от тебя!
   Машин голос звучал громко и необычайно искренне, и в нём прорывалось такое явное и праведное возмущение, что это уязвило Олеську до глубины души и заставило на самом деле почувствовать себя виноватой. Похоже, эта девочка действительно верила в то, о чём говорила, и это было настолько неправдоподобно, что Олеська, растерянная и ошарашенная, никак не могла прийти в себя и лишь лепетала в своё оправдание нечто совершенно бессмысленное.
   - Маша, но я не угрожала избить тебя!.. - Олеська вообще, признаться честно, была в шоке от того, что такая мысль кому-то могла прийти в голову. - Я совсем не это имела в виду!..
   И только тут она заметила, что староста слишком уж сосредоточенно смотрит куда-то через её плечо. Олеська обернулась и непроизвольно отшатнулась от неожиданности, словно и в самом деле была в чём-то виновата. Сзади неё стояла Юля, а за её спиной - ещё человек пятнадцать или двадцать их одноклассников.
   Сузившиеся от ярости Юлины глаза горели праведным гневом и возмущением. Руки её были сжаты в кулаки. И вообще, весь её вид свидетельствовал о том, что она будет бороться до конца. Только вот за что?..
   - Не бойся, Маша, мы не позволим ей избить тебя! - очень решительно выпалила Юля, надвигаясь на Олеську, онемевшую и окаменевшую от неожиданности. Всё ещё пребывая в полушоковом состоянии, она невольно снова отступила на шаг назад. Олеська совершенно не удивилась бы, если бы Юля в тот момент попросту набросилась на неё.
   Сама постановка вопроса, уже одна только фраза о том, что Олеська намеревалась "избить Машу", делала всю эту ситуацию совершенно бессмысленной и нелепой. Но, похоже, её разгневанным одноклассникам так не показалось.
   - Да не собираюсь я никого бить! - тупо пробормотала Олеся, прекрасно при этом понимая, насколько глупо, бессмысленно и жалко звучат её слова. Но она действительно пребывала сейчас в таком состоянии, что говорить спокойно, внятно и разумно просто не могла.
   - Девочки рассказывали мне, что ты постоянно им угрожаешь! - продолжала кипеть от праведного возмущения Юля. - Но, имей в виду, мы не позволим тебе никого из нас обидеть! Если ты хоть пальцем тронешь кого-то из нас, ты потом пожалеешь об этом! Ты поняла?
   - Да я и не собираюсь... - снова попыталась было оправдаться Олеська.
   - Ты - новенькая в нашем классе, и ещё не знаешь наших законов! Мы поначалу нормально отнеслись к тебе, потому что попросту не знали, какая ты! Девочки постоянно жалуются мне на тебя! Но имей в виду, что мы все стоим друг за друга! И мы не позволим тебе обижать кого-то из нас! Ты поняла?
   "Господи, неужели она говорит всё это серьёзно? - мелькнуло у Олеськи в голове. Пытаться ещё хоть как-то оправдываться она была уже просто не в силах. - Неужели они действительно полагают, что я могу обидеть кого-то из них? Неужели они действительно всё как-то не так поняли и всерьёз опасаются, что я могу избить кого-то из них? Неужели я выгляжу способной на это?"
   - Если я ещё хоть раз услышу, что ты угрожаешь кому-то из наших девочек, я этого так не оставлю! - продолжала тем временем распаляться Юля. - А они обязательно мне всё расскажут! Тебе не удастся их запугать! И мы больше не позволим тебе так себя вести!
   Олеська ощущала себя полной дурой, беспомощно хлопающей ушами. Её словно затягивало с головой в какой-то омут, и она была не в силах даже пошевелиться. Как кролик перед удавом.
   - А то, как ты разговаривала сегодня утром со мной, - громко чеканила Юля, - вообще недопустимо! Наши ребята хотели сразу же тебе за это морду набить, но я им пока не позволила! Со мной никто не смеет так обращаться! Ты поняла?
   На этот раз Олеська уже даже и не пыталась хоть что-то отвечать ей. В этом просто не было ни малейшей необходимости. Теперь она действительно прекрасно всё поняла. Она не позволила ей разорвать свой галстук. Суть проблемы была в этом, - и только в этом. А что касается всего остального, - то это было не больше, чем игра причудливого Юлиного воображения. А фантазия у неё, похоже, действительно разыгралась не на шутку. И, что самое главное, - и самое печальное, - она сумела внушить эту свою, - весьма сомнительную, на Олеськин взгляд, - версию происходящего всему классу! И теперь они все стояли здесь, за её спиной, единым фронтом, кипя от праведного возмущения!..
   И всё только лишь из-за того, что Олеська не позволила разорвать на себе галстук!..
   - А мальчишкам нашим ты с самого начала не понравилась! - выбросила свой главный козырь, прибережённый напоследок, Юля. - Они все эти дни ходят и говорят: "Она нам не нравится!" И это я велела Маше не ставить Иру с тобой дежурить! Ира - нормальная девчонка, но, если ты станешь настраивать её против нас, то ей же хуже будет! Так что не приставай больше к Маше! Ира будет дежурить там, где я её поставила, чтобы ты не могла больше плохо влиять на неё!
   С этими словами она повернулась и пошла прочь. И вся её весьма многочисленная молчаливая свита кинулась вслед за ней.
   А Олеська, несмотря на всё своё изумление, всё ещё граничащее с шоком, успела обратить внимание на то, что такое вот действительно праведное возмущение было написано всего только на двух - трёх лицах, включая Машино. А на всех остальных физиономиях светилось любопытство, равнодушие или же даже просто тупая покорность судьбе. Похоже, большая часть учеников попросту не понимали, что вообще происходит вокруг них. Просто Юля приказала им идти за ней, не вдаваясь особенно в подробности, и они покорно, как стадо овец, двинулись следом.
   Как только грозная воительница, окружённая своими многочисленными приближёнными, скрылась за ближайшим поворотом, Олеську обступили девочки из параллельного класса, бывшие невольными свидетелями всей этой сцены, и заговорили наперебой:
   - Эта ваша дура всегда так орёт!..
   - Она у вас просто ненормальная!..
   - А ты новенькая, да?.. Эта ваша сумасшедшая ведёт себя так, словно она у вас самая главная!..
   - Почему все ваши ребята так боятся её? Её давно уже надо было поставить на место!
   - Не обращай на неё внимания! Она у вас просто чокнутая!
   Олеська смотрела на них, словно сквозь стеклянную призму переживаний, и всё её тело медленно леденело. Она поняла, что в очередной раз совершила роковую ошибку. Она выбрала не тот класс...
   Погнавшись за мифическим призраком неведомой дружбы, питаясь беспочвенными мечтами и надеждами, Олеська снова, в который уже раз, оказалась совсем не там, где нужно. Поверив благородным словам юной аферистки, она не сумела сразу же рассмотреть её чёрную душу. И вот теперь внешне дело обстояло так, словно Олеська, в жизни своей никогда даже и не помышлявшая о том, чтобы намеренно причинить хоть кому-либо зло, пыталась обидеть, - а возможно, даже и избить, - кого-то из их товарищей, и весь класс, во главе с кипящей от праведного возмущения Юлей, вынужден был встать на защиту справедливости...
   Олесе потребовалось ровно две секунды на то, чтобы понять, что ей здесь не место, и отсюда нужно попросту бежать...
   Возможно, это было несколько малодушно с её стороны. Но дело тут было даже и не в трусости и не в недостатке решимости противостоять постоянным ударам судьбы. Нет, она не побоялась бы сразиться с любым из своих новых одноклассников в открытом и честном бою. Но при этом она уже тогда прекрасно понимала, что открытого и честного боя не будет. А будут издёвки и оскорбления исподтишка, будут пакости и подлости, наговоры и наветы. А бороться одной против хорошо сплочённого и прекрасно организованного коллектива, действующего, как единое целое, было бы просто бессмысленно.
   Олеся уже заранее знала, что в этой неравной борьбе у неё не будет союзников. Ира, при всём своём возможном сочувствии в душе, - да и то это был вопрос весьма и весьма спорный, - никогда не встанет открыто на её сторону. А значит, она опять будет совсем одна. Одна против всех...
   Нет, она просто уже до безумия устала от всей этой бессмысленной необъявленной войны со всем миром, - войны, которая никак не может закончиться.
   Вечером Олеся с мамой обсудили всю эту ситуацию, и мама решила, что, пока это ещё не поздно, дочь должна вернуться в старую школу.
   Ира, разумеется, тоже поспешила перейти обратно вслед за ней.
   Ирина Дмитриевна была настолько рада тому, что они возвращаются, что не задала ни единого лишнего вопроса. Официальной версией, по предварительной договорённости с Ирой, было то, что в той школе вторая смена, и это, разумеется, оказалось для них не слишком удобно. И, как ни странно, но эту легенду запросто проглотили все любопытные, которых, кстати, оказалось совсем немного. И уже через пару дней все дружно забыли о том, что Олеська Комарова и Ирка Лебедева вообще когда-то покидали этот класс.
   Все. Кроме самой Олеси.
   Итак, всё снова встало на свои места, оставшись в памяти, как дурной сон, и превратившись в очередной кирпичик, из которого впоследствии выросла стена отчуждения, отделяющая Олесю от всех остальных людей.
   И разрушить эту стену было теперь уже просто немыслимо.

Глава 8. Сказочный принц в кожаной куртке.

   Настоящей любви Олеська ждала очень долго. Целых тринадцать с половиной лет. И мечтала, и надеялась, и верила в то, что она обязательно придёт. Олеська твёрдо знала, что где-то есть на этот белом свете человек, который станет для неё самым лучшим.
   И она не ошиблась.
   На тот момент ей было, как уже упоминалось, тринадцать с половиной лет. И она всё ещё была до безумия наивным ребёнком, искренне верящим в справедливость и до боли влюблённым в свою страну и в свой народ. Позже ей просто смешно было об этом вспоминать, но тогда она искала своё место в этой жизни; она желала приносить пользу людям, помогать им, возможно, даже защищать их, - только вот она пока не знала, как именно она может всё это осуществить.
   Ответы на все терзавшие её вопросы Олеська нашла в безумно популярной на тот момент передаче "600 секунд".
   Олеська выросла на патриотических книгах. И её детство выпало на самый, что ни на есть, благополучный период социализма. Но, как раз к тому времени, как она выросла и стала соображать, что к чему, в нашей стране началось самое настоящее безумие. И, естественно, - где уж тут было самостоятельно разобраться тринадцатилетней девочке-подростку, знающей жизнь только лишь по книгам, в том, что творилось в окружающем её реальном мире?.. Даже многие взрослые, - и те совершенно ничего не понимали...
   Вот так и получилось, что, узнав в один прекрасный день абсолютно случайно о том, что на этом белом свете есть удивительный человек, в одиночку борющийся против несправедливостей нашего общества, Олеська была поражена в самое сердце. И это ещё было бы мягко сказано!.. Она была буквально загипнотизирована и им самим, и его "Секундами". Эта потрясающая передача стала для неё, без малейшего преувеличения, глотком свежего живительного воздуха в том сером беспросветном мире, в котором она тогда существовала. Так что стоит ли удивляться тому, что каждое слово, произносимое Александром Невзоровым с экрана телевизора, находило горячий отклик в её душе и казалось ей близким и понятным?..
   В подростковом возрасте многие девчонки влюбляются в кумиров. И то, что случилось с Олеськой, как она поняла уже гораздо позже, было вполне нормальным и естественным. Отличием от других таких же малолетних идиоток было лишь то, что она влюбилась не в симпатичного сладкоголосого певца, по которому сходят с ума миллионы таких же наивных дурочек, а во взрослого непонятного многим мужчину, который по какой-то странной прихоти решился бросить вызов всему этому миру. Олеське казалось, что она весьма оригинальна в своих фантазиях...
   Она начала смотреть все его передачи. Впечатление, которое они на неё производили, словами объяснить было просто невозможно. Олеська была восхищена и... покорена. Попросту сражена наповал фантастическим мужеством этого человека, равного которому, как ей тогда казалось, во всей Вселенной просто ещё не было и быть не могло...
   Олеська никогда даже раньше и не подозревала, что можно быть таким смелым. А самое главное заключалось в том, что он делал как раз то, что в перспективе хотела бы делать сама Олеська.
   Да, она нашла, наконец-то, как ей казалось, своё настоящее призвание и осознала, чему ей хотелось бы посвятить всю свою дальнейшую жизнь. Журналистика была как раз той профессией, в которой, по её представлениям, и могли реализоваться все её безумные мечты, желания, надежды и стремления.
   При этом у неё никогда даже и мысли не возникало о том, то ей следует подражать Александру Невзорову. Потому что даже тогда, в том возрасте, она прекрасно осознавала, насколько он был далёк от совершенства. Но он жил той жизнью, о которой Олеська могла только мечтать. И она мечтала. Днём и ночью.
   Конечно, если бы судьбе было угодно сделать так, чтобы она однажды оказалась на его месте, она, разумеется, вела бы себя несколько иначе. Но ведь на то она и была женщиной. А он был Мужчиной. С большой буквы. Прекрасным принцем на белом коне, которого Олеська ждала всю свою сознательную жизнь. И вот, наконец-то, дождалась.
   Этот человек словно сошёл с её наивной девичьей мечты, но, в то же время, он был очень даже реальным. Олеське нравилось в нём всё: его глаза, волосы, губы, фигура, осанка, походка. Она даже, - представьте себе!.. - воображала, что было вообще верхом немыслимого абсурда, что под его показной резкостью и грубоватостью скрывается очень мягкий и в какой-то степени даже беззащитный и ранимый человек. Просто эти свои чувства, - настоящие, истинные чувства, - он прячет под маской. И при этом наивная Олеська искренне полагала, что он не играет и не позирует, - он просто не хочет, чтобы все окружающие узнали, какой он на самом деле...
   Да, даже тогда, в том весьма ещё нежном возрасте, Олеська прекрасно осознавала, насколько это глупо, но она действительно влюбилась в него. И ей казалось, что это как раз такое всепоглощающее чувство, о каких пишут в книгах. Она пока ещё не знала лично этого человека, но ей этого и не надо было; по простоте душевной она полагала, что знает о нём всё самое главное, - как раз то, о чём все остальные попросту не догадываются, - и ей этого было достаточно. И Олеська с радостью пошла бы за ним в ссылку, на каторгу, на баррикады, - куда угодно, лишь бы только разделить его идеи и убеждения и поддержать его. Она твёрдо знала, что это - именно тот самый человек, который был ей нужен, и ей казалось, что только он - и никто другой - сможет понять её и оценить по достоинству.
   А самое удивительное во всей этой ситуации заключалось в том, что Олеська, ярая атеистка, никогда даже и мысли не допускавшая о существовании какой-либо высшей силы и от всей души презиравшая тех, кто в неё верит, словно прозрела и действительно искренне и самозабвенно, что вообще всегда было ей свойственно, поверила в Бога. Просто человек, который был ей по-настоящему дорог, находился где-то далеко. Ему в любой момент угрожала опасность, а Олеська никак не могла ему помочь. Временами она чувствовала себя из-за этого беспомощной и никчёмной. Из головы у неё никак не выходила мысль о том, что однажды на него уже было совершено покушение. Это просто сводило её с ума. И она не знала, как спасти его...
   Потом Олеське было действительно смешно даже и вспоминать-то об этом, но тогда она находилась в состоянии полнейшей паники. Она просто физически ощущала угрожающую ему опасность. Ей казалось, что все вокруг только и замышляют причинить вред её бесценному герою. В газетах писали о нём очень много плохого, но Олеська не обращала на это ни малейшего внимания. Она ему просто верила. Искренне, всей душой. Так, как, наверное, можно верить только в неполные четырнадцать...
   В тот год в весенние каникулы Олеська ездила на экскурсию в Ленинград, - он тогда ещё так назывался. Она шла по городу, как зачарованная, и думала лишь о том, что где-то здесь живёт человек, которого она любит. Её приводила в немыслимый восторг одна только мысль о том, то он ходит, возможно, по тем же самым улицам; любуется теми же шедеврами архитектуры и смотрит в то же самое небо... Это было воистину волшебное ощущение. Наверное, действительно то самое, которое называют любовью...
   А потом Олеська решилась на безумство, которое сумело здорово исковеркать всю её дальнейшую жизнь.
   Она позвонила по одному из контактных телефонов, указанных в титрах в конце передачи. Не понятно, на что конкретно она тогда надеялась. Наверное, просто на чудо. В тринадцать лет ещё не возбраняется верить в чудеса...
   Трубку взяла женщина, представившаяся ей Ириной Александровной. Олеся разговорилась с ней и, вроде как, познакомилась. Ирина Александровна с готовностью выслушала её детский лепет, - и даже, похоже, посочувствовала её переживаниям, - но с огорчением вынуждена была сообщить ей, что не может сейчас соединить её с Александром Невзоровым, поскольку он отсутствует. Вместо этого она посоветовала Олесе написать ему письмо и пообещала передать его, не вскрывая, лично в руки адресату.
   И Олеська решилась. В тринадцать с половиной лет она была ещё достаточно наивной и самонадеянной, и поэтому ни на миг даже не усомнилась в том, что с самых же первых строчек сумеет произвести на Александра Невзорова такое неизгладимое впечатление, что он непременно тут же пожелает ей ответить.
   И это действительно, в какой-то степени, оказалось правдой. Точнее, если уж говорить начистоту, то она так никогда и не узнала, прочитал ли Александр Невзоров на самом деле её письмо. Но кое на кого из его окружения оно точно произвело неизгладимое впечатление...
   В этом своём письме Олеся не стала объясняться Невзорову в любви и клясться в верности до гроба. Вместо этого она просто написала о себе, рассказала о своей жизни, не имевшей ни малейшего смысла ранее, до того, как она узнала о существовании передачи "600 секунд". О том, как она уважает ведущего этой передачи, и о том, что она верит ему, как никому другому в этом мире...
   В принципе, это было наивное и довольно глуповатое, надо признаться, письмо, но оно действительно было настолько искренним и разумным, что на него просто невозможно было не обратить внимание.
   Итак, Олеська написала это письмо на одном дыхании, отправила его и стала терпеливо ждать ответа. И, как это ни странно, но он действительно пришёл. Только вот, к сожалению, не от самого Невзорова, а от той самой женщины, с которой она разговаривала по телефону.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Ради Христа, простите меня, - я прочла Ваше письмо, адресованное Александру Глебовичу, несмотря на нашу с Вами предварительную договорённость и на то, что оно было с пометкой "лично". Оправданием мне может случить только то, что он в это время был болен, его два дня в редакции не было, а письма шли, и он просил их читать, - вдруг что-то важное?.. И я в запарке не обратила внимания на фамилию на конверте и лишь потом поняла, что это написали Вы.
   Ваше письмо так резко отличается от всего, что пишут обычно нам, так много выдаёт ума, совести, благородства и порядочности, что мне светло стало от него, и, хотя я понимала, что совершаю подлость, я не могла его не дочитать... Через два дня дала почитать Александру Глебовичу. По-моему, письмо произвело сильное впечатление и на него. Он сказал: "Надо бы ответить". Но ему сейчас не до писем. Совсем. Слишком много работы, такой, которая поглощает все мысли, все силы, всё время, а на такое письмо, как Ваше, просто так не ответишь... Простите его! Поверьте, он умеет уважать таких людей, как Вы, Олеся, и именно поэтому не будет писать Вам абы что. Я попросила разрешения написать Вам от своего имени, и он разрешил.
   Зачем мне это нужно? Затем, что я благодарна Вам за то, что Вы поняли Александра Глебовича и поддержали его сейчас, в такое адски трудное время, среди моря травли и опасностей. Нет, не думайте, среди сотен писем, которые мы получаем, поддержки гораздо больше, чем брани. Но это письма, как правило, слепые, просто обожающие, хорошие, конечно, только не от ума, а от порыва, от той же стихийной веры в кумира, которая возносит, увы, и Ельциных... Вы - другое дело, Вы прошли свой Крестный путь, и он привёл Вас к нашей общей Голгофе, имя которой Совесть.
   Вы правильно поняли, в чём суть Невзорова. Он честен. И, не бойтесь, никогда он не сломается, что бы ни случилось. Я говорю так уверенно, потому что имею честь и счастье работать вместе с ним, то есть, сражаться почти бок о бок. "Почти" - потому что наравне с ним быть нельзя, он Командор. Я так и зову его Командором, - ему нравится. Могу добавить, что при всей своей огромной силе, он добрый, - самый добрый человек среди всех, кого я знаю. Недавно мы были в детской больнице, где дети умирают от рака. Вышел Александр Глебович из палаты, прислонился к стене и сказать ничего не может, - в глазах слёзы... А ведь ходит вплотную к смерти, да и видит её каждый день.
   Олеся, я вижу, Вам трудно и одиноко. Но вы не одна. Вы же "наша", Вы с нами, а значит, и мы с Вами. И как-то верится мне, что боль и тоску Вы сумеете преодолеть, и будет светлой Ваша такая трудная сейчас жизнь. Я так уверена в этом, потому что сама пережила годы смутные и тяжкие, потому что знаю, чего это стоит, потому что мне сорок лет, и мне смешно слышать, то с возрастом проходят желания и кончаются радости. Я радуюсь, желаю, люблю, ненавижу, надеюсь и мечтаю не меньше, а больше, чем двадцать лет назад, хотя стольких трудностей и тревог, сколько на мне сейчас, не было за всю мою жизнь. Господь испытывает тех, кому много даёт...
   Если хотите, Олеся, напишите мне.
   Но, пожалуйста, пишите иногда и нашему Командору. Ей-богу, это огромная поддержка, - такие вот письма. Он всё поймёт правильно, честное слово. Я не вскрою больше Ваших писем, я запомню почерк и буду отдавать их, - если напишите, конечно, - прямому адресату.
   И не думайте обо мне дурно, - я не из любопытства предлагаю Вам общение, а от огромной симпатии и благодарности за Ваше отношение к Александру Глебовичу.
   Дай Бог Вам сил!
   До свидания!"
   Вообще-то, Олеська всегда была девочкой довольно сдержанной. С годами она привыкла скрывать любые свои чувства: и боль, и радость, - и переживать их глубоко в душе. Но, читая это письмо, она буквально рыдала от счастья, даже и не пытаясь сдерживаться. Она была преисполнена неземной благодарности к этой прекрасной благородной женщине и больше не чувствовала себя ни одинокой, ни лишней в этом мире.
   Разве могла она тогда знать, что, спустя всего два года, проклянёт её?..
   Но, увы, - Олеська не была ясновидящей и не могла предсказать своё будущее. И поэтому она прыгала по квартире, прижимая заветное письмо к сердцу, и благодарила Господа Бога и судьбу за то, что они, наконец-то, смилостивились над ней и преподнесли ей такой бесценный подарок.
   Олеська написала ей ответ в тот же самый день. На двух тетрадных страницах она буквально рассыпалась в благодарностях, а также выплеснула все свои чувства, которые до сих пор пыталась скрывать даже от самой себя. Разумеется, это было глупо и наивно. Но многие ли девочки в неполные четырнадцать лет на самом деле отличаются особым умом и мудростью?..
   С этим вторым письмом произошёл весьма неприятный инцидент, который слегка расстроил Олеську и немного выбил её из привычной колеи.
   Она запечатала конверт и спрятала его на книжной полке, на которую обычно никто, кроме неё, никогда не заглядывал. Это был её привычный тайник, и до сих пор проколов никогда не бывало. И надо же было такому случиться, - прямо по закону подлости, - что как раз в этот день мама вдруг самолично решила вытереть на этой полке пыль и случайно его обнаружила. Причём, Олеська вошла в комнату в тот самый момент, когда мама с любопытством взяла письмо в руку, явно, намереваясь прочитать адрес и узнать, кому это пишет её дочь. Но сделать этого она так и не успела, потому что Олеська, забыв про всё, тут же подскочила к ней и выхватила письмо у неё из рук.
   Мама была настолько удивлена, что даже забыла наказать её за столь безобразное поведение.
   - Кому это ты пишешь? - полюбопытствовала она.
   Никакой личной жизни у Олеськи никогда не было. И она даже и не подозревала о том, что имеет на неё право. Поэтому ей даже и в голову не пришло, что её переписка - это, в принципе, только её личное дело, и она вовсе даже и не обязана тотчас же докладывать о ней своей маме. Такого варианта не существовало даже в её подсознании. Мама нашла письмо; мама задала вопрос; и Олеське даже и в голову не пришло, что она может совсем не ответить на него или же ответить как-то иначе, не выдав правду. Но, в то же время, рассказать маме всё, как есть, она пока ещё была не готова...
   Путаясь в словах и запинаясь, Олеська начала плести какую-то ерунду о том, что это она просто так играет: пишет письма Невзорову, но, естественно, не отправляет их, потому что не знает адреса. Её мама была в курсе того, что дочери нравится этот телеведущий, - разве же могла Олеська только помыслить о том, чтобы скрыть от неё хоть какие-то свои чувства или эмоции?.. Поэтому мама не слишком сильно удивилась. Правда, Олеськино объяснение выглядело совершенно неправдоподобным даже на её собственный взгляд, и на месте своей мамы она никогда не поверила бы в него, но в тот момент она была настолько напугана и смущена, что просто не сумела сразу придумать более реалистичную версию.
   Олеське не было известно, поверила ли мама в это её невероятное объяснение, но больше допрашивать она её на этот раз не стала. И Олеська успокоилась. В принципе, на самом деле она вовсе даже и не собиралась скрывать от мамы свою переписку со Ириной Александровной, и, вне всякого сомнения, хотела со временем рассказать о ней, но только попозже. А сейчас она просто ещё не была готова хоть кому бы то ни было доверить эту свою самую сокровенную тайну.
   А мама, как ни странно, очевидно, действительно поверила в это её глупейшее неправдоподобное объяснение, потому что до сих пор Олеська всегда говорила ей только правду. Но, тем не менее, поведение дочери показалось ей настолько нелепым, что, несколько дней спустя, когда к ним в гости пришли бабушка Аля и Эля, она, - случайно или же преднамеренно, - проговорилась о найденном письме.
   В тот злополучный миг они все вместе вчетвером находились на кухне. Их разговор как-то невзначай зашёл о телевидении и о том, кто какие передачи смотрит. И тут мама обронила, словно между прочим:
   - А нашей Олесе "600 секунд" нравятся! Она даже письма Невзорову пишет, - правда, не отправляет их!
   Бабушка и Эля рассмеялись над такой нелепостью, но рассмеялись, как Олеська даже тогда, в своём совершенно растерянном после маминых слов состоянии сумела уловить, как-то по-доброму. В этом их смехе не было ничего обидного, - скорее, наоборот, доброжелательность и поддержка. Тогда как предшествующие слова мамы прозвучали не слишком доброжелательно, - она словно хотела подчеркнуть глупость и странность своей дочери. И именно это и смутило Олеську до глубины души и заставило на какое-то мгновение потерять контроль над собой.
   Бабушка Аля и Эля стали рассуждать между собой о том, что Невзоров действительно очень даже интересный и привлекательный мужчина, и сказали, что Олеське всё-таки стоит отправить ему написанное письмо...
   Что произошло в её голове в тот момент, - она даже и сама не могла потом толком этого объяснить. Это было просто какое-то короткое замыкание. Но мамина неосторожная фраза показалась Олеське таким жутким предательством по отношению к ней, а смешки родственниц, хоть и незлые, вонзились прямо в сердце отравленными шипами. Перед глазами как-то всё засверкало, и Олеся вдруг осознала, что в данный момент для неё важнее всего - это избежать насмешек и хоть как-то заткнуть рот своим собеседницам, чтобы они подавились от удивления и осознания того, что она вовсе не такая дура, какой случайно - или намеренно - представила её собственная мать. И она, ни секунды не раздумывая, выпалила на одном дыхании:
   - А вот и нет! На самом деле я отправила ему письмо!
   - Ну, теперь жди, когда придёт ответ! - рассмеялась бабушка.
   - А он уже пришёл! - заявила Олеся, наслаждаясь мгновенно наступившей на кухне тишиной.
   Все трое: и мама, и бабушка, и Эля, - так и застыли на месте с открытыми от изумления ртами. Но Олеська лишь на секунду ощутила радость по поводу того, что ей удалось ввести их в такой ступор. Уже в следующее мгновение она миллион раз пожалела о том, что выдала свою грандиозную тайну при посторонних.
   Да, не так она собиралась рассказать обо всём своей маме! Совсем не так! К сожалению, бабушка Аля и Эля были последними людьми в этом мире, которым Олеська могла бы добровольно признаться в чём-то подобном. Между ними никогда не существовало особо доверительных отношений, да и любви она к ним давно уже не испытывала. Кроме того, она вообще не была пока ещё готова к каким бы то ни было откровенным признаниям. Но как-то так уж получилось, почти что само собой, и вернуть теперь назад так некстати вырвавшиеся слова было попросту невозможно.
   После всей этой сцены Олеська просто физически ощущала мамину обиду на себя, хотя вслух об этом не было сказано ни слова. Но у неё была достаточно хорошо развита интуиция, а кроме того, она просто прекрасно знала свою маму, привыкшую за все эти годы осознавать, что у дочери нет и не может быть от неё никаких тайн. И так некстати вырвавшееся у Олеськи признание, наглядно доказывающее, что на самом деле у неё всё-таки есть свои секреты, оскорбило маму до глубины души.
   Правда, потом, через несколько дней, после того, как Олеся подробно ей обо всём рассказала, мама смягчилась и всё-таки простила её. Но при этом Олеська так никогда и не избавилась от некоторого смущения, которое продолжала испытывать каждый раз, когда разговор заходил об Ирине Александровне или о самом Невзорове. Мама никогда не сказала о них ни одного плохого слова. Но что-то в её поведении, выражении лица, жестах наглядно доказывало, что она совершенно не в восторге от новых друзей своей дочери и не слишком рада тому, что Олеська с ними общается... И Олеся, прекрасно понимая всё это, всегда чувствовала какую-то собственную уязвимость... Словно мама нащупала у неё больное место и, хотя пока и не нажимала на него, но в любой момент могла бы это сделать. И Олеська смертельно боялась этого...
   Хотя, если уж судить объективно, то в данном конкретном случае её мама была как раз не права. Привыкнув с самого раннего детства быть в курсе всех событий, происходящих с её дочерью, она так и не сумела уловить тот момент, когда та из девочки превратилась в девушку. Олеся повзрослела; у неё появились новые впечатления, чувства, эмоции, которые зачастую были слишком личного характера, чтобы с кем-либо ими делиться, - даже если речь шла о любимой маме. Любой человек рано или поздно проходит через это. И подростку, носящему в своём сердце немало тайн, делающих его особенно уязвимым в глазах окружающих, не так-то просто признаться в них даже самому близкому человеку. Так и Олеська, к сожалению, с течением времени стала осознавать, что навязчивое мамино внимание начинает понемногу раздражать её, а не радовать, как раньше.
   Но мама, хоть и руководствуясь, возможно, лучшими побуждениями, иногда слишком уж беспардонно вмешивалась в её личную жизнь. Её требования всегда были чересчур категоричными, взгляды на жизнь зачастую слишком сильно отличались от тех, которые проповедовала сама Олеська, и у неё уже тогда, в том возрасте, появилось ощущение, словно она задыхается под тем стеклянным колпаком, который набросила на неё судьба. Временами ей даже небезосновательно казалось, что даже сама её душа ей не принадлежит, потому что мама стремилась руководить каждой её мыслью, каждым словом, каждым ощущением. Она требовала от неё слишком многого и чересчур часто упрекала её за то, что она не соответствует этим её, надо заметить, весьма завышенным требованиям. Олеська даже дышать боялась при маме... потому что всегда оказывалось, что она делает это неправильно и без разрешения... Но и не делать этого было попросту невозможно...
   В её мятежной душе ещё с самых ранних лет прочно обосновалось огромное чувство вины перед мамой, - за то, что она уродилась совсем не такой, какой та, несомненно, видела её в своих фантазиях. И каждый своим поступком, каждым жестом, каждым словом Олеська только ещё больше разочаровывала свою маму. И всё сильнее осознавала, насколько она неудачная и дефективная...
   При этом Олеська искренне полагала, что мама всегда поддерживает её, что бы с ней ни случилось. И это действительно было так. Но при этом её мама была страшно требовательной и просто болезненно ревнивой. Стоило только Олеське положительно отозваться о ком бы то ни было, мама вслух соглашалась с ней, но тут же находила у приглянувшегося дочери субъекта, - не зависимо от того, был ли это человек, животное или даже всего-навсего растение, - кучу самых разнообразных жутких недостатков. Причём, поначалу в Олеськиных глазах все эти недостатки вовсе даже и не представлялись такими вопиющими, но у мамы была удивительная манера, словно между делом, снова и снова возвращаться к этому вопросу и сосредотачивать на нём своё внимание. Она била и била по больному месту, пока Олеська, наконец, не осознавала до конца всё то, что пыталась донести до неё мама, и не разочаровывалась в предмете своей привязанности. Вот только тогда мама, наконец, успокаивалась и на какое-то время оставляла её в покое... Пока ей не покажется, что на горизонте появился какой-то новый нежелательный неопознанный элемент, который снова отбивает у неё внимание дочери... И она переключалась на него... чтобы избавиться от любого тлетворного влияния раз и навсегда.
   Наверное, мама делала всё это не со зла. По крайней мере, Олеське всегда очень хотелось бы верить в это. Скорее всего, она даже и не осознавала тогда истинного смысла своих поступков. Просто её любовь к дочери, - а Олеське всё-таки безумно хотелось думать, что это действительно было любовью, а не чем-то другим, - была слишком собственнической. Она почему-то даже и мысли не могла допустить о том, что у дочери могут быть ещё какие-то другие интересы, кроме тех, которые она сама всецело одобряла и поддерживала. Наверное, подсознательно она просто всегда боялась потерять контроль над ней. И именно поэтому старательно пыталась превратить её в забитое безвольное существо, держащееся за мамочкину юбку и не смеющее самостоятельно даже вздохнуть без разрешения...
   Да, вне всякого сомнения, мама руководствовалась благими побуждениями, и Олеська, в конечном итоге, всегда впоследствии соглашалась с ней. Но раньше она была ещё попросту маленькой, и вопросы, по которым у них с мамой возникали такие вот своеобразные прения, были для неё не слишком принципиальными. Сейчас же всё было совершенно иначе. А мама, к сожалению, была просто не в силах этого понять. Ей не нравился Невзоров; её откровенно раздражала его дурацкая, на её взгляд, передача; а уж в Ирине Александровне она изначально увидела нечто странное и не совсем путное, но явно представляющее для неё потенциальную опасность, поскольку эта женщина, вроде как, понимала Олеську и даже смела поддерживать её нелепые чаянья. И мама объявила всем этим нелепостям самую настоящую войну.
   Нет, вслух она никогда не говорила ничего плохого ни про самого Невзорова, ни про его чересчур экзальтированною сотрудницу. Но уже в самом её тоне Олеся явно слышала довольно грубую насмешку над ними. И ей было до слёз обидно осознавать это. Ведь Олеська-то искренне полагала, что, даже если мама не может понять её и разделить её убеждения, то она обязана хотя бы воспринимать их, как нечто должное, а не смеяться над ними и уж, тем более, не издеваться. Ведь она наивно и откровенно делилась с ней своими самыми сокровенными переживаниями и в ответ ожидала понимания и поддержки, а получалось, что она только осложняла всем этим себе жизнь ещё больше. Мамины неосторожные высказывания больно ранили её, но она никогда не смела признаться ей в этом; напротив, она изо всех сил пыталась скрывать свои чувства, чтобы она не догадалась о них, - из страха обидеть свою любимую маму. Именно по этой причине Олеська со временем начала всё больше и больше замыкаться в себе. Но мама не желала понимать этого. Она, наверное, искренне полагала, что, как только развеется дурное влияние "этих странных людей", Олеська снова станет прежней, маленькой и послушной. Они опять будут близки так же, как и раньше, и у неё больше не будет никаких секретов от любимой мамочки.
   Получался просто какой-то нелепый замкнутый круг. Упорная мама изо всех сил старалась держать под контролем все части жизни своей упрямой рано повзрослевшей дочери, а Олеська, уже почувствовавшая лёгкое дуновение свободы, просто задыхалась под этим ярмом. Но при этом она была воспитана столь сурово, что ни словом, ни жестом не смела даже намекнуть маме на это. И молча терпела, терпела, терпела, - на протяжении многих-многих лет. Она мечтала о свободе; она буквально грезила о ней, и мысли об этом не давали ей спать по ночам, - но она никогда не смела прямо сказать об этом маме из опасения её обидеть. А мама, видимо, интуитивно ощущая подсознательное стремление дочери вырваться на свободу, - то есть, попросту стать взрослой, - всё больше и больше давила на неё и на её и без того развитое чувство вины, постоянно по поводу и без повода заявляя ей, что своим упрямством и непослушанием она причиняет ей боль...
   При этом - в общем и целом - внешне их отношения ничуть не изменились и не ухудшились. А Олеська, совершенно искренне считая себя очень плохой, по-прежнему старалась прилагать все усилия для того, чтобы угодить своей маме. Но это, к сожалению, было бы возможно только в случае полной и безоговорочной капитуляции и признания всех своих ошибок. Такое действительно имело место в недалёком прошлом. Но, повзрослев, Олеська уже научилась дорожить своими идеалами и привязанностями и не могла отказаться от них, даже в угоду своей безумно любимой маме...
   Это было началом трудного противостояния, не имеющего конца. И, как покажет будущее, ничем хорошим это просто не могло закончиться.
  

Глава 9. Нимфетка.

   Гуляя с Диной, Олеська познакомилась с десятками собачников, так же, как и она, выгуливающих своих питомцев. Поначалу, пока Динка ещё была совсем маленькой, она примыкала к их группам и наблюдала за тем, как их собаки играют друг с другом. Но, как это ни странно, даже несмотря на такое обилие новых знакомых, Олеська так и не сумела сойтись хоть с кем-нибудь из них поближе. И поэтому, когда Дина повзрослела и, в принципе, перестала нуждаться в играх со сверстниками, Олеська прекратила присоединяться к компаниям других собачников, предпочитая гулять в полном одиночестве.
   Среди множества её новых знакомых был только один человек, общество которого никогда её не тяготило. Во дворе все называли его просто дядей Сашей. Его собака, красивая крупная колли по кличке Мик, была любимицей всех окрестных ребятишек. А дядя Саша, такой же общительный и дружелюбный, как и его пёс, просто не мог не вызывать симпатии у окружающих.
   Правда, Олеськиной маме он, разумеется, никогда не нравился.
   Только что наступило лето 1991 года. Динке исполнилось уже четырнадцать месяцев, и она была уже вполне взрослой собакой. Олеська по-прежнему посвящала ей всё своё свободное время, занималась с ней, ходила на площадку. Дина прекрасно знала и понимала все команды; у неё вообще были очень хорошие для эрдельтерьера служебные качества. А кроме того, она обладала просто феноменальными сыскными способностями, которых Олеська не замечала ни у кого из других собак.
   Проявлялось это у неё следующим образом. Дина очень любила команду "Апорт!". Она могла часами бегать за палкой и никогда не уставала. Зато Олеська такой колоссальной выдержкой, увы, не обладала, и её, некоторое время спустя, начинала утомлять вся эта процедура. И тогда она, размахиваясь, делала вид, будто кидает палку в одну сторону, а на самом деле швыряла её совсем в другом направлении.
   Некоторое время Дина искала палку в той стороне, куда Олеся её, якобы, закинула, а потом начинала методично прочёсывать всю местность, не пропуская буквально ни одного сантиметра. В результате, независимо от того, куда именно Олеся забрасывала палку, через несколько минут собака всё равно находила её и приносила ей.
   Олеська прятала палку на деревьях, перекидывала её через заборы, зарывала в землю, - результат всегда был неизменным. Не было такого случая, чтобы Дина не смогла отыскать её. А кроме того, в процессе этого поиска она ни на что больше не реагировала и не отвлекалась. Она действительно работала, сосредоточенно и методично. И всегда достигала положительного результата.
   Уникальные поисковые способности Дины отмечали все собачники. Только вот, к сожалению, никто из них не мог посоветовать, как использовать их на благо общества. Потому что, признаться честно, никаких других радостей Олеське её собака давно не доставляла.
   Всем давно известно, что собака - это существо, у которого любовь и преданность хозяину - нечто совершенно инстинктивное. Псы бывают умными и глупыми, послушными и упрямыми, добрыми и злыми, - но, как правило, именно любовь к хозяину является для каждого из них смыслом жизни. Тем более, когда хозяин всё время рядом, когда именно он и гуляет, и кормит, и заботится, и ухаживает, и занимается с животным. Собаки чувствуют это, понимают, осознают и испытывают благодарность. По отношению к тому человеку, который всё это для них делает.
   Что же касается Дины... В её душе, - если, конечно же, у собак есть нечто вроде души, - сроду не существовало никаких чувств и привязанностей. Только полнейшее равнодушие. При этом она была прекрасно выдрессирована. Она знала все необходимые команды.
   Знала. Но, в поразительном большинстве случаев, просто не считала нужным их выполнять.
   Считается, что собаки, как существа, не умеющие думать, попросту не способны делать что-то нам назло. Так вот, в случае с Диной это утверждение было в корне ошибочным. Она делала всё именно назло Олеське. Причём, обладая действительно необычайным умом, она всегда прекрасно знала, когда можно так себя вести, а когда - нет.
   Дома она была просто ангелом. Пока кроме неё дома был кто-нибудь ещё. Когда же она оставалась одна, она мгновенно уничтожала всё, что находилось в пределах досягаемости. Причём, она прекрасно знала, что ей за это достанется. Если хозяева приходили раньше, чем ей удавалось как-нибудь набедокурить, она встречала их вполне приветливо. Но если она была хоть в чём-то виновата... Она просто тут же убегала и пряталась под кроватью.
   В конце концов, Олеся с мамой приняли решение оставлять её в прихожей, из которой предварительно выносили всё, что только можно было вынести. То, что по какой-то причине убрать не сумели или не смогли, - обои, например, обивка входной двери, провода, - продержалось недолго.
   На улице она вообще была очень послушной и покорной. До тех пор, пока между нею и хозяином был протянут поводок. Но стоило только спустить её... И всё, пиши пропало...
   Практически любая собака, даже не обученная толком команде "Ко мне!", время от времени подходит к своему хозяину. За лакомством, за лаской, да и просто так, безо всякой на то причины. Любую собаку можно подозвать к себе, приласкать, отругать, в конце концов, просто взять на поводок. Животные воспринимают это вполне естественно. Даже глупые, непослушные и не обученные никаким командам собаки запросто в любой момент подзываются хозяином и идут домой.
   Умнейшая, прекрасно выдрессированная Дина не подпускала к себе никого. К ней невозможно было даже просто подойти и погладить. Она всегда была настороже и отпрыгивала в сторону при малейших же признаках опасности. О том, чтобы она когда-нибудь сама подошла к своему хозяину, даже и речи быть не могло.
   До определённого момента Олеська справлялась с этой её особенностью. Она просто довольно часто подзывала Дину к себе, давая ей за это лакомство. Но не дай Бог было Дине при этом только заподозрить, что хозяйка собирается вести её домой!.. В таком случае она просто подходила к Олеське и останавливалась на достаточно безопасном, - на её взгляд, видимо, - расстоянии примерно в полметра. Она никогда не убегала. Но при этом поймать её и увести домой было попросту невозможно.
   Иногда такое вот "противостояние" длилось часами. К тому времени, как Олеське всеми правдами и неправдами удавалось поймать свою собаку, она уже готова была её убить. Или повеситься.
   В общем, благодаря любимой собаке, со временем Олеськина жизнь стала напоминать сидение на пороховой бочке. Но она пока справлялась с этим и не роптала. Олеська твёрдо верила в то, что ей ещё удастся со временем преодолеть упрямый характер своего пса и всё-таки подружиться с ним.
   Увы, ей это так никогда и не удалось.
   Зато ближе к лету она всерьёз подружилась с дядей Сашей. Теперь они с ним всё время гуляли вместе. Олеське на тот момент не было ещё и четырнадцати, и будущее рисовалось ей в сплошном розовом свете. Она была смазливой кокетливой девчонкой, только-только начинающей осознавать свою привлекательность и твёрдо верящей в то, что красота и немного мозгов помогут ей покорить мир. Ну, а поскольку всё это, в силу её пока ещё достаточно юного возраста, намечалось лишь где-то в весьма отдалённой перспективе, то иногда она всерьёз подумывала, - разумеется, просто от скуки, - не стоит ли ей начать это массовое покорение мира с дяди Саши. Правда, несмотря на всю свою тогдашнюю подростковую легкомысленность, она всё-таки прекрасно понимала разумом, что это невозможно и нелепо. Но ведь можно же было хотя бы помечтать о несбыточном!..
   Тем более, что ей так хотелось, чтобы ею восхищались!..
   Дяде Саше на тот момент было около сорока. Он был довольно привлекательным, ласковым, трудолюбивым и, естественно, - как же без этого!.. - благополучно женатым. И, наверное, именно разница в возрасте и его семейное положение поспособствовали тому, что именно с ним Олеська чувствовала себя совершенно свободно и раскованно. Ровесников она почему-то до сих пор стеснялась, - сказывалось отсутствие положительного опыта, - а вот заигрывать со взрослым мужчиной казалось ей совершенно безопасным. И она вовсю строила ему глазки и без смущения испытывала на нём свои наивные чары.
   Разумеется, ей и в голову не могло прийти, что со временем они сработают.
   Если бы она заранее хотя бы заподозрила это, то, наверное, никогда не сумела бы быть с ним такой естественной и непосредственной.
   Несмотря на всю свою просто непробиваемую наивность, Олеська очень много читала и знала, - или, по крайней мере, ей так представлялось, - каким образом мужчина может дать понять женщине, что она ему нравится. И она сразу же сумела уловить тот момент, когда дядя Саша вдруг решил слегка видоизменить их взаимоотношения. Олеська даже и не поняла тогда ещё толком, нравится ей это или же нет. Но её это, без сомнения, заинтриговало.
   Олеся даже не смогла бы чётко сформулировать на тот момент, что именно стало иначе. Просто, если раньше они, не задумываясь, болтали обо всём на свете, то в один прекрасный день дядя Саша вдруг начал рассуждать только о любви. И в его голосе при этом зазвучали какие-то странные нотки, которые Олеся, естественно, не могла не услышать. Время от времени дядя Саша как бы случайно стал дотрагиваться до её руки. Он говорил что-то не совсем понятное для неё, какими-то полунамёками, и при этом поглядывал на свою юную собеседницу как-то слишком уж многозначительно, что, разумеется, не могло не вызвать у неё интереса. И Олеське понадобилось не так уж много времени на то, чтобы догадаться, в чём, собственно, дело.
   Признаться честно, поначалу она почувствовала себя страшно виноватой перед ним. Правда, будь она чуть постарше и немного более опытной, она прекрасно поняла бы, что, если уж кого-то и следует в чём-то винить, то это, скорее, его самого, а никак уж не её. Всё Олеськино кокетство было всего лишь игрой, - забавами невинной неискушённой девочки, мечтающей о чём-то, пока ещё не слишком осознанном. Тогда как сам дядя Саша давно уже был взрослым мужчиной, задумавшим получить от невинного ребёнка гораздо больше, чем тот готов был ему дать, - по крайней мере, уже в силу своего возраста. Так что, если из них двоих кто и вёл себя не слишком порядочно, то это была вовсе даже и не Олеська. Но она тогда ещё не понимала этого и чувствовала за собой вину за то, что по её прихоти страдает другой человек.
   Конкретного разговора о любви всё ещё не было, и Олеська твёрдо решила про себя одно. Она собиралась расстаться с дядей Сашей сразу же, как только он обмолвится об этом, потому что не желала давать ему никакой даже самой призрачной надежды. Олеська считала себя влюблённой в Александра Невзорова; она переписывалась с Ириной Александровной, и, в силу своей просто непоколебимой честности, не желала морочить голову никому другому.
   Но все эти её благородные намеренья как-то так и не осуществились, - по неизвестной даже ей самой причине. Да и само объяснение в любви оказалось далеко не таким романтичным, как ей почему-то, - видимо, в силу её просто жуткой наивности, - представлялось. Хотя, как знать, - будь дядя Саша на пару десятков лет помоложе, возможно, оно могло бы быть совсем другим. А так это его признание вообще прозвучало словно между прочим. Как нечто, само собой разумеющееся. Олеська кивнула, восприняв его совершенно как должное, и они продолжили прогулку с собаками, словно ни в чём и не бывало.
   Но с того самого дня у Олеськи с дядей Сашей установились довольно-таки странные отношения. Говорили они с ним теперь исключительно только о любви, - все другие темы для разговора отпали как-то сами собой. Дядя Саша никогда не нравился Олеське как мужчина, - потому что, надо заметить, попросту не выдерживал сравнения с легендарным Александром Невзоровым и казался ей слишком слабым и безвольным. Но Олеське всё равно было интересно гулять вместе с ним, тем более, что он охотно признавал все её достоинства и преимущества перед ним, и это не могло ей не льстить. В какой-то момент Олеське даже показалось, что она по-своему влюблена в него. Не так, как в Невзорова, разумеется, - ради того она была бы счастлива жизнь отдать, - но, тем не менее, дядя Саша тоже стал ей немного дорог.
   В принципе, на самом деле Олеська испытывала к нему нормальное и вполне естественное чувство дружбы, но в силу своей неопытности просто не могла ещё самостоятельно разобраться в своих эмоциях. Дядя Саша чем-то нравился ей. Она с удовольствием встречалась с ним. Она даже скучала по нему, и довольно сильно, когда они долго не виделись, и всерьёз расстраивалась, когда они ссорились. А ссорились они, в силу Олеськиного чересчур обидчивого характера, практически ежедневно. И каждый раз - из-за какой-нибудь несусветной глупости.
   Например, однажды дядя Саша сказал Олеське, что каждое утро садится у окна, - а их дома стояли напротив, практически окна в окна, - и смотрит, как она встаёт с кровати, ходит по квартире в ночной рубашке, одевается... Поскольку на самом деле всё это происходило именно так, как он описывал, и голос дяди Саши звучал при этом необычайно искренне, то у Олеськи не было никаких оснований сомневаться в его словах. И она была оскорблена до глубины души и долго ещё не могла прийти в себя после этих его не совсем разумных признаний. Да, что и говорить, - в свои неполные четырнадцать Олеська была необычайно целомудренной девочкой.
   Самое смешное заключалось в том, что, если бы кто-то сказал Олеське нечто подобное пару лет спустя, то она отреагировала бы на это совершенно иначе. С возрастом в её характере стали всё больше проявляться язвительность и злой сарказм, причём, надо заметить, по поводу и без повода. И в ответ на такие пространные, оскорбляющие её честь и достоинство рассуждения, она могла бы, пожалуй, лишь ехидно поинтересоваться: "Ну, и как я вам без одежды?.." А потом добавила бы мстительно, что подглядывать за молоденькими девушками - просто-напросто извращение, и, раз он регулярно этим занимается, то стоит серьёзно задуматься о том, способен ли он кроме этого ещё хоть на что-то?..
   Кстати, рассказывая об этом, дядя Саша, по всей видимости, просто пошутил, не подозревая о том, какую бурю возмущения вызовут его слова в Олеськиной душе. По крайней мере, когда она напомнила ему об этом случае пару недель спустя, он совершенно искренне не мог понять, о чём она вообще говорит, а потом признался, что по утрам в это время он давно уже находится на работе. Но Олеська всё равно запомнила это оскорбление надолго...
   Ссорились они с ним также и из-за того, что он каждую неделю на выходные уезжал в деревню, и Олеське в эти дни приходилось гулять одной. Это безумно раздражало её, потому что к тому времени она уже как-то привыкла к его обществу. И она совершенно искренне полагала, что он просто не имеет права бросать её в одиночестве.
   Олеська много раз угрожала дяде Саше, что не будет больше ним разговаривать, и ругалась, и грозилась перестать с ним встречаться. Но всё было бесполезно. Дядя Саша делал то, что ему было нужно, не желая при этом считаться с её чувствами и эмоциями. Он просто стремился жить точно так же, как жил до встречи с ней, и не собирался ради неё отказываться от каких-то своих дел.
   Увы, но эти поездки в деревню, похоже, были для него гораздо важнее внезапно вспыхнувшей поздней любви. Олеська прекрасно понимала всё это, и именно это осознание бесило её просто до безумия. Он желал получить от неё слишком много, но при этом сам не считал нужным хоть немного поступиться своими привычками.
   Уже гораздо позже, став взрослой, Олеська поймёт, что дядя Саша в этом плане был совершенно не оригинален. В её жизни появится ещё немало мужчин, которые на словах будут клясться и божиться, заверяя её в своей неземной любви, но при этом даже и не попытаются на деле хоть чем-то пожертвовать ради любимой женщины. Просто, видимо, такова мужская натура, и относиться к этому нужно, как к должному. Но всё это Олеська поймёт ещё только много лет спустя. А пока она просто чувствовала себя несчастной и брошенной в угоду каким-то там дурацким нелепым прихотям и не желала смириться с таким положением вещей.
   Мик с возрастом стал ещё более добродушным, - под стать своему хозяину. Когда Олеськи не было рядом с ними, они оба всегда были окружены маленькими детьми, которые в них, похоже, души не чаяли. Олеську это тоже бесило просто до истерики, потому что она воспринимала это, как некую разновидность измены. И она не понимала, почему дядя Саша, готовый целыми днями без устали говорить о своей пламенной любви к ней, не может хотя бы ради неё избавиться от толпы этих визжащих прилипал?..
   А может быть, она просто ревновала?..
   Признаться честно, Олеське гораздо больше нравились прежние отношения с дядей Сашей. На протяжении многих месяцев их связывала действительно чистая и безмятежная дружба, и теперь она очень сожалела о тех временах. Новая фаза странных непонятных отношений, так невзначай навязанная взрослым мужчиной девочке-подростку, не сулила, в общем-то, ничего хорошего для неё. Кроме того, даже при наличии такой буйной фантазии, которой обладала Олеся, ей необычайно трудно было представить сорокалетнего мужчину в роли своего пылкого возлюбленного. Ну, что уж тут греха таить, - никак не тянул он на принца на белом коне!.. И Олеське хотелось бы, чтобы они снова стали с ним просто друзьями. Но ей никак не удавалось вернуть те прежние безмятежные деньки. Время вспять не поворотишь. Олеська, против своей воли, нечаянно сделала слишком резкий скачок во взрослую жизнь, и отступить теперь на несколько ступеней назад было попросту невозможно.
   В принципе, она просто запуталась во всех этих хитросплетениях судьбы и не могла самостоятельно разобраться в своих чувствах. Кроме того, она по-прежнему боготворила Невзорова и ждала письма от Ирины Александровны. И Олеська даже и сама-то не понимала толком, как во всё это вписывается дядя Саша. Но, с другой стороны, так просто вычеркнуть его из своей жизни она тоже теперь уже не могла. Ей понравилось ощущать себя любимой, - даже если в роли страстного возлюбленного выступал невзрачный сорокалетний мужичонка. Она хотела, чтобы ею восхищались. А других подходящих кандидатов на эту роль, за исключением дядя Саши, пока не наблюдалось на горизонте.
   Эти непонятные почти любовные отношения одновременно и внушали Олеське отвращение, и затягивали. Словно в омут. И она пока не могла даже предположить, во что всё это в конечном итоге может вылиться.
   К счастью, в середине лета пришло ещё одно письмо от Ирины Александровны. И Олеськины мысли потекли в совершенно ином направлении, отличном от прогулок под луной с престарелым - на её взгляд - поклонником. И это произошло как нельзя вовремя, надо заметить. Пока она ещё не успела насовершать глупостей, на пути к которым давно уже стояла.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Здравствуйте, дорогой друг!
   Я очень обрадовалась Вашему письму, - не то меня не оставляло чувство вины. Слава Богу, Вы не сочли бесцеремонностью мой поступок, слава Богу, моё письмо Вас обрадовало, а не обидело! Впрочем, честно говоря, я и не сомневалась, что Вы всё поймёте верно, - Вы - человек умный и благородный. А что Вы "наша" навсегда, что бы ни случилось, это мне было видно сразу, - в таких случаях я не ошибаюсь. Работаю ведь с людьми, да и прежде, до "Секунд", у меня была возможность общения с "богатейшим человеческим материалом".
   Вот таким образом подбираюсь к ответу на Ваш вопрос, точнее, просьбу, - написать о себе. Я уже писала, что мне сорок лет, поздней осенью будет сорок один. Коренная петербуржка, Бог знает, в каком поколении. Образования два: филфак Университета и потом - кафедра искусствоведения Академии художеств. Но диплома я там не защищала, поленилась, - зато у меня есть дивная вторая специальность, для Питера отличная, - историк архитектуры. Оба эти образования я получила вечерним и заочным способом, всё время по окончании школы работала. С восемьдесят второго и до весны прошлого года была сотрудником, - а поначалу экскурсоводом, - в Исаакиевском соборе. Этот храм, один из самых прекрасных в мире, я люблю, Олеся, с детства. А так как я верю в Бога, то моей давней надеждой было увидеть его не музеем, а снова собором, увидеть в нём службу. В прошлом году перед Пасхой надежда появилась, но дирекция музея "приняла меры" - срочно и без всякой нужды соорудили в зале леса, алтари оказались закрыты, и... Словом, я тогда вступила в борьбу с дирекцией, чтобы добиться этой самой пасхальной службы. Газеты, общественные организации помогать отказались... Помогли "600 секунд". Правда, первая служба в Исаакии состоялась только летом, и из собора мне пришлось, в конце концов, уйти... Так я и познакомилась с Александром Глебовичем, мы стали друзьями, а потом он предложил мне у него работать. Я, впрочем, уже и до этого, как могла, помогала "Секундам".
   Написать о Командоре сложнее, чем о себе, потому что он мне дорог, и я боюсь быть необъективной, ведь он, реальный, намного лучше любой идеализации, - со всеми своими недостатками. Он - настоящий человек, таких очень мало...
   Через месяц с небольшим ему будет, - исполнится, - тридцать три года (тюфу-тьфу). Он тоже коренной петербуржец. И образование у него тоже филологическое. А судьба... Может, Вы что-то где-то читали о нём, или интервью какие-либо видели? Там, впрочем, мало о нём. Занимался с семи лет конным спортом, - тут и любовь к лошадям, и смелость безумная выход находила, и одиночество как-то гасилось, верно. Отца не было, мама... а впрочем, тут уж "не суди", - ничего плохого не знаю, знаю, что мало было любви. Потом церковный хор, мечты о монашестве. Не получилось, - женился. Развод и всё остальное было много позже. Работал много, кем. Но осознал себя "в деле", в мужском деле, когда стал каскадёром в кино. Его былые знакомые-каскадёры до сих пор считают, что равных ему почти не было. Потом на одной из съёмок - несчастный случай, тяжёлое увечье, два с половиной месяца в больнице, и... Всё. Он говорит, ему казалось, что настоящая жизнь кончилась. Снова началась во всей полноте её, эта самая настоящая мужская жизнь, - знаете когда? В январе этого года, в Вильнюсе. Мало кто знает, как знаю я, что пришлось пережить Александру Глебовичу в эти часы, в эти дни... Не только о смертельной опасности я говорю сейчас, - но ведь тогда, делая "наших", Саша вступил в противостояние, самое жестокое, самое отчаянное, беспощадное. Он навеки обрёк себя на "меньшинство", на ненависть, на непонимание тех, кто сейчас, в нашем сошедшем с ума мире, считается и называется лучшими, передовыми... Он знал, что его ждёт. И тогда, в тот январский вечер, совершил подвиг. Мне было страшно. Я знала, что они с ним сделают, что будут делать...
   Что ещё о нём? Он живёт в самом центре исторического Петербурга, в небольшой квартирке на четвёртом, последнем этаже. С ним живёт наш редакционный "подарочек" - чёрный кот Ландсбергис. Его нам подкинули крохотным котёнком, как раз после поездки ребят в Вильнюс. Сейчас это чудо - большущий котяра, с красивыми ярко-зелёными глазами. Командор делится с ним тушёнкой и шпротами, а мы все приносим для него то молоко, то творог, - кто что достанет...
   Всё пишу о чём-то внешнем, но как опишешь душу, тем паче, такую высокую, детски чистую, усталую, отважную?.. Вы правы, Олеся, каждое его слово - правда, он просто не умеет лгать, он не смог бы, если бы и захотел. Уважение Ваше к нему заслужено, его нельзя не уважать.
   А любить... Не знаю, смею ли давать советы, но всё-таки посоветую. Олеся! Не отвергайте любви, не чурайтесь этого слова, если чувствуете, что любите. Несчастной любви не бывает, бывают несчастные люди, а любовь, даже неразделённая, всегда счастье, и высшего счастья на земле не дано.
   Может быть, это жестоко так писать, - жизнь одна, и можно ли губить её, тратить на мечты, на неосуществимое? Можно ли любить, не надеясь на ответное чувство? Это сложно решать и за себя-то, а за другого... Но разве не лучше любить достойного, чем иметь недостойных?..
   Олеся, Вы честны со мной, и было бы подло с моей стороны не быть столь же честной. Я люблю Сашу. Что бы ни случилось, я не пожалею об этом. А наши отношения странны и прекрасны. Мы - близкие друзья. И знаем это. И при этом зовём друг друга на "Вы" и по имени-отчеству, в этом - своеобразная уникальность нашего отношения друг к другу, мы подчёркиваем, сколь много уважения, сколь мало случайности и панибратства в нашем дружестве. При этом Саша знает, что я его люблю, хотя мы никогда не говорили об этом. Но это ясно. И, как видно, уважает моё чувство равно, как уважает меня... Может быть... А впрочем, не знаю!
   Этим признанием, между прочим, я отдаю себя в Ваши руки. Если он узнает, что я треплюсь о своей любви к нему, он перестанет меня уважать, а потерять его уважение для меня смертельно.
   Впрочем, работаю я в "Секундах" не из-за этого. Я люблю эту работу безумно, живу в ней, и, понимая это, Командор видит во мне не просто личного друга, но и одного из лучших своих бойцов.
   Вот видите, какие странные слова, какие признания... Надо прожить большой кусок жизни, чтобы научиться отдавать, не требуя возврата, и быть счастливым, отдавая, ничего за это не беря.
   Если чувствуете, что любите, любите! Вокруг Командора - океан злобы, и, чтобы его защитить, нужен океан любви. Ну, если будет судьба Вам полюбить кого-то другого, - и полюбите, никуда это не уйдёт. Но сейчас ему так нужно, чтобы о нём молились!
   Не сочтите всё это экзальтацией или истерикой. Характер у меня мужской, твёрдый, как сталь, я ничего не боюсь, - если дело касается лично меня, - и сил у меня много. Я тоже очень люблю жизнь и умею, как видите, быть счастливой. Но каждый мой день, - а работаю я часов эдак по четырнадцать ежедневно, - заканчивается ночной молитвой: "Господи! Спаси и защити его! Сохрани его, помоги ему! Дай ему сил! И дай мне, Господи, быть полезной ему, помогать, а не вредить!"
   Я могла бы всего этого не писать и сохранить благородную дистанцию "мудрой старшей собеседницы". Но я так не умею, - во всяком случае, нельзя быть другом Командора и лгать.
   Ещё раз спасибо!
   И да хранит Вас Господь!
   Если я Вас не разочаровала, - пишите мне. Буду рада Вашим письмам. И буду писать о наших "Секундовских" делах, насколько возможно, конечно.
   У-у-у, письмище! Не надоело читать?
   До свидания, наш друг.
   Ирина Александровна".
   Это письмо вызвало у Олеськи странные и несколько противоречивые чувства. С одной стороны, её душа наполнилась восхищением и даже преклонением перед этой необыкновенной женщиной. Но, в то же время, Олеська испытала некоторое недоумение. Потому что даже в том возрасте она уже очень чётко осознавала, что откровения, которые легко можно позволить себе в четырнадцать, всё-таки не совсем уместны в устах сорокалетней женщины, - какой бы честной и искренней она не желала при этом показаться.
   А кроме того, её исподволь терзала тайная обида из-за того, что ей ответил не сам Невзоров. Конечно, разумом она всегда понимала, что нелепо было бы даже надеяться на это, но в душе... В душе она жила одной лишь мечтой о чём-то подобном.
   Вот так и получилось, что этим летом Олеськина жизнь словно разделилась на две части. В одной из них она была патриоткой и идеалисткой, готовой, если потребуется, сражаться на баррикадах во имя своей неземной любви. А в другой части она полностью запуталась в своих реальных чувствах и непонятных отношениях, которые одновременно и пугали её, и странным образом притягивали.
   И прекратить их она была пока не в силах.

* * *

   В августе Олеська уехала в Польшу. По обмену школьниками, что было тогда, в те годы, очень популярно. Правда, лагерь, в котором разместили их группу, едва ли мог бы присниться ей даже в самом страшном сне. Даже в родном недоразвитом Советском Союзе такие давно уже к тому времени канули в Лету. Это был всего лишь один длинный барак, без каких бы то ни было элементарных удобств. И для Олеськи, с раннего детства привыкшей ежедневно перед сном принимать душ, это стало серьёзной проблемой. Но, с другой стороны, на тот момент даже это не имело особого значения. В те годы было совсем ещё немного таких вот счастливчиков, которым повезло побывать за границей, - пусть даже их и поселили в нечеловеческих условиях. Так что, даже несмотря на определённые и довольно серьёзные неудобства, все они были, в принципе, довольны.
   Правда, Олеське, как всегда, не повезло. По чистой случайности, весьма напоминающей злой рок, она умудрилась оказаться в одной палате со своей одноклассницей Катей Торкачёвой. Отношения у них с ней и в школе-то никак не складывались, и поэтому подобная перспектива провести с ней почти целый месяц бок о бок привела бы в ужас кого угодно. Тем более, что пронырливая Катя, умеющая сходиться с людьми, без сомнения, гораздо лучше, чем Олеська, слишком ершистая и несговорчивая для этого, быстро сумела подружиться с другими девочками и настроила их всех против неё.
   Это было, конечно же, не слишком приятно. И больно. И обидно. Но Олеське давно уже было не привыкать к подобным вещам. И поэтому, после пары стычек, она всё-таки сумела поставить себя так, что её оставили в покое. А это в данной ситуации было уже немало.
   Что же касается насмешек за спиной, то к ним на протяжении всей своей не слишком безмятежной жизни Олеська давно уже привыкла.
   Однажды рано утром - 19 августа 1991 года - почти весь отряд во главе с вожатыми уехал на местную барахолку. В лагере остались лишь те несколько человек, у которых больше не было денег. В том числе, и Олеська. Деньги у неё, правда, ещё оставались, но она терпеть не могла подобные мероприятия и поэтому никуда не поехала.
   После завтрака к ним в палату вбежали мальчишки и с хохотом рассказали, что в СССР военный переворот, Горбачёв с женой арестованы, а Ельцин расстрелян. Естественно, девочки не поверили ни единому их слову, потому что нечто подобное казалось тогда просто невероятным. Они вытолкали их из палаты и тут же обо всём забыли.
   И только у одной Олеськи, похоже, промелькнула в голове мысль: а вдруг это правда?..
   После обеда в лагерь вернулись барахольщики. К ним в палату вошёл воспитатель Лев Иванович и, тоже почему-то улыбаясь, спросил:
   - Что же вы тут без нас Родину-то не защищаете?
   Девчонки, которым подобные глупости, видимо, уже успели поднадоесть, завизжали:
   - Хватит шутить, Лев Иванович! Это уже не смешно!..
   А он вдруг стал необычайно серьёзным и проговорил:
   - Да какие уж тут шутки?.. Как только мы утром приехали в город, нам сразу же сказали!..
   У Олеськи в душе всё похолодело. В тот момент она даже и не подумала о родителях, поскольку точно знала, что им ничего не угрожает. Про дядю Сашу и всех прочих она вообще давно уже успела забыть. Естественно, она сразу же подумала только о Невзорове. Потому что она на все сто процентов была уверена в том, что, если там действительно что-то происходит, то он будет в самом центре событий. И ему будет грозить немыслимая опасность, от которой он даже и не попытается укрыться.
   О том, что творится в России, они совершенно ничего не знали. По радио передавали, что в СССР всё спокойно, страсти улеглись. Но не успевали они ещё начать радоваться, как тут же по другому каналу говорили, что в России началась гражданская война, собирается народное ополчение... Границы, якобы, в связи с началом войны закрыты; ни въехать в страну, ни выехать из неё теперь невозможно. А им через два дня нужно было возвращаться домой...
   Все дети из их отряда, несмотря на юный возраст и полнейшее непонимание ситуации, ходили подавленные. А что касается самой Олеськи, то она вообще находилась в состоянии полнейшего стресса и готова была хоть пешком пробираться домой... Потому что неизвестность в таких случаях хуже любой самой страшной правды...
   К счастью для них, всё обошлось более или менее благополучно. Как раз за оставшиеся до их отъезда пару дней страсти в России действительно улеглись, и им удалось без каких-либо инцидентов вернуться домой.
   Олеська очень надеялась, что за этот месяц ей придёт письмо от Ирины Александровны. Но, к сожалению, здесь её ожидало горькое разочарование. Правда, оно отчасти компенсировалось радостью из-за того, что "Секунды" как раз в это время тоже были в отпуске, и она пропустила всего два или три выпуска. А она весь месяц так переживала по этому поводу...
   Зато мама купила ей журнал с огромной статьёй про Невзорова. И в нём были две его фотографии, - что, вне всякого сомнения, было для неё гораздо более ценным, поскольку до сих пор у неё не было ни одного снимка её идеала. Но теперь она могла любоваться на него хоть целыми днями. Что она в дальнейшем и делала весьма регулярно.
   На одной из этих фотографий Невзоров сидел на коне в красноармейской форме. Если бы Олеська не знала наверняка, то это он, она его, наверное, никогда не узнала бы. На этом снимке он действительно был похож на кавалериста времён гражданской войны, - совсем ещё молодой мальчишка с наивным простодушным лицом... Вдоволь налюбовавшись, она перевернула страницу, и тут её сердце радостно забилось...
   Вторая фотография, вне всякого сомнения, была гораздо более удачной. На ней Невзоров сидел за столом, - суровый, строгий и непреклонный. Он был действительно очень похож на себя самого, - на такого, какого Олеська привыкла видеть с экрана телевизора, - только, разве что, чуть помоложе.
   Что же касается довольно большой статьи, то смысл её, к сожалению, так и остался для Олеськи тайной. Даже несмотря на то, что она была девочкой далеко не глупой и чрезвычайно начитанной, ей так и не удалось продраться сквозь дебри чужих и абсолютно не понятных даже для неё слов. Но общую мысль статьи она всё-таки уловила, и она ей очень не понравилась.
   Конечно, Олеська давно уже поняла, что её кумир далеко не для всех является идеалом, но лишний раз убедиться в этом было для неё весьма болезненно. В своей наивной душе она давно уже возвела его в ранг святого и не желала смириться с тем, что остальные почему-то отказываются воспринимать его точно так же. Олеся не в силах была поверить ни одному дурному слову, порочащему её героя. В её глазах он был совершенством. И она заранее уже ненавидела каждого, кто отказывался это признать.
   Отсутствие письма от Ирины Александровны обеспокоило её, но пока ещё не слишком сильно. Решив, что, в связи с непредсказуемыми событиями в стране, оно могло попросту затеряться, Олеська, недолго думая, написала ей ещё раз. "Секунды" к тому времени уже вышли из отпуска, но передачу пока вели какие-то молоденькие девчонки. Вели они её, надо заметить, ужасно плохо; постоянно смущались и путались, и Олеська смотрела на всё это почти с отвращением, недоумевая, кто вообще мог выпустить в эфир этих пустоголовых дурочек. У неё даже мелькнула тщеславная мысль о том, что она сама, доведись ей вести передачу, смогла бы сделать это гораздо лучше.
   По простоте душевной, не подозревая ничего дурного, она даже спросила у Ирины Александровны, кто они такие...
   А буквально через день после отправки письма передачу "600 секунд" закрыли. Олеська была просто убита. Ведь ей так и не удалось увидеть Александра Невзорова после такой долгой разлуки хотя бы краешком глаза... Олеська безумно переживала и благодарила Бога только за то, что он свёл её с Ириной Александровной. Пусть это была совсем тоненькая ниточка, грозящая в любой момент оборваться, - но всё же это было лучше, чем совсем ничего...
   К счастью, на этот раз все её тревоги оказались преждевременными. Уже через несколько дней передачу снова открыли, а в сентябре ей, наконец-то, пришло долгожданное письмо от Ирины Александровны.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Ради Бога, простите, - я просто-напросто забыла отправить Вам прошлое письмо. Оставила его на столе и обнаружила совсем недавно... Слишком велико напряжение, слишком трудно, слишком сконцентрированы воля, силы только на одном... Только на одном стремлении - всё это выдержать. Боюсь, я и сегодня напишу Вам очень сумбурное письмо...
   Передачу нашу закрыли. Закрыли без юридических обоснований, просто так "за всё хорошее"... Сейчас открывают, после митингов, скандалов, демонстраций, тысяч писем поддержки. Но руководство телерадио сменилось, у власти теперь ярые враги Командора, и я не знаю, не станет ли наш сегодняшний выход в эфир последним. Хочется верить, что не станет, что и на этот раз Командор найдёт в себе силы бороться, хотя сейчас его будут травить и унижать во сто крат сильнее... Последние дни не могу на него смотреть, - его глаза тонут в коричневых кругах, губы как бы сведены болью, и я боюсь разрыдаться, когда нужно говорить бодро и уверенно...
   Что касается "путча". Конечно, это был спектакль, в этом ни у одного умного человека нет никаких сомнений, спектакль, где одни марионетки явились провокаторами, а другие - подставными пешками; а за всем этим стояли те, кому выгодно было довести народ до полного осатанения, выгнать его на площади, внушить страх перед несуществующим врагом и животное преклонение перед "спасителями", теми, кто накормить, одеть, вразумить народ не сумели, страну погубили, зато одолели "марионеток-путчистов" и утвердили демократию, - а точнее, власть необольшевиков, такую же, если не более реакционную, как власть семнадцатого года. Приём, знакомый со времён поджога Рейхстага... Мерзко и страшно. Не знаю, поймёте ли Вы то, что я сейчас скажу, - при воспитанном в нас всех искажённом исторически-культурном восприятии Родины понять это трудно... Скажу Вам только одно, что России, нашей великой, горькой, жестокой и любимой России нет больше, - они убили её. Может быть, ради таких, как Командор, - если есть ещё такие! - Господь простит нас, и Россия ещё возродится, соберётся из лоскутьев, на которые её растерзали, обретёт новое дыхание... Может быть, нет, даже, наверное, Вы до этого доживёте. Может быть, - о если бы!.. - доживёт Саша...
   Вот так.
   Я рада, что за границей Вам понравилось. Отдых, это хорошо. И хорошо, что Вы ещё не понимаете, как это страшно, когда всем весело. Это значит, что на немногих плачущих никто не посмотрит, что сытость и благодушие заменят людям жажду и доброту. Впрочем, слава Богу, что они улыбаются! Каждому своё. Но именно теперь, когда наш очумевший, отупевший народ совершил самый страшный из своих грехов, я чувствую бесконечную неразрывность мою с ним, и развалины России мне дороже самых прекрасных городов мира.
   Простите за такое письмо, дорогой наш друг. Я напишу потом больше и лучше, а сейчас писать нет уже ни времени, ни сил.
   Храни Вас Бог!
   До свидания. Пишите.
   Ирина Александровна".
   Прочитав это письмо, а точнее, его конец, Олеська почувствовала себя круглой дурой. Просто беспросветной идиоткой, не сумевшей оправдать возложенные на неё надежды. Она безумно испугалась, что своими словами разочаровала Ирину Александровну, и теперь та в душе будет о ней совсем иного мнения, нежели прежде...
   А вся её страшная вина заключалась в том, что она рассказала ей о своей поездке в Польшу и поделилась своими впечатлениями. И, как оказалось, не угадала...
   Олеська написала ей о том, что произвело на неё в Польше самое большое впечатление. И это были вовсе не прилавки магазинов, набитые всякой всячиной, от которых не могли оторваться другие дети, не видевшие дома ничего подобного. Олесю же, в первую очередь, поразили люди, - счастливые, улыбающиеся люди, которые, казалось, не ведали ни бед, ни несчастий. Она с открытым ртом смотрела на польских детей, вместе с которыми они отдыхали в этом лагере, - на весёлых, совершенно раскованных малышей, в слишком яркой на российский взгляд, но красивой одежде, не знающих ни проблем, ни комплексов. На их фоне русские дети выглядели забитыми, неуклюжими, ни ступить, ни молвить не умеющими. И Олеську действительно до глубины души поразило это их всеобщее счастье и благополучие, и она не удержалась, чтобы не написать об этом Ирине Александровне. А теперь её осудили за этот её, как оказалось, совершенно неуместный, - тем более, в такой момент, - восторг и попытались убедить в том, что вот это-то как раз и есть неправильно. И Олеся просто растерялась, не зная, чему верить: то ли тому, что она видела собственными глазами и слышала собственными ушами, то ли тому, о чём говорила Ирина Александровна. За несколько прошедших месяцев она уже привыкла доверять этой женщине на все сто процентов. Но ведь и собственная интуиция её ещё никогда не подводила...
   Кстати, при всём этом Олеся вовсе даже и не думала идеализировать поляков. Напротив, она убедилась на своём собственном примере в том, что они действительно не способны, в какой-то степени, воспринимать всё так же близко к сердцу, как мы, русские. В те дни, когда в России произошёл "путч", администрация лагеря, - взрослые, вроде бы, разумные люди, - совершенно искренне не могли понять, почему русские дети такие странные: не скачут, не веселятся и не ликуют, как их польские сверстники. Вместо этого они почему-то бродили по территории лагеря с тоскливым видом или даже плакали... И, несмотря на все разъяснения русских воспитателей, поляки так и не поняли, почему война в России должна так сильно отразиться на настроении русских детей, находящихся в данный момент в Польше?.. Ведь в Польше-то войны нет, - говорили они, - и в ближайшее время не ожидается...
   Но, с другой стороны... В Польше действительно всё было как-то так легко и просто... Люди были вежливы, воспитаны и дружелюбны. А Олеська так уже устала от нашей русской грубости, озлобленности на всех и вся, жестокости, неустроенности... И она уже просто не была уверена в том, что на самом деле лучше. Как написала Ирина Александровна, - и с этим она искренне вполне готова была согласиться, - каждому своё...
   Это письмо действительно было самым запутанным и непонятным из всех писем этой женщины. И Олеська даже непроизвольно укорила её за это в душе, возмущаясь про себя из-за того, что она не сумела написать всё это чуть проще, нормальными словами, по-человечески. И самая большая проблема заключалась в том, что она так и не смогла толком объяснить Олеське самое главное, - то, что не сумела понять она сама. Несмотря на обилие самой разнообразной информации в газетах и на телевидении, Олеся не в силах была уловить смысл того, что произошло в нашей стране. И она обратилась к Ирине Александровне именно с просьбой объяснить ей, что всё это означает?..
   А она лишь написала Олеське, что это был спектакль с марионетками в главной роли. Но такая формулировка, надо признаться, ни на шаг не приблизила её к пониманию истины. Она так и не уразумела самого главного: кто же поставил этот достаточно бездарный спектакль?.. Путчисты ли так "пошутили", на досуге разыграв народ, Горбачёв ли постарался, Ельцин ли заварил всю эту кашу?.. Кто из них был виновником всего происшедшего? На ком лежит ответственность за случившееся? Кто был сценаристом и режиссёром, кто - умелым актёром, а кто - куклой-марионеткой?.. Вот что конкретно интересовало Олесю на тот момент. И понять это казалось ей очень важным.
   Но, увы, как раз этого Ирина Александровна так и не смогла ей объяснить.
   А кроме того, Олеська вдруг осознала, что ей совсем не нравятся фанатичные рассуждения Ирины Александровны о самом Невзорове. В её письмах он представал пред ней прямо таким героем-мучеником, спустившимся с небес, чтобы защитить бедный обездоленный русский народ. В какой-то степени это не могло не восхищать Олеську, но одновременно, как ни странно, это вызывало у неё жалость. А жалость и любовь в её понятии были тогда абсолютно несовместимы.
   Олеся, с мудрой высоты своих четырнадцати лет, рассуждала несколько иначе. Она не желала жалеть своего героя. Она полагала тогда, что можно переживать за него и с ним, можно страдать, сочувствовать, - но не жалеть. Жалеют нищих, сирых, убогих, обездоленных да Богом обиженных. Жалеют тех, кто уже не способен вызывать в людях никаких других чувств. Но нельзя жалеть мужчину, которого любишь!
   Естественно, Олеська слышала и раньше, будто бы на Руси считалось: жалеет - значит, любит. И она даже согласна была с этим, потому что, по её понятиям, в этом смысле данное слово имело совсем другое значение, хотя она едва ли смогла бы точно объяснить эту разницу. Просто, например, ей было жаль дядю Сашу, который так и не изведал в своей жизни настоящей любви. Она даже встречалась с ним, - разумеется, только из жалости, - чтобы он мог хоть краешком глаза посмотреть на то, чего так долго был лишён. Но в том, что касалось Александра Невзорова, дело обстояло совершенно иначе. Здесь любая жалость была, на её взгляд, просто оскорбительна и даже кощунственна. В её представлении Невзоров был Мужчиной с большой буквы. Настоящим Мужчиной. Он сумел добиться в этой жизни очень многого, и, как полагала Олеська, должен был вызывать у окружающих его людей разные чувства: и любовь, и ненависть, и ярость, и восхищение. Ей безумно хотелось бы тоже быть рядом с ним, помогать ему выполнять его работу, по возможности стараться облегчить его жизнь. Ей тоже было бы безумно больно видеть его страдающим. Но она не хотела жалеть его. А своими письмами Ирина Александровна, казалось, добивалась от неё именно этого...
   Эта женщина писала о нём так, словно он был, по меньшей мере, новым Иисусом Христом, тогда как сама Олеся видела в нём, в первую очередь, всего лишь живого человека. И при этом она вовсе даже и не желала, чтобы он был Богом. Он нужен был ей живым, реальным, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А Ирина Александровна, похоже, поклонялась какому-то далёкому и недоступному божеству...
   Честно говоря, Олеська тогда даже немного запуталась, не совсем понимая, кто из них был наивной восхищённой четырнадцатилетней девчонкой, а кто - взрослой, умудрённой годами сорокалетней женщиной?..
   Ирина Александровна написала, что нет несчастной любви, - есть несчастные люди... Да, в сорок лет, когда за твоими плечами полжизни, легко так говорить!.. Но когда тебе всего лишь четырнадцать, когда ты мечтаешь о сказочно-прекрасной любви и твёрдо веришь, что впереди у тебя ещё целая жизнь, - каково было так думать?.. И при всём этом просто немыслимо было на тот миг осознавать, что любовь может быть неразделённой. В четырнадцать лет при одной только мысли об этом можно просто лечь и умереть...
   Олеся была на тот момент ещё слишком молода, чтобы понять высокий смысл патетических рассуждений своей взрослой подруги. Она желала всего и сразу, и даже мысли при этом не допускала о том, что какие-то её мечты могут не исполниться.
   Воспользовавшись просьбой Ирины Александровны "иногда писать нашему Командору", Олеся отправила ему уже два или даже три письма. Они были самые обыкновенные, не особенно умные и далеко не оригинальные, написанные с одной лишь целью: хоть как-то немного поддержать дорогого для неё человека. Ведь это действительно было на тот момент единственное, что она вообще могла для него сделать. Ну, а поскольку Ирина Александровна пообещала "запомнить подчерк и передать", то Олеська, не удержавшись, спросила её, не знает ли она о дальнейшей судьбе этих писем? Естественно, под этим вопросом подразумевалось очевидное: получил их Невзоров или же нет, - просто Олеська не решалась пока ещё называть вещи своими именами. Но на этот свой вопрос она так никогда и не узнала ответа.
   Впрочем, на тот момент, помимо чисто мифических проблем с её гипотетическим возлюбленным, у Олеськи была вполне обычная нормальная реальная жизнь. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
   Её совершенно немыслимый роман с дядей Сашей продолжался. Но эти их отношения казались ей какими-то ненастоящими. Олеся просто словно наблюдала за ними обоими откуда-то со стороны и ожидала, чем же всё это закончится. А конец, как она предчувствовала, был уже далеко не за горами.
   Поначалу дядя Саша вёл себя, как настоящий джентльмен. Он не требовал от Олеськи ровным счётом ничего, и её на том этапе это вполне устраивало. Правда, некоторое время спустя, он начал уговаривать её гулять с собаками далеко за городом, в посадках, где они могли бы беспрепятственно обниматься и пару раз даже поцеловались. Признаться честно, целоваться с ним Олеське было по-настоящему противно, но всё-таки на тот момент отказывать ему почему-то не хотелось. Её словно что-то тянуло туда, подальше от людских глаз, хотя она и осознавала при этом, что играет с огнём. Но она почему-то искренне была уверена в том, что он никогда не причинит ей зла, так что, даже когда он начал слишком уж распускать руки, она всё равно не могла удержаться от этих их дальних прогулок.
   Не известно, куда вообще могли бы завести их его несдержанность и её любопытство, но, видимо, Господь Бог хранил её. И вскоре их отношения как-то сами собой сошли на нет.
   Началом конца явилось то, что через некоторое время дяде Саше вдруг стало мало такой вот тихой безответной любви, допускающей только некоторые вольности, - да и то лишь тогда, когда у Олеськи было соответствующее настроение, а это, при её вредноватом противоречивом характере, случалось совсем нечасто. И он стал требовать от неё взаимности. Но Олеська на тот момент даже и сама-то толком не могла разобраться в своих чувствах. С одной стороны, он вовсе не был ей безразличен. Более того, он даже нравился ей в какой-то степени и был интересен, - просто как человек, немало повидавший в жизни, разумеется, а не как мужчина. Но, с другой стороны, на самом деле Олеська пока ещё была слишком взбалмошной для каких бы то ни было серьёзных отношений, и всегда испытывала некоторое презрение к своему поклоннику, порою граничащее почти с отвращением. Увы, но дядя Саша, к сожалению, был совершенно не таким, каким романтично настроенная Олеська желала бы видеть своего избранника. И дело тут было даже и не только в возрасте, хотя двадцать пять лет разницы - это вам, разумеется, совсем не шутка. Но её останавливало другое.
   Олеся очень часто задавала себе вопрос о том, возможна ли любовь без уважения? Для неё эти чувства в тот момент были очень плотно переплетены. Олеся безумно уважала Невзорова за то, что он делал. И она любила его. Да, как ни смешно вообще упоминать сейчас об этом, как бы нелепо это ни звучало, - но тогда для неё это действительно было любовью. Безграничной любовью, почти с полным самоотречением и растворением в идеях и стремлениях другого человека.
   Но она никогда не испытывала ничего, хоть отдалённо напоминающее уважение, по отношению к дяде Саше. Так могла ли она тогда любить его?..
   Можно ли оскорблять любимого человека? Допустимо ли издеваться над ним, играть его чувствами, надсмехаться над ними?.. В принципе, надо признаться, такое поведение было Олеське никогда не свойственно, - ни в тот период, ни даже позже. Дядя Саша был единственным, к кому она так относилась, и он, надо заметить, был сам виноват в этом, потому что именно он сам, своими словами, поступками и манерами, - да и всем своим поведением, - спровоцировал у Олеськи такой вот необычный защитный рефлекс. И она, попросту скрывая свои истинные переживания и чувства, - чтобы не показать ему свою истерзанную, разрываемую на части немыслимыми противоречиями душу, - не стесняясь, издевалась над ним изо дня в день, как никогда уверенная в своей полной безопасности и безнаказанности.
   На самом же деле ей было очень даже жаль его. Чисто по-человечески. Ведь она хорошо знала тогда, что такое безответная любовь. Она сама была в то время очень несчастна, и ей вовсе не хотелось бы причинять такую же боль кому-то другому.
   Но сам дядя Саша, как это ни странно, несчастным вовсе даже и не выглядел. Признаться честно, больше всего Олеську в данной ситуации удивляло именно то, что он относился ко всему как-то слишком уж по-философски. Для Олеськи любить - означало жить. И, если бы человек, которого она любила, категорически сказал бы ей, что она ему не нужна... Нет, конечно же, она не повесилась бы с горя, - по крайней мере, она искренне верила в это или же просто тешила себя такой иллюзией, - и даже не умерла бы от отчаянья. Наоборот, Олеська твёрдо была уверена в том, что внешне постаралась бы и дальше жить так, словно ничего страшного с ней не произошло. И всё-таки она не могла на все сто процентов знать, что ей это удастся, и поэтому ей страшно было даже подумать о чём-то подобном.
   А дядя Саша относился ко всему этому совершенно спокойно. И Олеська прекрасно осознавала, что, несмотря на все его слова о вечной любви, он замечательно сможет прожить и без неё. И это, наверное, было для неё самым обидным, потому что она-то сама на самом деле привязалась к нему довольно серьёзно, а его взгляды на жизнь изначально лишали их отношения какого бы то ни было смысла.
   Но самое удивительное для Олеськи заключалось в том, что он сам, похоже, искренне был уверен в том, что она его любит. Олеся не понимала тогда, что это, - тупая стопроцентная уверенность в себе и в своей собственной неотразимости или же просто типично мужское самомнение?.. Но сам дядя Саша, похоже, вовсе даже и не сомневался в своей способности без труда заставить четырнадцатилетнюю девчонку потерять голову от страсти. Но вот тут-то он ошибался. Всё, что делала Олеська, она делала совершенно осознанно, - и вовсе не от безумной любви, а из вполне естественного любопытства. Она была уже достаточно взрослой для того, чтобы слишком хорошо осознавать, что конкретно он хочет от неё. И, увы и ах!.. - но на самом деле всё это не производило на неё ни малейшего впечатления.
   Правда, некоторое время они с ним ещё продолжали встречаться, - скорее, уже просто по инерции, потому что Олеська за долгие месяцы привыкла гулять вместе с ним, а не в полном одиночестве, - но при этом их отношения постепенно начали портиться. Его настойчивость, граничащая с отвратительной назойливостью, стала всё больше и больше раздражать Олеську, и она в ответ начала вести себя с ним подчёркнуто равнодушно. С ещё большей прохладцей она стала относиться к их совместным прогулкам за городом, "вдали от любопытных глаз", а если дяде Саше всё-таки и удавалось уговорить её на это, то она демонстративно старалась держаться от него на безопасном расстоянии, - подальше от его надоедливых рук, уже не вызывающих у неё ничего, кроме отвращения.
   Но, если Олеська всерьёз рассчитывала огорчить или расстроить его всем этим, то это было совершенно напрасно. Он абсолютно никак не реагировал ни на её отчуждение, ни на её холодность и раздражительность по отношению к нему. Казалось, всё это его ничуть не трогало. Но где-то в самой глубине Олеськиной души, несмотря на всю её внешнюю браваду, всё ещё тлел какой-то крохотный любовный уголёк, и поэтому её саму чуть ли не до слёз злило его спокойствие. При виде него она попросту терялась и бесилась всё больше и больше, постепенно полностью утрачивая всякий контроль над собой. Он же в ответ становился всё более равнодушным и спокойным. И так могло бы продолжаться до бесконечности...
   Но вот настал момент, когда его поведение окончательно перестало нравиться Олеське. И тогда она поняла, что все чувства, - если даже таковые когда-то и были, - ушли безвозвратно, и он действительно стал ей совершенно безразличен. Крошечный росточек намечающейся любви, так и не сумев толком взойти, погиб от недостатка тепла и света. И, осознав, наконец, всё это, Олеся безапелляционно заявила этому своему на редкость странному кавалеру, что больше между ними никогда ничего не будет, кроме дружбы, - если в их ситуации она вообще возможна. К её невыразимому тайному огорчению, он в ответ лишь равнодушно пожал плечами, внешне совершенно никак не отреагировав на её слова. Казалось, всё это его ничуть даже и не задело...
   Правда, пару недель они с ним ещё встречались, поскольку гулять одной с собакой Олеське было неимоверно скучно. Но с каждым днём он раздражал её всё больше и больше, а лицемерить и скрывать свои чувства она, к сожалению, так и не научилась. И однажды они с ним в очередной раз крупно поссорились. Это был конец.
   А некоторое время спустя, пропал его Мик, и они вообще перестали с ним видеться.
   Правда, попозже, примерно где-то через год, Олеся совершенно случайно встретила как-то дядю Сашу на остановке. Поговорить толком они с ним, разумеется, так и не успели, - подошёл её трамвай, - но эта встреча что-то всколыхнула в её душе, и через несколько дней она попросила брата позвонить дяде Саше. Олеська рассчитывала на то, что сначала Саша немного поговорит с ним сам, а потом передаст трубку ей.
   Странная это получилась беседа. С её братом дядя Саша разговаривал вполне нормально, но только почему-то при этом искренне был уверен в том, что разговаривает с самой Олесей. Он постоянно обращался к нему в женском роде и тут же сам исправлялся, как будто просто случайно ошибся. Называл Сашку именем сестры и поспешно извинялся... При этом её брат нёс такую околесицу, что просто невозможно было не понять, что разговариваешь с маленьким ещё, в принципе, ребёнком. Но дядя Саша словно и не замечал всего этого...
   Олеське стало по-настоящему обидно. Неужели этот её неудавшийся почти любовник искренне считал её настолько глупой и безмозглой, что мог перепутать с десятилетним ребёнком?.. Этот вопрос требовал серьёзного осмысления...
   Сашка, по её просьбе, даже предложил ему:
   - Давайте, я выйду сейчас на балкон и помашу вам рукой, чтобы вы поняли, что это действительно я!
   На что дядя Саша снисходительно, причём, как бы между прочим, ответил:
   - Ну, конечно, Саша ведь рядом стоит!..
   Тут Олеська уже не выдержала, выхватила у Сашки трубку и быстро проговорила:
   - Господи, дядя Саша, неужели вы действительно не можете отличить меня от моего брата? Неужели вы думаете, что я стала бы говорить такие глупости, как он? Ну, ладно, я передаю ему трубку!
   Но сделать это она уже не успела. Потому что трубке послышались короткие гудки.
   Олеся так толком и не поняла, почему он тогда отключился. Её братец не сказал ему ничего обидного, - да и она сама, вроде бы, тоже. Но, как бы то ни было, - если до этого случая она временами ещё и помышляла о том, что можно было бы попытаться сохранить с дядей Сашей хорошие отношения, и ей приятно было иногда помечтать о случайной встрече с ним, то сейчас он сам на всём поставил точку.
   Что же касается самой Олеськи, то на самом деле она поставила такую же жирную точку на дяде Саше ещё гораздо раньше и никогда об этом не сожалела. Он оказался лишь незначительным эпизодом в её короткой, но такой бурной и наполненной событиями жизни. У неё была настоящая любовь. И у неё, слава Богу, была цель.
   А всё остальное на тот момент просто не имело для неё ни малейшего значения.
  

Глава 10. Гадания на кофейной гуще.

  
   Следующее письмо от Ирины Александровны пришло необычайно быстро. Олеська ещё даже не успела начать тревожиться и поэтому была счастлива просто безгранично. Достоверно описать словами её тогдашние ощущения практически невозможно, но для Олеськи, в буквальном смысле слова, в те дни и месяцы весь мир вращался вокруг этой женщины и её писем. Она не просто обожала её, - она её боготворила, - и об этом можно было говорить без малейшего преувеличения. Она жила тогда лишь от письма до письма, а в перерывах между ними в её тяжкой жизни не было никакого просвета.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Только я было подумала, что вот-вот должно прийти от Вас письмо, и тут же нашла его в своём почтовом ящике. Спасибо!
   За своё предыдущее послание я собралась было извиняться, - оно было сумбурное и тяжёлое, - сказалось всё дикое напряжение тех дней. Но Вы не обиделись и, судя по всему, всё поняли правильно, и я ещё раз подивилась тому, что Вы, такой юный, такой малопроживший, малоповидавший человек, при этом так мудры.
   Хорошо, что Вы верите в Россию. Да, она должна возродиться, не может не возродиться, но какую цену заплатим мы за это?.. Теперь уже ясно, - цена будет страшная...
   А низость тех, кто устроил этот спектакль, кто толкнул мальчишек под танки во имя лжи, выплеснул на площади и улицы океаны людской ненависти, низость этих людей, увы, закономерна. Они - прямые наследники большевиков и фашистов, а не Гитлер ли бомбил свои же города, дабы вызвать в немцах ненависть к врагу? Вы возмущены тем, что для них нет ничего святого? А откуда ему быть? Они, партийные продвиженцы, все эти ельцины, собчаки, поповы, яковлевы, - делали себе карьеру, славя Ленина и Партию, и, поднявшись, крушат ныне старых кумиров, делая карьеры ещё более крутые. Они меняют ложь на ложь и подлость на подлость, и цена любому из них - тридцать сребреников. Вас ужасает, что люди им верят? Люди хотят верить победителям, хотят верить тем, за кем идёт толпа, - так безопаснее. А толпа не бывает права, ибо не умеет думать. Прав бывает только человек.
   У нас в редакции ныне, как в окопе. "На войне, как на войне..." Впрочем, и всегда так было. Все перенесли на ногах грипп, в результате чего на Командоре всё висит, как на вешалке, и глаза у него вдвое больше на похудевшем лице. Я таскаю в редакцию арбузы и яблоки, чтобы народ ел витамины, главным образом, чтобы Командор ел, и радуюсь, видя, с каким аппетитом всё это пожирается.
   К нам в редакцию приходит очень много писем, и, если Вы боитесь, чтобы Ваше не затерялось, присылайте конверт в конверте, - то есть, ему на мой адрес, я передам ему и, разумеется, не прочитаю.
   Пишите нам!
   И спасибо Вам за всё!
   Ирина Александровна".
   Олеся отложила письмо в сторону и на секунду задумалась. Что-то её в нём насторожило, правда, она пока ещё не готова была дать этому определение. Хотя очень старалась...
   Письмо было хорошим. Впрочем, как и всегда. Но в нём Ирина Александровна ни разу не назвала Невзорова по имени, - только Командором. Красиво, конечно же, - и Олеське это слово очень даже нравилось, - но только вот в письме оно звучало порой как-то слишком уж официально. Даже немного по казённому. А вот его имя - Саша - оно словно роднило их, делая ещё более близкими. Как будто между ними существовала какая-то общая тайна, и они были не такими чужими и далёкими, как на самом деле.
   А ещё, вне всякого сомнения, умная и мудрая Ирина Александровна очень удачно использовала слово "наш" и с его помощью буквально могла манипулировать своей юной неопытной подружкой, направляя её в любую нужную ей сторону. "Наш друг", "пишите нам", - этими фразами её письма буквально пестрели. Она как бы давала тем самым понять, что речь идёт не только о ней самой. Это давало надежду... Безумную надежду... Но, благодаря ей, Олеська находила в себе силы жить дальше...
   Вот какая мешанина страстей кипела в её бедной голове в четырнадцать лет!..
   Писать Невзорову Олеся пока, естественно, вовсе даже и не собиралась. Да и мыслей у неё на тот момент в голове никаких путных не было. Она всего лишь пыталась узнать, получил ли он её прошлые письма. Только, либо Ирина Александровна что-то не так поняла, либо он этих писем действительно не получал, но на её наивный вопрос она так и не ответила. Зато, после этого её предложения, Олеся почувствовала себя просто обязанной последовать её совету и хоть что-то написать. И поэтому, несколько дней спустя, действительно послала на её адрес ещё одно письмо, - как и советовала ей Ирина Александровна, "конверт в конверте". Признаться честно, оно было полностью высосано из пальца и, даже на Олеськин не слишком искушённый взгляд, совершенно ничем не примечательно. Но она искренне полагала тогда, что у неё просто нет другого выхода.
   На этот раз Ирина Александровна почему-то опять не отвечала очень долго. "Секунды" тем временем ещё раз прикрыли, потом, к счастью, снова открыли. Олеся безумно волновалась, - просто с ума сходила от беспокойства. Помимо чисто внешних тревог, - таких, как очередное закрытие передачи и опасений за жизнь Невзорова, - она почему-то каждый раз безумно боялась обидеть Ирину Александровну каким-либо своим неосторожным словом. Привыкшая жить с постоянным чувством вины, - спасибо за это её любимой маме, которая всю жизнь шантажировала её своими неимоверными страданиями из-за такой непутной дочки, как Олеська, и угрозами разлюбить её, если она срочно не исправится, - Олеся и здесь смотрела на жизнь под тем же углом. Ей постоянно казалось, что даже сквозь разделяющее их расстояние взрослая умная женщина сумеет разглядеть её немыслимые недостатки и, ужаснувшись, попросту бросит её из-за них. А она на тот момент не могла даже помыслить об этом. Для неё это было бы равносильно смерти.
   Прошло уже больше месяца со дня отправки последнего письма Невзорову, а от Ирины Александровны по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Олеся просто не знала, что ей и думать по этому поводу. Будучи просто болезненно неуверенной в себе, она постоянно пыталась осознать свою вину и понять, что такого ужасного она совершила на этот раз?.. Чем она могла так её обидеть?.. Что она сделала не так?.. Олеська и так прекрасно осознавала, что никого хуже неё нет в этом мире, но неужели же и эта женщина, находясь за тридевять земель от неё, сумела понять это, возненавидела её и бросила?..
   Но на этот раз, к счастью, всё обошлось, и вскоре она увидела в своём почтовом ящике долгожданную весточку.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Получила от Вас вот уже недели две назад письмо, и вот только теперь собралась на него ответить: не хочется писать чушь, абы было написано, а для толкового письма надо собраться с мыслями, а работы, как всегда, невпроворот, и не только чисто редакционной.
   Сейчас во Внешторгиздате готовится к выпуску моя новая книга "Паноптикум. Александр Невзоров и его капричос". Я написала её этим летом. Книга вот-вот будет в наборе, и это, конечно, счастье. Но я уже готова к новой работе, есть новые мысли, но совершенно нет времени...
   Работа "Секунд" стала необычайно тяжела, - открыть-то нас открыли, но "давят" в десять раз сильнее прежнего, чего только не выдумывают, чтобы осложнить выход в эфир, а то и просто сорвать его, - это им пока, слава Богу, не удаётся! Последний "Паноптикум" Командор и команда снимали с шести часов утра, а к двенадцати отсняли основной постановочный материал, потом на "Русском видео" - в телецентре монтаж дали на вечер, - монтировались в таком темпе, что голова шла кругом. В это время вторая бригада, - и с нею Ваша покорная слуга, - носилась по городу, снимая документальный материал, а потом "домонтировались" вечером уже на родном телевидении. Командору было некогда присесть, выпить чаю, съесть бутерброд. В шесть вечера я привезла в редакцию яблоки. Вымыла и поставила на стол. Через две минуты их уже не было. Я только успела проследить, чтобы Александр Глебович съел хотя бы два, а не одно...
   А когда повторяли "Паноптикум" "Дело детских врачей", и перед этим был кусочек обычного выпуска, получилось не десять минут, а восемнадцать... Командора предупредили: сокращайтесь до десяти минут эфирного времени или вырубим. Он сказал: "Что ж, пусть вырубают!" "Паноптикум" показали весь. А потом оказалось, что выпускающая в эфир получила приказ отключить нас и категорически отказалась: "Я не вырублю эту программу! Не могу!" В результате два человека получили выговор за подписью Югина: эта храбрая девушка за невыполнение приказа и наш Командор "за перерасход эфирного времени"...
   Вот так и живём. "На войне, как на войне..." И что делать, если наша крохотная десятиминутная передача волею судьбы и Божьей волей стала духовным знаменем нашей лишённой прав, ошельмованной, оболганной оппозиции... А в оппозиции сейчас весь наш народ, - опять же волею судьбы, - даже те, кто ещё не понял, что, оставив их без надежды, без будущего, без прошлого, демократы обрекли их быть в оппозиции.
   А так хочется, чтобы наступил рассвет! Я знаю, что он наступит, твёрдо знаю! Но... Очень хочется дожить! Малодушие... Очень уважаю девиз рыцарей Тевтонского ордена: "Делай как надо, а там, что будет!" Спасибо Вам, милый наш друг!
   Ирина Александровна.
   P.S. Получила письмо для Командора. Завтра передам! "
   Стоп!.. Олеськины чувства при прочтении этого письма можно было охарактеризовать одним этим словом. Как будто тормоз какой-то сработал на последних строчках, заставив снова вернуться к началу. И ещё раз всё переосмыслить.
   Это было единственное письмо Ирины Александровны, в конце которого не стояла дата. Так что, теоретически, оно действительно могло быть написано месяц назад, спустя две недели после получения очередного Олеськиного письма, отправленного, кстати говоря, ровно полтора месяца назад. Но вот что касается повторения "Паноптикума" "Дело детский врачей"... Оно было всего лишь несколько дней назад. Следовательно, это письмо должно было быть написано, как минимум, через месяц после получения Олеськиного. Так при чём же здесь тогда две недели?..
   Что-то здесь никак не состыковывалось...
   Письмо Невзорову Олеська отправила чуть позже, примерно неделю спустя. По её подсчётам, он должен был получить его как раз в день очередного закрытия передачи. Олеся тогда ещё очень сильно переживала по этому поводу... И всё это должно было произойти, по логике вещей, примерно месяц назад...
   Так как же тогда так вышло, что Ирина Александровна передаст его только завтра?..
   Слишком много было вопросов, на которые Олеська так и не смогла найти тогда ответы. И она предпочла просто забыть о них, хотя в её беспокойной голове уже зашевелились кое-какие дурные мыслишки...
   Тем временем, несмотря на её видимую полнейшую погружённость в выдуманный полуфантастический мир, Олеськина реальная жизнь тоже не стояла на месте. Они словно шли параллельно друг другу, эти две ветви одного дерева, и со временем Олеся даже научилась разделять их и переживать каждую по отдельности.
   В начале девятого класса, как раз тогда, когда она окончательно поссорилась с дядей Сашей, она познакомилась с Лёнькой. Произошло это так.
   Было уже часов десять вечера. Олеська гуляла с собакой. Им навстречу попался какой-то молодой человек. Неожиданно он остановился и задал пару вопросов о Дине. Олеся ответила. Таким образом, они с ним разговорились и познакомились. Они даже немного постояли вместе, поболтали и... разошлись в разные стороны.
   Олеся даже не знала ещё тогда, понравился ей этот её новый знакомый или же нет. Признаться честно, она попросту не разглядела его в темноте. Но, поскольку он проявил, вроде как, инициативу и познакомился с ней, Олеська, соответственно, вообразила, что нравится ему, и принялась мечтать о новой встрече. Правда, её немного расстроило, - или, скорее, даже насторожило, - что этот её новый знакомый не спросил у неё ни телефона, ни адреса. А проявлять инициативу и предлагать их ему она, разумеется, попросту не осмелилась.
   Следующая встреча произошла примерно недели через две. И это случилось так же поздно вечером. В принципе, если бы этот её новый знакомый первый не заговорил с ней, Олеся попросту прошла бы мимо него в темноте, поскольку никогда не узнала бы его. Но он сам остановился и поздоровался. Они с ним опять немного поболтали, погуляли вместе, - в компании Динки, разумеется, - и... опять расстались. На этот раз на целый месяц.
   Через четыре недели он соизволил снова объявиться, - да ещё и не один. Вместе с ним был его друг, Денис, которого Олеська про себя тут же стала называть Денисочкой. Это был на редкость скромный, робкий и неразговорчивый мальчик, на которого, признаться честно, Олеська в тот день почти не обратила внимания. И, как оказалось, совершенно напрасно.
   В четвёртый раз эта сладкая парочка появилась спустя несколько недель, тридцатого декабря, и предложила Олесе встречать с ними Новый год. Она посмотрела на них, как на полных идиотов, недоумевая в душе, неужели они действительно искренне надеются, что она может согласиться встречать Новый год в компании двух практически не знакомых ей парней. Естественно, она сразу же отказалась. А они и не стали особенно настаивать.
   После этого случая Олеся поставила большой жирный крест на этих своих не совсем путных знакомых и забыла о них. Тем более, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем они встретятся вновь. А у неё и без них хватало проблем.
   Перед Новым годом Олеськины нервы и без того были в ужасном состоянии. Писем от Ирины Александровны не было уже два месяца. Олеся испытывала разочарование и ненависть ко всему человечеству, - и в первую очередь, к этой лицемерной женщине, которая сначала поманила её, указав ей дорогу в лучший мир, а потом так вот бессовестно бросила. И она теперь просто не представляла, как ей жить дальше...
   Смешно сказать, но Олеська, обычно такая деятельная и непоседливая, совершенно потеряла всякий смысл в жизни и почву под ногами. Не в силах заняться хоть чем-либо путным, она целыми днями гадала на картах и пасьянсы раскладывала. А по ночам во сне разгребала горы писем, - в поисках одного-единственного, которое ей никак не удавалось найти...
   Ещё ни разу в своей жизни Олеська не ощущала себя такой никчёмной и беспомощной. Ведь она только сейчас вдруг до конца осознала, насколько хрупок мир, который она сама для себя создала, и как легко он может разрушиться...
   Естественно, - что уж тут греха таить, - Олеська неизменно подумывала и о мести. Правда, она пока ещё не знала, как конкретно могла бы отомстить Ирине Александровне, - ведь та в силу очень многих причин казалась ей сейчас недосягаемой. Но и прощать её она тоже не собиралась. Ей было безумно тяжело; она чувствовала себя преданной и брошенной. Рушились все её наивные надежды; рвалась тонюсенькая ниточка, связывающая её с любимым человеком... Олеська боялась этого больше всего на свете. Потому что для неё на тот момент это было подобно смерти...
   В конце концов, она не удержалась и снова написала Ирине Александровне обо всём об этом. Это было отчаянное, глупое, по-детски обиженное письмо, в котором она осмелилась умолять Ирину Александровну только об одном: просто сообщить ей о том, что она намерена прервать переписку. И после этого Олеська обещала навсегда оставить её в покое...
   Несколько лет спустя, вспоминая эти свои письма Ирине Александровне почти с ужасом, Олеська просто не могла понять, как она могла в тот момент настолько забыть об уважении к самой себе?.. Она опустилась до того, что буквально умоляла эту женщину, - и, надо заметить, весьма странную и непонятную женщину, преследовавшую Бог весть какие свои загадочные цели, - не бросать её. Она была тогда настолько поглощена этим своим самоуничижением, что забыла про всякую гордость, достоинство, самоуважение, бросила всё это к её ногам и просто растворилась в её письмах. Причём, - что самое нелепое, - она даже не стеснялась признаваться ей в этом. В каждом своём письме некогда гордая и независимая девочка, так кичившаяся всегда этими своими качествами, рассыпалась в благодарностях за то, что на неё обратили внимание и даже тратят своё драгоценное время... Это был просто кошмар какой-то, - но Олеська открыто писала о том, что попросту не выживет, если её в очередной раз предадут, и слёзно умоляла свою взрослую "подругу" не делать этого...
   Олеська, к сожалению, так никогда и не узнала о том, какие конкретно чувства двигали тогда Ириной Александровной на самом деле. А потом, со временем, это просто перестало иметь для неё какое-либо значение. Но пройдёт ещё немало месяцев и даже лет, прежде чем такое, наконец, случится...
   А пока... Пока Олеська была просто на грани сумасшествия. Привыкшая к предательствам и разочарованиям, сопутствовавшим ей на протяжении всей её пока ещё недолгой жизни, она, тем не менее, действительно чувствовала, что этой измены она просто не переживёт...
   И судьба сжалилась над ней. На этот раз.
   Письмо до Питера - Олеся вычислила это уже давно - идёт четыре дня. Ответ от Ирины Александровны пришёл ровно восемь дней спустя.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Мне бесконечно тяжко, что Вы обиделись на меня, но, честно говоря, зря обиделись. Я хотела, а может, уже и успела написать Вам, что для меня нормальная регулярная переписка невозможна, как, увы, и любая нормальная жизнь. Мой четырнадцатичасовой рабочий день, мои литературные труды, а в последнее время - моя общественная работа, связанная с Народным движением НАШИ, делают для меня невозможными многие вещи, привычные для нормальных людей. Я не могу уже год пойти в театр, уже месяцев семь-восемь не была в кино, читаю по ночам, если ещё остаются силы, совсем не читать не могу. Больше месяца не виделась с сыном и внуком... Хорошо, что хоть он не обижается! Друзей у меня, кроме Командора, всего трое, - двое женского пола, - и их я тоже почти не вижу, а о добрых знакомых, родне и прочих нечего и говорить... Друзья всё понимают, знакомые - в жуткой обиде. Не зная, не видя, этого не понять. Ещё поймите: письмо, чтобы оно говорило, а не просто было начирикано, нельзя написать, не собравшись, не откинув других дел, не справившись с мыслями, а у меня иногда месяцами нет такой возможности.
   И всё же я верю, что именно Вы меня поймёте, и мы сможем общаться нормально, и мои "пробелы" Вас не остановят, Вы - очень умный и порядочный человек.
   Не обижаюсь я и на Вашу матушку: в глубине души ей, конечно же, не импонирует Ваша привязанность к окаянным "Секундам", Командору и переписка со странной женщиной, у которой такая неженская жизнь и судьба. Повторяю, в глубине души, - она может и не осознавать этого до конца, - так что это не упрёк в лицемерии.
   Последние полтора месяца были очень тяжелы, - работа шла в бешеном темпе, а ещё - заканчивала новую книгу, а ещё - две командировки в Москву и в Тирасполь.
   А ещё два раза подряд тяжело болел Саша. Не знаю, заметили Вы или нет... Он ведь выходит в эфир. Один раз с температурой за сорок... Оба раза это был грипп. Во второй раз особенно страшный, мучительный. Температура не сходила четыре дня, он ходил весь мокрый, едва говорил. А по ночам мучился в жару и в бреду. Иногда звонил мне в час или в два ночи, и мы подолгу говорили, - спать он не мог... А один раз сказал: "Слушай, не могу больше... Сгораю! А вдруг загнусь?" И я схватила такси и помчалась к нему. В час ночи. Он встретил меня матом, злясь на самого себя. Потом, - весь в раскаянии и горчичниках, - просил прощения. И уснул, успокоенный, а я, сидя на кухне, гладила его кота и плакала. Потом уснула в кресле, а он утром опять ругался: "Тахта широченная, могла лечь с краю, - всё равно уже заразилась!" Вечером того дня у него почти пропала температура, и он сказал, что я умею колдовать.
   Нет, колдовать я не умею, я умею любить.
   А интересно, - когда всё более или менее нормально, мы с Командором очень скупо общаемся, и созваниваемся не каждый день...
   В редакции сейчас всё более или менее неплохо. Живём в напряге, но хоть без дикостей откровенных.
   Командор сейчас чувствует себя хорошо. Был в Каннах, на телефестивале, его приглашали в жюри, - в очередной раз обалдел от своей мировой известности и получил кучу интересных предложений о сотрудничестве.
   Вот, вкратце, такие дела, хотя их, конечно, больше. Давайте так впредь: если мне никак будет сотворить письма, я черкну открытку, типа: "Жива, нахожусь в запарке, не сердитесь". А?
   Обнимаю Вас и верю, что Вы не сердитесь.
   Ирина Александровна".
   Олеська дочитывала это письмо, и из глаз у неё текли слёзы. Да, оно крепко било по болевым точкам, несмотря на всю свою внешнюю кажущуюся безобидность. "Друзья всё понимают, знакомые - в жуткой обиде..." И Олеся прекрасно осознавала, что подразумевает Ирина Александровна под этими словами: мол, если ты - мой друг, делай соответствующие выводы. Точнее, если ты, конечно же, хочешь считаться моим другом... Чтобы понять всё это, даже не нужно было уметь читать между строчками...
   Подробное описание тяжёлой болезни Невзорова было способно выжать слёзы даже из камня. Читая об этом, Олеська испытывала почти физическую боль. И жуткое, всепоглощающее желание хоть на миг оказаться на месте Ирины Александровны... Но, увы, это было невозможно...
   А вот слово "матушка" её не на шутку покоробило. Оно звучало как-то неестественно, фальшиво, старомодно, одним своим наличием уже омрачая стиль всего письма. Олеська уже и не помнила точно, что конкретно написала тогда Ирине Александровне о своей маме; кажется, что-то вроде того, что мама не слишком одобряет их такую неравную переписку, зная, как дочь мучается и терзается в ожидании очередного письма. Проблема была в том, что ей действительно не всегда удавалось скрыть свои переживания от мамы, хотя она и прилагала немало усилий для этого. А всё остальное, о чём написала Ирина Александровна в своём письме, Олеська давно знала и сама, без её скороспелых выводов, которые тоже были ей, в какой-то степени, неприятны. Потому что она действительно была во всём права.
   К Олеськиному величайшему сожалению, мама с самого начала не одобряла и уж, тем более, не разделяла её увлечений, и это было для неё самым обидным. И она сама давно уже пришла к весьма печальному для неё выводу, что её мама действительно предпочла бы иметь самого обыкновенного "нормального" ребёнка, и все "отклонения от нормы", присутствовавшие в дочери, не доставляли ей особой радости. И Олеся всегда мучительно переживала из-за того, что является одним сплошным разочарованием в глазах своей собственной мамы...
   Честно говоря, даже спустя много лет ей всегда больно было вспоминать об этом. Ведь она так нуждалась в маминой поддержке в этот довольно трудный для неё период времени, а вместо этого её лишь осуждали и критиковали по поводу и без повода. И всё из-за чего?.. Всего лишь из-за того, что Олеся была совсем не такой, какой её мама желала бы видеть своего собственного ребёнка...
   Впрочем, речь сейчас идёт не об этом.
   К сожалению, Олеське не пришло в голову сохранить черновики своих писем Ирине Александровне, потому то они были бы наглядным свидетельством того, каким глупым и наивным ребёнком была она тогда на самом деле, каким чудесным сном виделась ей переписка с этой необыкновенной женщиной, и как боялась она в один прекрасный момент проснуться и посмотреть вокруг себя уже совсем другими глазами... Потому что больше в её жизни попросту ничего не было...
   На этот раз ей самой потребовалось некоторое время на то, чтобы написать ответ. Зато следующее письмо Ирины Александровны пришло почти сразу же.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Как всегда, Вы прислали письмо, на которое открыткой не ответишь. Слишком оно содержательно, слишком много в нём мыслей, чтобы отодвинуть общение "на потом".
   Конечно, долг старшего и притом уже очень много повидавшего человека должен был заставить меня разразиться благими советами, что, мол, верить людям надо, надо этому научиться, что люди сложны, и нельзя делить их на плохих и хороших, это примитивно, и так далее...
   А я говорю Вам: Вы правы. Правы, не веря почти никому, ибо Христос повелел любить ближнего, как самого себя, и вот только если так любишь, то и жертвуешь ближнему часть своей души, а если не так, то ближний тебе чужой, и боль его, и заботы, и душа для тебя ничто, а тогда зачем же он, - ближний-то, - будет тебе верить?.. А много ли есть людей, способных полюбить ближнего, как себя?..
   Я встретила одного - Командора.
   Его знакомые, - и малознакомые, и незнакомые, - воскликнут: "Как? Это он-то, эгоист, индивидуалист, прежде всего влюблённый в своё дело и за ним иногда не замечающий даже соратников и их нужды, это он-то любит ближнего, как самого себя?!" Я отвечу: больше, чем себя. Себя ему не жалко, себя он мучает... Но, мучаясь от нетерпимости этой жизни, от гнусности власть имущих, мучаясь, как мучились Салтыков-Щедрин и Достоевский, он при этом не делает скидки на то, что другие, прочие, не так чувствительны, как он, не так больны его любовью к истине, и, жалея их, он вступает в борьбу с мерзостью жизни, хотя сам мог бы просто уйти от неё, - в творчество.
   И второе. Вы правы, что полярно делите людей на хороших и плохих. В ком дух выше плоти, Бог сильнее Сатаны, тот хороший, остальные могут быть куда, как хороши, доброжелательны, добры, милы, но... Маска падает, а под ней - тьма...
   Очень советую Вам, - если сможете найти, - прочитайте одну потрясающую книгу. Не могу назвать её сказочной, - это не сказка... К стыду своему, никак не вспоминается автор... Но его многие знают, - он написал знаменитого "Хоббита". А книга, о которой я говорю, продолжение к "Хоббиту", и называется "Властелин колец". Это одна из любимых книг Командора, он любит её с юности, а сейчас её с удовольствием читает его десятилетняя дочка Поля. И я прочитала её год назад с изумлением и восхищением. Она как раз о том, о чём мы говорим, - о разделении Добра и Зла. Читаешь, - кажется бездна языческих фантазий. Вчитаешься, - глубоко христианское понимание истины. Прочитайте.
   А Командор... Да, он хороший. У него нет маски. Он не сумел бы носить её. Правда, в эфир он выходит как бы в забрале, - на экране спокоен, ровен и часто - суров. И люди не видят света и детской доброты его глаз. Всё остальное забрало скрыть не может...
   Что касается меня, то я понимаю Вас, если, конечно, это так, потому что хочу понимать, потому что он Вам дорог, а те, кому он дорог по-настоящему, дороги мне. И притом, Вы многое видите, как видела я, будучи девочкой, и рассуждаете о многом так же, как я когда-то.
   На этом завершаю своё бестолковое послание: увы, работа есть работа.
   Обнимаю Вас.
   С уважением, Ирина Александровна.
   P.S. Не хочется, не просыпайтесь! "
   Легко сказать: не хочется, не просыпайтесь!.. Увы, жизнь, кажется, распорядилась по-своему...
   В этот период у Олеськи опять появились очень серьёзные разногласия с мамой, никак не желавшей признать, что дочь - это не часть её самой, а отдельный разумный человек со своими желаниями и потребностями. Олеська совсем запуталась и была просто в отчаянье. Может быть, поэтому и написала снова о своих проблемах Ирине Александровне, потому что больше поделиться ей было, в принципе, не с кем. Правда, эта женщина опять всё поняла не совсем верно, - но, похоже, в этом была лишь Олеськина вина, так как она не сумела толком разъяснить ей всё, как следует. И ответ её "взрослой подруги" разочаровал Олеську до глубины души. А может быть, она просто почувствовала себя виноватой за то, что посмела делиться с ней такими сокровенными вещами. Ведь если бы об этом узнала её мама, она никогда не простила бы ей подобных вольностей...
   Кстати, благодаря маме, от слова "подруга" Олесю коробило ещё много-много лет. Но именно так её мама всегда в разговоре называла эту женщину. С оттенком презрения и снисходительности, словно переписка дочери с ней - нечто настолько глупое, что не стоит даже воспринимать это всерьёз, а взрослая женщина, способная связаться с такой, как Олеся, вне всякого сомнения, должна быть, по меньшей мере, умалишённой. Тогда Олеське было безумно обидно всё это осознавать, хотя, возможно, в чём-то мама была действительно права. Но это была её жизнь, её чувства, её страдания и переживания, и никто, даже собственная мать, не имел права издеваться над ними и высмеивать их. Став взрослой, Олеся всё это прекрасно понимала. Но тогда... Тогда она не смела даже самой себе мысленно признаться в том, что мама может хоть что-то сделать не правильно. Уже сама только мысль об этом была бы величайшим преступлением, за которое её безжалостно покарали бы, если бы об этом стало известно...
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Вот уже две недели безуспешно пытаюсь написать Вам нормальное письмо. Ритм жизни опять уплотнился до ненормального состояния... Поэтому по договорённости посылаю открытку.
   Живём мы сами видите, как... Трудно. Сейчас ещё труднее, - опять ебелдосы (имя героев августовской революции - Ельцин, Белый Дом, Свобода - ебелдос), опять они плетут свои паучьи сети вокруг Командора. Знаю, что выдержит, но очень трудно ему...
   А с мамами почти всем тяжело, Олеся. Почти всякая мать пытается сделать дочь "по образу и подобию своему", а так не бывает. Если бывает очень трудно и обидно, Вы только на секунду представьте, вдруг её не будет совсем?.. Только потом перекреститесь и скажите: "Сохрани, Господи!"
   Я скоро напишу Вам письмо.
   Спасибо!
   Ирина Александровна".
   Обещанного три года ждут. В этом Олеська имела возможность убедиться на собственном примере.
   Тем временем учебный год подошёл к концу. Олеська заканчивала школу буквально на последнем издыхании. К маю месяцу она уже возненавидела её настолько, что ей даже самой было страшно. О том, чтобы остаться здесь ещё на два года, не могло даже речи идти. И Олеся решила поступить в техникум лёгкой промышленности...
   В принципе, что греха таить, это был абсолютно случайный - и, признаться честно, совершенно ошибочный - выбор. Олеська тогда просто вообще толком не осознавала, что именно делает, и не задумывалась над тем, зачем она собирается потратить целых четыре года жизни на приобретение профессии, которая ей будет абсолютно не нужна?.. Просто ей необходимо было в тот год хоть куда-то поступить. А этот техникум находился ближе всего к дому, - к тому же, у её мамы был там какой-то блат, так что, признаться честно, у неё и выбора-то особого не было. И она поступила именно сюда, теша себя напрасной иллюзией, что это ещё далеко не конец света, и потом, после окончания техникума, она непременно добьётся всего, о чём мечтает.
   Кроме того, первый шаг к этому она на тот момент уже сделала.
   Ещё полтора года назад Олеся твёрдо решила, что хочет заниматься журналистикой. И она до сих пор по-прежнему была уверена в том, что именно это - её выбор и её судьба. Ну, а то, что ей пока предстояло учиться на технолога швейного производства, - это была вынужденная мера, и не стоило даже особенно зацикливаться на этом. Тем более, Олеське давно уже было известно, что для поступления на журфак необходимо два года отработать в газете. И именно этим она и собиралась теперь заняться на досуге.
   Для начала Олеся выбрала молодёжную газету "Юность", посчитав, что она прекрасно подходит ей для старта. Не представляя, как поступают в таких случаях другие юные журналисты, она просто позвонила в редакцию и, объяснив, что собирается в дальнейшем связать свою судьбу с журналистикой, сказала, что хотела бы начать с этой газеты.
   Решиться на этот поступок, признаться, ей было совсем не просто, но она всё-таки сделала это и имела теперь все основания гордиться своей смелостью.
   Редактор, правда, выслушал Олеську очень внимательно, - не высмеял и не послал, куда подальше, - и предложил приехать в любое удобное для неё время.
   И она, не откладывая этого дела в долгий ящик, на следующий же день решила воплотить свои мечты в жизнь.
   Увы, оказалось, что на этом весьма тернистом пути её ожидают такие подводные камни, о которых она поначалу как-то даже и не подозревала.
   Во-первых, подойдя к зданию, в котором, как выяснилось, находится редакция газеты, Олеська вдруг почувствовала такое страшное смущение, что ей просто стало не по себе. На улице вокруг неё было немало людей, и, хотя все они спешили по своим делам, Олеська неожиданно, к неописуемом ужасу для самой себя, осознала, что просто не сможет сейчас зайти в редакцию на глазах у всех. Одна только мысль о том, что случайные прохожие увидят её входящей в это здание и, как ей казалось, вне всякого сомнения, сразу же поймут, для чего она сюда направляется, буквально парализовала её волю. И Олеська малодушно прошла мимо и скрылась за ближайшим углом.
   Здесь она остановилась и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, смогла, наконец, перевести дыхание. Такой нелепой трусости от себя она просто никак не ожидала. Но она поняла, что не в силах зайти туда. Ей было стыдно. Так безумно стыдно, словно в её намеренье заняться журналистикой было нечто позорное...
   Нет, конечно же, разумом она понимала, что ничего постыдного в этом нет. Но перебороть себя ей было совсем не просто. И ей потребовалось некоторое время на то, чтобы собраться с силами и снова направиться в сторону редакции. Для этого она, правда, предварительно выбрала подходящий момент, когда на улице никого не было.
   С сильно бьющимся сердцем Олеська подошла к двери и, бросив последний взгляд вокруг себя и убедившись, что за ней никто не наблюдает, заскочила вовнутрь.
   Здесь она отдышалась и огляделась. Редакция "Юности" находилась на четвёртом, последнем, этаже. А на первом, неподалёку от входа, сидела вахтёрша, мимо которой ей и предстояло пройти.
   Олеськины ноги сразу же стали ватными. Язык словно прилип к нёбу, и она была уверена на все сто процентов, что, при всём своём желании, просто не сможет вымолвить ни слова, если она обратится к ней. При одной только мысли о том, что ей придётся сейчас объяснять этой пожилой женщине, куда она идёт и зачем, Олеське, в буквальном смысле слова, становилось дурно.
   Ни в тот ужасный для неё миг, ни даже потом, когда она пыталась переосмыслить в душе всю эту оказавшуюся для неё такой ужасной ситуацию, Олеська так и не смогла придумать никакого правдоподобного объяснения своим мыслям и поступкам. Журналистика привлекала её уже давно. Ей всегда казалось, что это - та самая профессия, которой действительно стоит посвятить всю свою жизнь. Причём, подобные мысли проскальзывали в Олеськиной голове и раньше, до того, как она увлеклась Невзоровым, а уж потом, когда это произошло, они окончательно сформировались, и Олеся вполне чётко и осмысленно осознала, чего конкретно она хочет от этой жизни.
   У неё не мелькнуло ни тени сомнений, когда она звонила редактору газеты "Юность" и договаривалась с ним о встрече. Она ровным счётом ничего не опасалась, когда отправлялась в редакцию. И лишь здесь, перед заветной дверью, её вдруг охватил весь этот непонятный почти панический ужас.
   Внезапно все эти мечты показались Олеське какими-то постыдными. Словно она действительно намеревалась совершить нечто такое, за то её непременно осудят и накажут. И тогда в её голове впервые промелькнули сомнения в том, действительно ли журналистика - её судьба?..
   Но отступать было уже, на её взгляд, попросту поздно. Она была почти у цели.
   Осторожно, ступая боком, Олеська прошмыгнула мимо вахтёрши, занятой чтением какой-то книги. Та почему-то даже и не окликнула её, но перевести дыхание Олеська смогла, лишь оказавшись на пару этажей выше. И всё равно она долго ещё ожидала оклика за спиной, готовая при первых же его звуках сигануть прочь, как испуганный заяц. Но его, к счастью, пока не было слышно...
   Добравшись до четвёртого этажа, Олеся вынуждена была остановиться и отдышаться. Сердце билось в груди с такой силой, что почти причиняло боль. Постаравшись взять себя в руки, она прошла в дверь, отделявшую лестницу от остального помещения. Здесь, к счастью, никого не было, потому что Олеська по-прежнему боялась, что её кто-нибудь увидит.
   Кабинет редактора она отыскала сразу. В приёмной секретаря не было, и Олеся восприняла это за добрый знак, потому что на объяснение с секретарём у неё сейчас точно не нашлось бы никаких сил. Не давая себе возможности передумать, она постучала, слегка приоткрыла дверь и заглянула вовнутрь.
   - Здравствуйте! - проговорила Олеся, тщательно следя за своим голосом и с ужасом улавливая в нём дрожащие нотки. - Можно?
   Редактор газеты, представительный мужчина средних лет, принял её очень хорошо. Разговаривая с ним, Олеся с ужасом почувствовала, что у неё начал слегка подёргиваться левый глаз. Такого она за собой никогда раньше не замечала. Это испугало её просто до безумия, потому что только нервного тика ей сейчас для полного счастья как раз и не хватало!.. Как-то удержать это шокирующее подёргивание было, к сожалению, не в её силах, но она сразу же инстинктивно сообразила, как можно сделать его практически незаметным. Оказалось, что, если очень широко улыбаться, то это невольно напрягает мышцы лица и удерживает глаз от нервного тика.
   Поэтому всё время разговора с редактором она лыбзилась так широко, как только могла.
   Не известно, не принял ли он её за сумасшедшую из-за этой её улыбки, выставлявшей на всеобщее обозрение все тридцать два её зуба, или же просто посчитал за очень весёлую и на редкость дружелюбную девочку. Но он внимательно выслушал Олесю, задал ей несколько вопросов и предложил написать какую-нибудь статью, чтобы иметь возможность оценить её способности к журналистике. К сожалению, в бедной Олеськиной голове было сейчас совершенно пусто, и она оказалась не способна даже придумать какую-нибудь приемлемую тему для этой пробной статьи. Тогда редактор поинтересовался, в каком районе она проживает, и предложил ей написать о том, как молодёжь этого района проводит своё свободное время.
   Выходя из здания редакции, Олеся испытывала двойственное чувство. С одной стороны, у неё внутри всё ликовало и пело. Ей удалось!.. Её признали!.. Её взяли на работу! Ей дали задание! И она была настолько счастлива, словно уже добилась мировой славы и всеобщего признания.
   Но, с другой стороны... Олеся испытала просто немыслимое облегчение, выбравшись из этих мрачных стен, где она, как ей казалось, попросту не могла дышать полной грудью, где на неё всё давило, и где ей было так безумно стыдно и страшно...
   К счастью для неё, на улице в тот момент никого не было, и никто не видел, что она вышла именно из этого здания. Так что ни у кого не было возможности заподозрить, что она - будущий журналист...
   Господи, стыд-то какой!..
   Предложенная редактором тема, признаться честно, оказалась ей совсем не по зубам. Написать о том, как проводит своё свободное время молодёжь Дзержинского района, - это было просто немыслимо для человека, который обычно целыми днями сидел дома и никуда не выходил. Для самой Олеськи не существовало проблем со свободным временем, поскольку после выполнения её домашних обязанностей у неё оставалось его не так уж и много, и она предпочитала проводить его, лёжа с книжкой на диване. Но Олеся прекрасно осознавала при этом, что она - действительно лишь редкое исключение из правил, только подтверждающее это правило. Её сверстники, без сомнения, проводили своё свободное время где-то на стороне... И Олеся, к сожалению, весьма смутно представляла, где именно...
   А уж о том, чем они там занимались, она вообще могла только лишь догадываться...
   Сначала Олеся, признаться честно, здорово спасовала. Она попросту вообще не знала, с какой стороны ей подступиться к этому проклятому заданию, и была на все сто процентов уверена в том, что ей его никогда не выполнить. К своему ужасу, она впервые столкнулась с таким явлением, весьма важным в журналистике, как сбор информации. И сразу же безумно испугалась, не без основания решив, что ей с этим никогда не справиться.
   Намереваясь обратиться в редакцию, Олеся совершенно не представляла толком, что такое журналистика вообще. Она всегда любила писать; у неё это, похоже, неплохо получалось, и она искренне полагала, что этого вполне достаточно для того, чтобы добиться успеха. И только сейчас она вдруг осознала, что для начала нужно ещё придумать тему, на которую ты будешь писать, а потом собрать по этой теме весь необходимый материал, - чтобы это действительно получилась убедительная статья, а не придуманный роман.
   А осознав всё это, Олеська, что греха таить, не на шутку сдрейфила. Потому что попросту не знала вообще, с чего начинать.
   Её первой мыслью было вообще забыть о том, что она когда-то была в этой чёртовой редакции. Но это было бы полнейшее малодушие, и ей всё-таки стыдно было сдаваться вот так, сразу, без малейшей борьбы. Поэтому для начала она попыталась немного успокоиться и подумать. Потом обзвонила нескольких своих знакомых, - главным образом, бывших одноклассников и собачников, с которыми она некогда вместе гуляла. И через пару-тройку часов статья была готова.
   Конечно, назвать её особым шедевром не решилась бы даже сама Олеська, но редактор, похоже, остался вполне доволен написанным и даже дал ей следующее задание.
   Со второй статьёй она справилась даже гораздо быстрее и легче, но, признаться честно, Олеся поймала себя на мысли о том, что весь её сумасшедший энтузиазм, с которым она некогда задумывала этот вояж в редакцию газеты "Юность", куда-то испарился. Все её неприятные ощущения, - то есть, её страх, смущение, стеснительность и даже такой вообще не понятный в данной ситуации стыд, - оказались для неё не слишком приятным сюрпризом. Задумываясь о журналистике, мечтая об этой работе, Олеся всё представляла себе как-то совсем иначе. И суровая действительность, оказавшаяся такой отличной от её розовых иллюзий, быстро разрушила все её мечты.
   Редактор был доволен, - по крайней мере, внешне. Несколько Олеськиных статей напечатали. Ей бы радоваться всему этому, но... Почему-то с каждым разом ей всё труднее и труднее было переступить этот заколдованный порог редакции газеты. Всё больше и больше усилий требовалось ей для того, чтобы обдумать очередную статью. Время шло, а легче ей никак не становилось. Кроме того, с каждым днём в Олесе всё больше крепло убеждение в том, что все её усилия не имеют ни малейшего смысла. Всё это ровным счётом никому было не нужно... И в первую очередь, что греха таить, это было не нужно даже самой Олеське...
   Она с удовольствием отправилась бы на баррикады с Александром Невзоровым и, вне всякого сомнения, сумела бы достаточно красочно всё это описать, - даром, что подобную статью никогда не решилась бы напечатать ни одна газета. Но строчить бессмысленные заметки о нравах провинциальной молодежи в местное издание... Увы и ах, - но Олесе уже вскоре пришлось признать, что это оказалось совсем не то, о чём она столько времени мечтала!..
   И лишь только спустя много-много лет, Олеся, научившаяся, наконец, быть честной сама с собой, осознала до конца, что именно стало одной из причин её окончательного бегства из редакции.
   Всегда и обо всём, что происходило в её жизни, Олеся сразу же рассказывала своей маме. Разумеется, ей даже и в голову не пришло скрыть от неё и это своё приключение. Мама выслушала её спокойно, пожелала ей удачи в её новых начинаниях и даже, как ей казалось, с искренним интересом расспрашивала её о том, как продвигается написание очередной статьи.
   Узнав от редактора, что её статья будет напечатана в следующем номере, Олеська, разумеется, с гордостью рассказала об этом маме. На что она рассчитывала?.. Разумеется, на то, что мама восхитится её успехами, похвалит её, поощрит к дальнейшим подвигам. Олеська даже и не сомневалась в этом. И ей даже и в голову не могло прийти, что всё произойдёт совсем по-другому.
   Ей ещё не было и пятнадцати. И её статья уже была напечатана в серьёзной взрослой газете, где работали вполне разумные образованные люди. Это, как казалось тогда Олеське, должно было поставить её на одну ступень с преуспевающими журналистами и, разумеется, не могло не вызвать у её любимой мамочки гордости за свою дочь.
   Господи, как же мечтала она о том, чтобы мама гордилась ею!.. Как ей хотелось доказать, что она вовсе не неудачный гадкий утёнок, не способный ни на что путное, а человек, личность, достойная гордости и уважения! Все её поступки были продиктованы именно стремлением доказать всё это маме, потому что она вполне справедливо и не без оснований полагала, что мама не слишком довольна своей никудышной дочерью. А Олеське так хотелось, чтобы она восхищалась ею! Ну, пусть даже не совсем восхищалась, - этого ожидать от мамы было трудно, и Олеся уже тогда прекрасно это осознавала, - но она ни на миг не усомнилась в том, что мама похвалит и поддержит её!
   Мама терпеливо слушала рассказы о её успехах. Она не одёргивала дочь, не говорила, что та занимается ерундой... Просто слушала. Узнав от редактора, в каком номере будет напечатана её первая статья, Олеся попросила маму купить газету. Ей тогда ещё не приходило в голову ни стесняться её, ни скрывать от неё свои опусы.
   В тот день Олеся ждала маму с работы, как второго пришествия Христа на Землю. И вот она возвратилась. У Олеськи на языке вертелись тысячи вопросов, но она старалась сдерживаться, надеясь, что мама сама заговорит об этом первая. Но та упорно молчала. В конце концов, через пару часов Олеська не выдержала и спросила у неё:
   - А ты купила газету?
   - Да, купила, - равнодушно ответила мама.
   Она достала, наконец, газету из сумки и протянула Олеське. Та схватила её и торопливо начала листать, разыскивая свою фамилию. Газета была не очень большой, так что ей это быстро удалось. Олеся стала читать СВОЮ статью, и у неё даже дыхание перехватило при мысли о том, что это она её написала... Она была так увлечена этим, что смысл последующих маминых слов не сразу дошёл до неё.
   - Я прочитала твою статью на работе, - сказала мама. - Знаешь, честно говоря, мне не слишком понравилось!
   Если бы она просто окатила дочь ушатом холодной воды, Олеся и то, наверное, не была бы в таком шоке, как после этих её слов. Оглушённая, ослеплённая, ошарашенная до такой степени, что почти утратила способность соображать, Олеся смотрела на маму с ощущением дикой беспомощности и никчёмности, а та спокойным ровным голосом перечисляла ей недостатки её статьи, сразу же бросившиеся ей в глаза.
   - Честно говоря, я думала, то ты лучше пишешь! - закончила она свой монолог, из которого Олеська, признаться честно, не поняла и не запомнила ни слова. Она была способна осознать сейчас только то, что она снова, как всегда, совершила что-то неудачное, и её мама, вместо того, чтобы гордиться своей дочерью, очень сильно разочарована ею и сейчас высказывает ей это. Олеська помнила лишь, как изо всех сил пыталась удержать улыбку на своих дрожащих губах и не показать, насколько ей больно, страшно больно, потому что она просто не смела обидеться на свою маму или каким-либо другим способом показать ей своё состояние. Иначе, в конечном итоге, получилось бы ещё хуже...
   - Я, конечно же, понимаю, что тебе неприятно всё это слушать! - по-прежнему спокойным ровным голосом продолжала отчитывать её мама. - Ты, наверное, ожидала, что я буду тебя хвалить! Но я не умею лицемерить! Я всегда говорю только то, что думаю! В конце концов, кто же ещё скажет тебе правду, если не мама?..
   О Господи, помилуй!.. - Олеська не хотела такой правды!.. Она-то, по простоте душевной, мечтала, что её оценят и похвалят!.. Эти слова мамы показались ей настолько жестокими, что она была просто убита морально без надежды когда-либо воскреснуть. Они нанесли ей такую мучительную рану, от которой Олеська так и не смогла никогда до конца оправиться. Но она была настолько вымуштрована, что не смела даже обидеться на свою маму, потому что знала, что если она хотя бы попытается возразить, - или как-то иначе защититься, - на неё тут же хлынет новый поток недовольства. Её дорогая мамочка всегда говорила только правду... А на правду нельзя обижаться... Олеся вообще по жизни не имела права на такую вольность, как обиды...
   - Правда, у меня на работе твоя статья всем понравилась, - продолжала мама. - Все её очень хвалили и сказали, что ты молодец. Но я ожидала от тебя чего-то большего! Мне всегда казалось, что ты хорошо пишешь... Но твоя статья мне, к сожалению, совсем не понравилась! Я и не ожидала, что это будет так... Я ждала чего-то совсем другого!
   Эта мамина критика просто что-то убила в Олеськиной душе. Ей и так нелегко далась эта её первая попытка приобщиться к миру журналистики, и когда, вместо хоть какого-то поощрения, она, в который уже раз, узнала о том, что она - беспутная неудачница, сил продолжать дерзать дальше у неё как-то совсем не осталось. И она решила, что, раз она не способна писать, значит, лучше ей пока этим не заниматься. Чтобы лишний раз не разочаровывать маму, мнение которой было для неё всем...
   Эта первая неудача расстроила Олеську, но пока ещё не настолько сильно, чтобы всерьёз сломать. Ей не было ещё даже пятнадцати лет; она только что окончила школу и поступила в техникум, и в душе она была на все сто процентов уверена в том, что у неё всё ещё впереди. Удача ждёт её, - где-то там, за очередным жизненным поворотом, - и стоит только лишь протянуть руку и ухватить её покрепче...
   Она не стала отчаиваться и сдаваться. Она решила жить дальше и получать удовольствие от этой жизни.
   Тогда она ещё не понимала, что жестокие слова мамы окажутся приговором, поставившим на этой её прекрасной и полной обещаний жизни жирную точку.
  

Глава 11. Печальный финал.

   После того, как два неудачника, - Лёня и Денис, - пытались пригласить Олесю встречать с ними Новый год, она больше не сталкивалась с ними несколько месяцев. Точнее, если уж говорить начистоту, то за это время она несколько раз видела их мельком, - всё-таки они все жили в одном районе, - но, как девушка гордая, серьёзная и независимая, просто проходила мимо, делая вид, что даже и не узнаёт их. Честно говоря, эти её незадачливые кавалеры были способны вызвать у неё лишь раздражение и сожаление, и у Олеськи не было ни малейшего желания продолжать с ними знакомство.
   Но в один прекрасный день, где-то уже в середине лета, Олеся снова совершенно случайно столкнулась на улице с Лёнькой и невольно разговорилась с ним. До сих пор она его практически не знала, - то есть, попросту не имела реальной возможности узнать его поближе и составить о нём хоть какое-то определённое мнение. А тут, неожиданно для самой себя, выяснила, то у него очень лёгкий характер, и обижаться на него было совершенно невозможно. А кроме того, Олеська, против своей воли, вынуждена была признать, что у неё на самом деле нет никакого реального повода сердиться на него, ведь он не сделал ей ничего плохого.
   В общем, они с ним, вроде как, помирились.
   В тот же вечер он заявился вместе с Денисом...
   До этого дня Олеся встречалась с ними исключительно в темноте, и, признаться честно, до сих пор весьма смутно представляла себе, как они оба выглядят. А в тот вечер у неё, наконец-то, появилась возможность рассмотреть их при свете дня, ведь летом темнеет довольно поздно. Итак, она сделала это. И оказалась далеко не в восторге от того, что увидела.
   В принципе, Лёнька её не особенно разочаровал. Он оказался довольно-таки симпатичным парнем. Высокий, стройный, со светлыми длинными волосами, - он вполне мог бы понравиться Олесе, если бы она изначально не испытывала отвращения к "длинноволосикам", считая их пародией на мужчин. Кроме того, у Лёньки была совершенно дурацкая бородка - "для солидности", - и это ужасно его портило. Он изо всех сил старался выглядеть взрослым, потому что в своё время бросил школу и, невзирая на свои восемнадцать лет, уже года два работал на заводе. Но, даже несмотря на длинные волосы и эту свою бородку, вовсе не делавшую его старше, а лишь придающую ему несколько козлиный вид, он производил довольно-таки приятное впечатление. Чего, к сожалению, нельзя было сказать о Денисе...
   На него Олеся кинула лишь один мимолётный взгляд, содрогнулась внутренне и впредь смотреть избегала. К сожалению, он относился как раз к тому типу парней, который она не выносила. Нет, Олеська, конечно же, слышала, что внешность мужчины не имеет никакого значения, но была совершенно не согласна с этим утверждением. И дело здесь было не только в красоте. Точнее, не столько в ней, сколько кое в чём другом.
   Олеся полагала, - и, кстати, весьма справедливо, - что характер человека отражается в его внешности. Так вот, внешность Дениса с самого первого взгляда демонстрировала полнейшее отсутствие какого бы то ни было характера.
   Олеське всегда нравились сильные мужчины. При этом вовсе даже не было обязательным условием, чтобы они были высокими, имели косую сажень в плечах и внешне напоминали Арнольда Шварценеггера. Просто иногда бывает во всей внешности человека нечто такое, что, лучше всяких слов, говорит о его внутренней силе. О его мужественности, если уж на то пошло...
   А Денис... Про себя Олеська с первого же взгляда ещё много месяцев назад начала называть его Денисочкой. Он был слабенький. Худенький, росточком совсем чуть-чуть повыше её самой, - а она, кстати, при своих ста шестидесяти двух сантиметрах никогда не считалась особенно рослой, - да и выглядел он намного младше своего возраста. У него были жидкие светлые волосики, в которых уже намечалась, - и это в девятнадцать-то лет!.. - довольно заметная лысинка. Он её всё время весьма неудачно пытался скрыть, благодаря чему она, естественно, выделялась ещё сильнее. Но самое ужасное в нём было даже и не это, а тупое выражение его лица и бессмысленный взгляд пустых водянисто-голубых глаз. У Олеськи даже мороз по коже пробежал, стоило ей только рассмотреть всё это поближе, и она решила, что больше, по возможности, попросту не станет обращать на него внимания.
   Лёнька без умолку болтал и о чём-то рассказывал, и Олеся, тоже будучи весьма разговорчивой по натуре, естественно, не отставала от него. А Денисочка молчал и ежесекундно краснел. Время от времени Олеська с Лёнькой поочерёдно обращались к нему, отчаянно пытаясь вовлечь его в свой разговор, но совершенно безуспешно. К сожалению, он не только не способен был поддерживать их беседу, - он вообще, как ни старался, не мог выдавить из себя ничего вразумительного.
   Вот так они и начали встречаться.
   Поначалу Олеська не понимала, почему они приходят к ней вдвоём, и ошибочно решила, что нравится им обоим. Что, надо признаться, несказанно польстило её самолюбию. Но вскоре выяснилось, что она ошиблась. Просто более общительный Лёнька, у которого был получше подвешен язык, решил помочь закомплексованному и не слишком уверенному в себе другу познакомиться с понравившейся тому девушкой. Олеську это немного расстроило, потому что сам Лёнька, что греха таить, уже начал к этому времени ей нравиться. Нельзя сказать, что очень сильно, - но всё же, если бы он предложил Олеське гулять с ним, она согласилась бы без раздумий. Но Денисочка... В Олеськиных глазах он был просто каким-то недоразумением!.. Она, разумеется, с самого начала видела, что у неё с ним ничего не получится, но всё-таки надеялась... На что?.. Это было совершенно не понятно даже ей самой. Но ей было уже почти пятнадцать лет, а своего - реального - парня у неё всё ещё никогда не было. А ей так хотелось бы его иметь!..
   Но, увы!.. С Денисом у Олеськи ничего не могло сложиться ни при каких условиях. Он с самого начала был ей настолько неприятен, что она даже отказывалась куда-то идти с ним. Поэтому в течение некоторого времени он просто приходил к ней по вечерам, - гулять с собакой, - потому что для него это была единственная возможность увидеться с Олеськой.
   Они уже встречались с ним, - если это, конечно, можно было так назвать, - несколько недель, когда однажды Денис вдруг решился слегка приобнять её за талию. До сих пор они с ним вполне успешно умудрялись избегать каких бы то ни было прикосновений друг к другу, потому что Денис, явно, попросту не осмеливался на подобные вольности, а самой Олеське становилось не по себе при одной только мысли о том, чтобы хотя бы взять его за руку. Что такого произошло в тот вечер, она так и не поняла. Но в первое мгновение она была настолько ошарашена, что даже не стала протестовать. И она позволила ему сделать это, решившись, словно со стороны, понаблюдать за тем, что будет дальше.
   Олеся шла по улице, рядом с явно влюблённым в неё молодым человеком, и тщетно пыталась разобраться, какие конкретно чувства вызывают у неё его прикосновения. И, к своему великому изумлению, обнаружила, что ровным счётом никаких. И она в очередной раз задумалась о том, стоит ли ей продолжать эти непонятные отношения, не имеющие, похоже, никакого смысла?..
   К счастью для самого себя, Денис даже и не подозревал об этих её мыслях. Он шёл по улице рядом с девушкой и неумело пытался обнять её за талию, - и, что самое интересное, он старался сделать это так, чтобы случайные прохожие, не дай Бог, ничего не заметили. Олеся, кстати, давно уже поняла, что он, бедняга, вообще жутко стеснялся появляться на людях в её обществе и всегда старался гулять с ней в стороне от оживлённых улиц. И она, в принципе, была очень даже не против такого положения вещей, потому что ей самой, что греха таить, всегда было ужасно стыдно появляться на улице в обществе такого вот кавалера.
   Обычно Денис большую часть времени молчал. Но в этот день его почему-то вдруг потянуло на откровенность. И он, ни с того, ни с сего, начал рассказывать Олесе о том, как вчера они с Лёнькой возвращались домой поздно вечером, и к ним привязался какой-то парень. Чем этому типу так не понравился Лёнька, - не известно, - но он, по непонятной никому причине, вдруг начал бить его по физиономии. Это продолжалось довольно долго, потому что не умеющий драться Лёнька даже и не пытался защищаться. И всё это происходило на глазах у Дениса, который стоял рядом и боялся вмешаться...
   Слушая это его повествование, Олеся просто лишилась дара речи. Сказать, что она была в шоке, - это не сказать ничего!.. И больше всего её сразило наповал именно то, что он зачем-то решил рассказать об этом ей. Даже не постеснялся. Словно и не догадывался, как будет выглядеть после этого в её глазах...
   - Ты очень сильно меня теперь презираешь? - зачем-то спросил Денис в конце своей исповеди.
   Практически впервые в своей жизни Олеся не смогла найти слов, чтобы ответить на этот его вопрос. Она, признаться, и раньше-то была не слишком высокого мнения о своём поклоннике, а теперь, после этого нелепого признания, он упал в её глазах настолько низко, насколько это вообще было возможно.
   Но врождённый страх обидеть другого человека победил, и Олеся не решилась высказать ему всё это прямо, в лицо, как он того, в принципе, вне всякого сомнения, заслуживал. И она лишь, по возможности, тактично, намекнула ему на то, что сама так никогда не поступила бы.
   Денис смутился ещё больше и торопливо принялся объяснять ей, что этот парень был намного выше его ростом, - а он вообще всегда боялся тех, кто его больше. Вот, мол, если бы он был одного роста с ним, то он, Денис, не побоялся бы сразиться и с десятерыми такими... И Олеся, будучи, видимо, уже от природы чересчур вредной и язвительной, с трудом прикусила язык, поскольку ей очень захотелось поинтересоваться, где же это можно было бы отыскать десяток таких вот коротышек?.. Но на этот раз она сдержалась, хотя и не без труда.
   Но Денис, к сожалению, никак не мог остановиться и осознать, что своим рассказом только делает себе ещё хуже. И он ещё долго продолжал развивать эту тему, совершенно, похоже, не догадываясь о том, насколько она неприятна его девушке. Он начал вслух рассуждать о том, что этот тип был пьяный, - и вообще, он, наверняка, какой-нибудь местный бандит, у которого, без сомнения, есть свои друзья-приятели. И хотя, возможно, на этот раз им вдвоём с Лёнькой и удалось бы справиться с ним, но, в конце концов, это могло бы очень плохо для них закончиться. И этот парень, - а если и не он сам, то его дружки-уголовники, - могли бы потом разыскать их, и тогда им обоим вообще не поздоровилось бы... Уж в таких случаях лучше просто стерпеть и ни во что не вмешиваться, а то как бы самим потом хуже не было...
   Олеся была просто в ужасе от этих его разглагольствований. И поэтому она всё-таки не удержалась и спросила:
   - А что, если сейчас из-за угла вывернет какой-нибудь верзила и набросится на меня? Ты тоже будешь просто стоять рядом и смотреть? И побоишься вмешаться?..
   - Нет, что ты!.. - почти с паническим ужасом воскликнул Денис. - Как ты можешь так обо мне думать?!
   Олеся кинула на него очень выразительный наполненный нескрываемым презрением взгляд, но он, погружённый в свои переживания, его даже и не заметил или же попросту не понял его значения. Олеся пожала плечами. А что ещё, в принципе, она должна была о нём тогда подумать?.. Она и раньше-то всегда подозревала, что он, при всём своём желании, не сможет защитить её, а теперь вообще знала наверняка, что он даже и не попытается сделать этого...
   После этого их и без того не слишком захватывающие отношения вообще покатились под откос. Олеся едва терпела общество Дениса и, в принципе, открыто давала ему понять это. Но он словно ничего не замечал. А саму Олесю, признаться честно, всё в этом парне раздражало просто до безумия. И всё-таки она ещё долгое время не могла расстаться с ним окончательно. Или, точнее, это он сам никак не мог осознать, что она не шутит, а действительно не желает больше иметь с ним ничего общего.
   Обнимать себя Олеся ему больше никогда не позволяла. Сама мысль об этом вызывала у неё омерзение. Поначалу, не в силах просто сказать ему, что он ей неприятен, - из своей привычной боязни лишний раз обидеть человека, - Олеся просто объяснила это тем, что ей мама не разрешает обниматься, с кем попало.
   - Вот, мол, - загадочно добавляла она, - если бы мы с тобой не просто так гуляли, а серьёзно...
   - Так давай будем серьёзно! - тут же обрадовано предлагал Денис.
   Олеся в ответ спрашивала его, что конкретно он имеет в виду. Но бедный Денис, естественно, ни при каких условиях не смог бы внятно этого объяснить и, беспомощно опустив глаза и покрываясь пятнами от смущения, невнятно мямлил нечто невразумительное, типа:
   - Ну, ты же сама понимаешь...
   Похоже, что, несмотря на свой возраст и полнейшую пока ещё невинность, Олеся действительно понимала в этом гораздо больше, чем он. Но при этом она с самым скромным выражением лица, на которое только была способна, уверяла его, будто бы вообще не догадывается, о чём он сейчас говорит. И без малейших опасений обещала ему, что они с ним обязательно вернутся к этому разговору, как только он будет в состоянии нормально всё ей объяснить.
   К счастью для неё, этого так никогда и не произошло. Впрочем, она заранее была в этом уверена на все сто процентов.
   В конце концов, Олеся пришла к однозначному выводу, что его общество для неё невыносимо, и они всё-таки расстались. Правда, сам Денис ещё долго не желал смириться с этим. И, даже спустя несколько лет, продолжал надоедать ей анонимными звонками в любое время дня и ночи. Олесина семья даже вынуждена была приобрести телефонный аппарат с автоматическим определителем номера, но это не помогло, так как их станция была новой, и, благодаря какому-то там усовершенствованному оборудованию, простыми аппаратами не определялась.
   Честно говоря, у неё больше никогда в жизни не было такого назойливого и настойчивого поклонника, так безоглядно влюблённого в неё...
   Но Олесе всё это было совершенно безразлично. Уже тогда, в свои неполные пятнадцать, она поняла одну банальную истину, гласящую, что: "Уж лучше голодать, чем кушать, что попало; уж лучше быть одной, чем с кем попало быть!"
   Тем временем, расставшись, наконец, с Денисом, который всё-таки хоть немного отвлекал её от мрачных раздумий, Олеся снова осталась один на один со своими переживаниями, связанными с незабвенным Александром Невзоровым и его таинственной и почему-то постоянно куда-то исчезающей сотрудницей Ириной Александровной, которая на тот момент не писала ей уже месяца три.
   Для Олеси всё это превратилось в один сплошной и непрекращающийся кошмар. Ирина Александровна прекрасно знала о том, как нужна ей. Олеська, забыв про всякую гордость, никогда даже и не пыталась скрывать это от неё, а, напротив, настойчиво подчёркивала в каждом своём письме. И она знала, что переписка с ней для Олеси дороже жизни. Но при этом, похоже, попросту не собиралась ей больше писать.
   Вот тогда-то Олеська и возненавидела её всеми силами своей исстрадавшейся души. Она жила только мечтами о том, как вырастет, станет очень известной, встретится с ней и... Впрочем, что будет дальше, она пока не придумала, но при этом была уверена на все сто процентов в том, что непременно сумеет найти какой-нибудь достойный способ поквитаться с этой женщиной, и Ирина Александровна ещё не раз пожалеет о том, как поступила с ней в своё время.
   Летние каникулы подходили к концу. И вот в один из самых последних августовских дней Олеська не выдержала и снова написала Ирине Александровне, причём, попыталась сделать это, как ни в чём не бывало, чтобы ни в коем случае не показать ей своей обиды и возмущения. Конечно, это удалось ей с превеликим трудом. Слишком уж много пережила она за эти месяцы, слишком много надежд оказалось обманутыми, и сдержать свой праведный гнев было для неё не так-то просто.
   Олеся давно уже осознала, насколько несбыточными были её мечты. А ведь она так надеялась когда-то, что рано или поздно Ирина Александровна захочет познакомиться с ней поближе и пригласит её в Питер... Да что загадывать так далеко, - она была бы на седьмом небе от счастья, если бы Ирина Александровна в одном из писем просто упомянула, что Невзоров передаёт ей привет... И пусть даже это было бы на тот момент обманом, - Олеська жаждала так обмануться...
   Но, несмотря на то, что Ирина Александровна в каждом своём письме называла её "нашим другом", Олесе весьма справедливо казалось, что Александр Невзоров даже и не подозревает о её существовании. Она любила его тогда настолько сильно, что, казалось, должна была почувствовать, если бы он хотя бы мимолётно упомянул о ней. Но в том-то было всё и дело, что её безошибочная интуиция подсказывала ей прямо-таки противоположное...
   Спустя ровно восемь дней пришёл ответ.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Я писала Вам некоторое время назад. Очевидно, моё письмо затерялось где-то на почте, что сама по себе неприятно, а ещё неприятнее, что из-за этого я оставалась в заблуждении, - думала, в городе Вас нет, ведь сейчас каникулы. Хотя и чувствовала, что пора уже написать снова, - раз не пришёл от Вас ответ, значит, что-то не так, - но вот так и не собралась. Извините!
   Поздравляю Вас с поступлением в техникум! Специальность у Вас будет хорошая, а что не собираетесь по ней работать, - значения не имеет. Главное - иметь ремесло, которое в случае нужды может прокормить. Очень верю, крепко верю, что и работа, о которой Вы мечтаете, будет Ваша. В конце концов, главное - хотеть, самое главное - очень хотеть...
   Что происходит у нас? Сами видите, - Командор постоянно в горячих точках, а горячих точек много, и нет конца этой безобразной войне, начатой, как война за "суверенитеты"... И сейчас даже жутко, что так неизбежно сбылись все предсказания Александра Глебовича, что так неизбежно сбывается и происходит именно то, о чём он рассказывал полтора и два года назад, за что вынес все муки жестокой травли. Как же так выходит, что сбываются все его предсказания?.. Он же не пророк... Впрочем, и Достоевский не пророк, а всё сбывается!
   На Невском, у Гостиного двора, уже три месяца подряд, по средам, стоит пикет по сбору медикаментов для раненых Приднестровья. Организовали и проводят "НАШИ" - самая толковая сейчас общественная организация Питера, в Совет которой вхожу и я. Занимаемся мы помощью раненым и беженцам, подготовкой дружин по борьбе с бандитизмом и мафией, распространением патриотической прессы и литературы. Это не всё, разумеется, но я пишу о том, чем непосредственно сама занимаюсь. Пикет - моя идея. Наши ребята уже пять раз возили, - сопровождали, - туда, на войну, вагоны и грузовики с медикаментами, некоторые остались там и воевали, а теперь возвращаются с боевыми наградами, - мальчики с пушистыми усятами и абрикосовым румянцем... А некоторые приехали с оторванными руками и ногами. А некоторые не приехали. Остались там, во взрытой снарядами земле Бессарабии. Война.
   Что-то грустно у меня получается. Извините.
   В редакции у Командора появился новый котёнок. Белый с чёрными пятнами. Очень ласковый. Сам Командор жутко похудел, - одни глаза торчат большущие. Отпуска-то не было. Устал...
   Я была три дня в деревне у знакомых, там было здорово! Привезла Командору ягод - красной смородины - и литровку парного молока. Поставила на стол и пошла за стаканом. Принесла стакан, а бутылка пустая... Вкусно!
   Вот такие новости у нас. Пишите.
   Обнимаю Вас, друг мой.
   Удачи!
   Ирина Александровна".
   Написав ей следующее письмо, Олеся не удержалась, чтобы не упомянуть в нём о своём дне рождения. Она искренне надеялась, - о, святая простота!.. - что Ирина Александровна скажет об этом Невзорову, и он как-нибудь поздравит её... Может быть, позвонит по телефону, или чиркнет пару слов в письме... А вместо этого она получила от Ирины Александровны бандероль с какой-то книгой...
   Олеся всегда очень любила читать. Более того, обычно она читала всё, что попадалось ей на глаза. Но, несмотря на такую сильную любовь к литературе, она так никогда и не смогла заставить себя прочесть эту книгу... Вот насколько велико было её разочарование...
   Но дарёному коню в зубы не смотрят. И Олеся в ответном письме вежливо поблагодарила Ирину Александровну за подарок и даже извинилась за то, что, вроде как, своим упоминанием о дне рождения сама напросилась на него.
   Следующее письмо от Ирины Александровны пришло почти два месяца спустя, когда Олеся его уже почти и не ждала. Странно, но на этот раз она как-то даже почти совсем ничего и не чувствовала. Совершенно не страдала и не переживала. Наверное, она просто устала уже от всего этого. А если уж говорить начистоту, то на тот момент Олеся просто давно уже поняла, что Ирина Александровна хочет прекратить переписку с ней, и смирилась с этой мыслью. Впрочем, нет, не смирилась. Это слово никак не подходило к описанию её состояния на тот момент. Ни смириться с тем, что она не без основания считала предательством, ни забыть, ни простить она не могла. Просто словно что-то выболело в её душе, и ей стало гораздо легче. Все чувства будто бы застыли в ней, затаившись до поры, до времени. И даже пришедшее всё-таки письмо Ирины Александровны уже не могло ничего изменить.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Никак не могу собраться написать нормальное письмо, - и дел по горло, и тревоги всякие, ну, словом, не сосредоточиться.
   Поэтому обо всём коротко.
   Обиделись Вы зря. Ни на что Вы не напрашивались, - я бы и так подарила Вам эту книгу. Хорошо, что к случаю.
   О будущем не тоскуйте, - хотя в Вашем возрасте мысли о грядущей "принудиловке" от звонка до звонка, в окружении ненавистных рож, могут свести с ума. Я через это прошла, в годы учёбы и потом меняла работу четырнадцать раз. Правда, знала, чего хочу. Потом был - восемь лет - мой любимый Исаакий и работа над книгой о нём. Потом "Секунды". Мне не жаль ни часа, ни дня из прожитого, - они все вели меня сюда. "Через тернии к звёздам..." Главное, молиться, чтобы Господь позволил найти своё, то своё, без которого действительно немыслимо жить. А если молиться об этом, то обязательно находишь.
   Конечно, мне легко говорить!
   А вообще, мне думается, что Вы боитесь будущего ещё и потому, что сейчас оно для всех темно и страшно, а жить Вам в нём ещё долго. Но не сами мы приходим в этот мир, Богу виднее, зачем мы сюда призваны, значит, так надо.
   Вот пока и всё.
   Обнимаю Вас и желаю крепости духа.
   Ирина Александровна.
   P.S. А если всё ещё сердитесь, даю Вам возможность отомстить, - я родилась 25 ноября".
   Олеся тогда написала ей ответ, - нормальный, обычный, такой же, как и все её предыдущие послания. Но почему-то она уже тогда твёрдо знала, что это - в последний раз. И она не ошиблась...
   Как это ни странно, но Олесе никогда даже и в голову не приходило рассказать Ирине Александровне о том, то она мечтает стать журналисткой. Почему-то ей вообще не хотелось, чтобы ей стало известно об этом, и она молчала, как партизан, словно боясь сглазить. А ведь Ирина Александровна, вполне возможно, могла бы помочь ей. Если бы захотела, конечно. Но Олеся почему-то уже заранее твёрдо знала, что она не захочет ничего для неё сделать. И поэтому молчала, как Зоя Космодемьянская, не решаясь открыться, и лишь однажды в письме осторожно намекнула на то, что мечтает совсем об иной работе, нежели технолог швейного производства...
   Прошло... полгода. Срок, который Олеся сама себе назначила. Теперь-то она уже точно могла ни в чём не сомневаться и ни на что больше не надеяться. Но, как это ни странно, Олеся чувствовала себя сейчас совершенно спокойно. Не было больше той невыносимой боли, которая буквально сводила её с ума в прошлые разы. Вернее, нет, - боль-то как раз была, но она со временем стала какой-то совсем другой. Привычной, что ли... И Олеся даже постепенно совсем перестала обращать на неё внимание.
   Невзоров нравился ей по-прежнему, хотя к тому времени это был уже совершенно другой человек. Увы, совсем другой, - как ни больно было Олеське это осознавать. И этого человека она уже совсем не понимала. А следовательно, не могла больше верить ему так безотчётно и безоглядно, как раньше. И всё-таки, несмотря ни на что, он по-прежнему оставался для неё идеалом мужчины.
   Возможно, просто потому, что никого более подходящего в её жизни за это время так и не появилось. Но это Олеся поймёт уже гораздо позже.
   В конце весны, разочарованная, ожесточённая, озлобленная до предела, она всё-таки - в последний раз - снова написала этой женщине.
   "Я всё поняла, как Вы, судя по всему, уже догадались. Что делать, дипломат из меня никудышный. Надеюсь, на этот раз у Вас хватит совести, - или не хватит наглости, - не придумывать оправданий. Скорее всего, Вы вообще не ответите на моё письмо. Это Ваше дело и Ваше право. Но, к несчастью, я, как Вы сами знаете, очень благородный и порядочный человек, поэтому я считаю своим долгом дать Вам этот шанс. А чтобы Вам легче думалось, хочу сразу же предупредить: той тринадцатилетней девочки, наивной, доверчивой и действительно глубоко порядочной, больше не существует. Мне плевать на то, что будет со мной, дважды плевать на то, что будет с Вами, и абсолютно безразлично, что обо мне могут подумать. Когда со мной поступают по-свински, - кстати, если Вам случайно не понравится это определение, можете найти своё, - никакого благородства от меня ждать не следует. Так что делайте выводы. Со своей стороны хочу сказать только одно: снимите маску, и хватит лжи! Покажите же, наконец, своё настоящее лицо! Если не боитесь, конечно!
   У меня мало времени. Сегодня двенадцатое мая. Беру в расчёт то, что моё письмо, как всегда, необычайно глубоко и содержательно, и на него нельзя ответить, не собравшись с мыслями и не отбросив других дел. Я буду ждать до двадцатого июня. Больше не могу, у меня мало времени. Мне ещё надо многое успеть. Это, если хотите, мой ультиматум. Можете принимать его, можете не принимать, но запомните одно: я умею добиваться поставленной цели, и когда-нибудь Вам всё равно придётся ответить на все мои вопросы.
   Что меня интересует? По сути дела, всё. Мне необходимо знать, что побудило Вас начать эту игру. Ведь не ревность же, чёрт побери, а это единственное, в чём я перед Вами провинилась. Какова судьба моих писем, адресованных Невзорову? Какова Ваша дальнейшая цель? Ведь, чёрт возьми, должна же она быть!
   Мой дорогой друг, это удар ниже пояса; нет, хуже, это выстрел в спину! Скажите честно, неужели Вам, сорокалетней женщине, не совестно было заводить эту подлую игру с четырнадцатилетней девчонкой? Ведь нельзя же быть другом Командора и лгать, не так ли? А дети вырастают, дорогая Ирина Александровна, и учатся подлости и лжи у своих мудрых старших собеседниц. Увы, такова жизнь, и выживает сильнейший. Я не думаю, что сильнейшим окажетесь Вы. У меня сейчас такой возраст, в котором с каждым днём чувствуешь себя умнее. Я не наивна, но одного не могу понять: чем Вам помешала та глупая, смешная девчонка? За что? За что, чёрт возьми? Не смею льстить себе, что всё дело в том, то та девчонка была по уши влюблена в человека, казавшегося ей чуть ли не сказочным принцем. Если принять во внимание то, что ей не было ещё и четырнадцати, то это, по меньшей мере, глупо. На свою беду связались Вы с ней.
   Я мечтала, что когда-нибудь Вы пригласите меня в Питер, познакомите с ним. Да, не скрою, я с самого начала чувствовала к Вам какое-то недоверие, но я искренне хотела считать Вас своим другом, хотела любить Вас... Сколько раз в мечтах я спасала Вас от смерти ценой собственной жизни!.. Все свои чувства я обратила к Вам, а Вы их растоптали, жестоко и беспощадно. Так знайте же, когда мы с Вами встретимся, - а встретимся мы обязательно, - я тоже забуду про жалость. Я не собираюсь убивать Вас, - но пощады не ждите. Поверьте, я не испытываю к Вам ненависти; мне Вас жаль. Я могла бы стать Вашим другом, но Вы сделали выбор, и я буду Вашим врагом.
   И ещё. Это касается "Секунд" и не имеет никакого отношения к тому, что написано выше. Знаете, я не из тех, кто меняет свои взгляды и убеждения, но сегодняшние "Секунды" - это уже не та передача. Поверьте мне, ведь я часть того народа, для которого она делается. И Невзоров - он уже не тот Невзоров, каким был ещё год назад. Видимо, правда, что слава действует на психику человека. Когда-то в одном интервью он с гордостью говорил о том, что не болен звёздной болезнью. Увы, и его эта участь не миновала. И тот Невзоров, которого видят люди на экране сейчас, просто самодовольный нахал, способный на любую подлость, на любую низость. Это совсем другой человек. Из всего этого я делаю только один вывод: у него нет ни одного настоящего друга. По той простой причине, что, имея довольно непростой характер, он просто не уживается с людьми, которые не смотрят ему в рот. Он губит себя, свой талант, свою передачу только потому, что никто не может остановить его. И, в конце концов, он попросту останется один. Потому что это уже не смелость и не мужество, а самое обыкновенное неуважение к людям, для которых он делает эту передачу. А если он не будет уважать людей, то они так же не будут уважать его, потому что им, уставшим от всех трудностей жизни, не понимающим ничего и не знающим, куда броситься, не нужна ещё большая путаница. Им нужна та чёткая, ясная и понятная передача, которая была раньше, и ведущий, который имел своё мнение относительно всех вопросов. После этой передачи становилось легче на душе. А сейчас этот же ведущий пышет злобой и ненавистью...
   Это не только моё мнение. И, если Вам действительно дорог этот человек, вдумайтесь, пожалуйста, в мои слова и попытайтесь ему помочь. Хотя, я знаю, что ему это очень не понравится. И, думаю, Вам тоже. Но это факт, и от этого никуда не деться.
   До свидания. И помните, до двадцатого июня".
   Это было ужасное письмо, и потом, когда Олеська вспоминала о нём, у неё в буквальном смысле слова волосы на голове шевелились. Но всё это будет позже, когда она повзрослеет и сумеет посмотреть на этот мир совсем другими глазами. И поразится тому, какие странные и жуткие чувства её некогда обуревали. А тогда оно лучше всего отражало степень её отчаянья. Она была буквально на грани, - и это не просто слова!.. Попадись ей в тот момент эта бесчестная непорядочная женщина, - да она бы, наверное, придушила её собственными руками!..
   Да, всё это со стороны может казаться смешным и нелепым, но жутко даже представить себе, какие страсти могут неистовствовать в голове у пятнадцатилетней девочки!..
   Ответ от Ирины Александровны пришёл незамедлительно. В графе "кому" была указана только одна Олеськина фамилия, обратного адреса не было.
   "Плевать так плевать.
   У меня времени ещё меньше, так что до конца второй страницы я уже не читала.
   А почему я должна перед кем-то, тем паче, перед Вами, отчитываться? Ни совести, ни наглости не надо, чтобы пояснить, - некогда было написать, так же, как вот год уже некогда съездить на могилу к отцу. Или окна помыть. Не до того.
   Наивной сорокалетней тёти, пытающейся всем наивным девочкам помочь, тоже уже нет. Кроме Господа Бога и Командора мне тоже уже никто не нужен, равно как и Вам и раньше, и сейчас, никого не надо, кроме себя.
   С тем и оставайтесь. Хоть до двадцатого, хоть до тридцать второго июня, хоть до второго пришествия".
   Вот и всё. Точка. Финита ля комедиа. Читая эти жестокие строчки, Олеся чувствовала такую страшную боль, словно у неё без наркоза выдирали сердце. Но, в то же время, помимо этого, она ощутила тогда и странное облегчение. Словно вскрыли болезненный нарыв, и стало легче дышать.
   Всё встало на свои места. И теперь ей предстояло полное излечение.
   В этом письме было столько презрения, что оно буквально просачивалось между строчек и капало со страницы. И Олеська, против своей воли, снова и снова задавала самой себе вопрос о том, чем она всё это заслужила?.. Тем, что на протяжении двух лет буквально ползала перед этой женщиной на коленях, чуть ли не руки ей лизала и заверяла в своей вечной рабской преданности?..
   Олеся прекрасно понимала, что Ирина Александровна пыталась посильнее оскорбить и побольнее ударить зарвавшуюся девчонку. Что ж, это было вполне естественно, - ту же самую цель, без сомнения, преследовала и она сама. Гораздо сильнее её задело другое, - а конкретно, то, что она, якобы, не дочитала её письмо до конца. И это в тот момент расстроило её больше, чем всё остальное, вместе взятое.
   Нет, конечно же, она изначально не питала никаких особых надежд на то, что Ирина Александровна серьёзно воспримет её слова о Невзорове. Скорее всего, она решила бы, что Олеся написала всё это просто от злобы и ненависти, - тоже для того, чтобы посильнее задеть её. И всё же Олеся, - наивная не по годам, - очень рассчитывала на то, что она, хотя бы на мгновение, об этом задумается. Человек, который всё ещё был для неё не совсем безразличен, катился в бездну, а у Ирины Александровны была - хотя и теоретическая - возможность его остановить. И Олесе было по-настоящему горько из-за того, что она попросту не захотела этого сделать.
   Но больше всего Олеську резанули по сердцу слова Ирины Александровны о том, что ей никто не нужен, кроме самой себя. Они даже заставили её всерьёз задуматься и попытаться понять, насколько они справедливы. "Неужели это действительно правда? - вновь и вновь задавала она про себя этот вопрос, но не находила на него ответа. - Но, Боже мой, почему же тогда меня так мучает одиночество, почему же тогда мне так трудно жить, почему каждое такое вот очередное предательство повергает меня в состояние шока, заставляя ещё долгое время потом недоверчиво относиться ко всем окружающим меня людям? Почему же тогда я так радовалась её письмам, почему сама писала ей о самом сокровенном?.. Почему же меня приводили просто в щенячий восторг её слова о дружбе?.. И почему же, чёрт возьми, мне так трудно и больно до сих пор?!"
   В тот день Олеся в последний раз смотрела "Секунды". Она прощалась. И она знала, что больше никогда не сможет полностью доверять другому человеку...
   Вот так и закончилась её большая дружба. И её великая любовь. И одновременно с этим в её душе умерло нечто важное, без чего просто невозможно было впредь хорошо относиться к окружающим её людям.
   Наверное, теперь можно смело сказать, что именно тогда, в тот день, закончилось её детство.
   С возрастом, правда, Олеся всё чаще стала задумываться о том, не была ли она всё-таки несправедлива к этой женщине?.. Оглядываясь назад, можно мыслить уже гораздо более объективно, не поддаваясь былым эмоциям и чувствам. Возможно, Ирина Александровна вовсе даже и не была тем чудовищем во плоти, каковым представлялась ей, несчастной и разочарованной, в своё время. Существовала вероятность, что в её поступках на самом деле вовсе не было никакого злого умысла, - и, став старше, Олеся вполне уже могла это допустить. Возможно, у этой женщины действительно просто совсем не было времени, но при этом она на самом деле искренне пыталась помочь заблудившейся и запутавшейся девочке отыскать своё место в этом безумном мире. Просто не смогла или не сумела. И тогда Олесе становилось невыносимо жутко при одной только мысли о том, как жестоко она её, должно быть, оскорбила.
   Но, с другой стороны, оправданием ей могло служить лишь то, что все эти страдания - далеко не плод её собственной неуёмной фантазии. В те дни, недели и месяцы она мучилась и переживала так, что врагу не пожелаешь испытать нечто подобное. И даже если она ошибалась в отношении Ирины Александровны, даже если у этой женщины действительно были лишь благие намеренья в отношении её, и она просто не смогла втиснуть их в своё жёсткое жизненное расписание, - ну, почему она не могла хотя бы чисто по-человечески, безо всяких глупых отговорок насчёт пропавших писем и обманов, написать что-то, типа: "Извини, но на переписку с тобой у меня нет больше ни времени, ни сил! Не поминай лихом!.." И всё. По крайней мере, это было бы гораздо более честно по отношению к самой Олесе, ведь она неоднократно, после каждого её "исчезновения", просила её именно об этом. Конечно, это тоже, вне всякого сомнения, было бы для неё на тот момент весьма болезненно, но, по крайней мере, это было бы честно. И Олеся хотя бы не чувствовала себя брошенной и преданной, не вчитывалась бы снова и снова в письма Ирины Александровны, изо всех сил пытаясь отыскать в них какой-то подвох или скрытый смысл...
   Да, трудно, конечно же, угадать теперь, что конкретно руководило поступками этой женщины. Возможно, Олеся действительно была очень виновата перед ней, и она так никогда и не смогла её простить. Но в Олесину защиту можно сказать лишь то, что и сама Ирина Александровна тоже была очень сильно виновата перед ней. Какими бы суперблагородными мотивами она на самом деле ни руководствовалась, - благодаря ей, Олеськина жизнь на целых два года превратилась в один сплошной кошмар, и просто чудо, что Олеся, в конце концов, сумела взять себя в руки и пережить всё это. Ведь на момент написания того ужасного последнего письма ей было всего пятнадцать, и она была на грани самоубийства...
   Мы в ответе за тех, кого приручили. Это необычайно мудрые слова с глубоким смыслом. К сожалению, Ирина Александровна, по горло загруженная собственными жизненными проблемами, видимо, их просто позабыла...
   Приручить отчаявшегося человека, дать ему надежду, а потом просто безжалостно кинуть, - это, по меньшей мере, очень жестоко. Гораздо проще было вообще не писать ему, не давать ему надежду и не лишать его впоследствии всего... Психика подростка ещё достаточно неустойчива, и, предав доверие поверившего ей человека, Ирина Александровна просто сломала ему жизнь.
   И спокойно продолжила заниматься своими проблемами, так и не узнав никогда об этом...
  

Глава 12. Тишка.

   Учёба в техникуме давалась Олесе без труда, - не то, что учёба в школе в последние месяцы. Здесь всё было иначе. И поначалу её, привыкшую к грубости, а зачастую, и к откровенному хамству со стороны школьных учителей, осатаневших от вседозволенности и ломавших учеников, как спички, попросту шокировало уважительное отношение со стороны техникумовских преподавателей. Первое время ей даже казалось насмешкой вежливое обращение на "вы", и она никак не могла поверить, что оно адресовано именно ей.
   Но ко всему хорошему, как известно, привыкаешь очень даже быстро. И вскоре Олеся перестала невольно оглядываться по сторонам в поисках того, к кому так вежливо обращается педагог.
   Учиться в техникуме было гораздо легче, чем в школе, и Олеся ни на миг не пожалела о том, что поступила в него.
   К сожалению, ей и здесь не удалось найти подруг. Перед началом учёбы, представляя себе новый коллектив, в который ей только ещё предстояло влиться, Олеся заранее предвкушала, что здесь, наконец-то, сможет познакомиться с хорошими девочками, которые станут для неё добрыми и верными подругами. Как это ни смешно, но, несмотря на оставшиеся за спиной годы, она так и не смогла до конца избавиться от этой наивной призрачной иллюзии. В пятнадцать-шестнадцать лет Олеся ощущала своё одиночество ещё более остро, чем в десять-одиннадцать, но всё ещё не теряла надежды на то, что оно вот-вот закончится.
   Девочки в техникуме и правда оказались очень даже славными. И у Олеси почти со всеми из них сложились хорошие ровные отношения. Но подруг среди них она так и не смогла обрести.
   Ещё хуже обстояло дело с кавалерами. В техникуме было много мальчиков, но, как это ни странно, они почти не обращали на Олесю ни малейшего внимания, несмотря на то, что она, без сомнения, была здесь одной из самых красивых девочек. Но всё напрасно. Гораздо менее симпатичные девчонки вовсю гуляли с парнями и выскакивали за них замуж, а красивая и гордая Олеся по-прежнему ходила одна и делала вид, что её это вовсе даже и не расстраивает. Хотя на самом деле она, что греха таить, переживала просто жутко.
   В середине второго курса у них была первая практика. Проходили они её прямо в техникуме. Заканчивалась она довольно поздно, и как-то так уж получилось, что в течение нескольких недель с Диной по вечерам гулял отец.
   До сих пор все эти годы прогулки с собакой были непосредственной Олесиной обязанностью. Она не протестовала и никогда даже и не пыталась переложить её на чьи-то другие плечи. Собаку в своё время завели именно для неё, и поэтому Олеся всегда чувствовала свою ответственность за неё. И, несмотря на то, что бессменно, на протяжении нескольких лет, в жару и в холод, по три-четыре раза в день выгуливать Дину было совсем непросто, Олеся никогда не роптала и молча и терпеливо несла свою ношу. Хотя с каждым днём это требовало от неё всё больших и больших усилий.
   Что греха таить, - Дина с самого начала была далека от совершенства. К несчастью, Олесе попалась собака с очень упрямым и независимым характером, и, сколько бы она ни билась с ней, сколько бы ни дрессировала её, сколько бы ни посещала с ней специальные курсы, полностью перевоспитать её ей так и не удалось.
   Дине было уже почти четыре года, но она по-прежнему не испытывала к членам их семьи никаких особых чувств и никому из них не подчинялась беспрекословно. И лишь Олесе, занимавшейся с ней изо дня в день, посвящавшей ей, как и раньше, большую часть своего свободного времени, с горем пополам удавалось всё-таки как-то с ней справиться, - хотя и не без труда. Но, несмотря ни на что, она была для Олеси лучшим другом, и Олеся любила её, - такой, какой она была.
   Но после той зимы с ней начались ещё более серьёзные проблемы. Дело в том, что отец, гуляя с собакой, просто спускал её с поводка и ждал, пока она не набегается. Потом он её попросту ловил и вёл домой. Естественно, он совсем не занимался с ней, не отрабатывал никаких команд и не заставлял её слушаться. И Дина очень быстро попросту перестала кому-либо подчиняться.
   Вообще-то, чисто теоретически, хорошо обученная собака не может совсем забыть команды, которым она обучена сызмальства. Но такое хитрое животное, как Дина, оказалось вполне способным понять, что подчиняться им вовсе даже и не обязательно. И она вообще перестала считаться со своими хозяевами.
   В принципе, прогулка с Диной всегда превращалась в определённое испытание, потому что она никого к себе не подпускала, и, спустив её с поводка, никогда нельзя было заранее предсказать, удастся ли её на этот раз поймать. Поэтому каждый раз прогулка с ней становилась серьёзным противостоянием: кто кого сегодня перехитрит. Олесе необходимо было умудриться поймать её до того, как она сообразит, что прогулка уже подходит к концу. Потому что стоило ей только заподозрить это, - а для этого достаточно было неосторожно произнесённого шёпотом слова; человеческий язык Дина понимала в совершенстве, - и взять её на поводок уже не удастся.
   Но, до поры, до времени, Олесе как-то удавалось справляться с ней. Она неоднократно во время прогулки подзывала её к себе, давала ей за это лакомство и снова отпускала, - для того, чтобы в нужный момент суметь взять её на поводок и повести домой. Кроме того, Олеся постоянно заставляла собаку выполнять различные команды, - естественно, каждый раз поощряя её за это, - и, таким образом, вот уже на протяжении довольно-таки долгого времени ей удавалось её контролировать.
   Но, после того, как Дина несколько недель гуляла совершенно свободно и спокойно, и никто не утруждал её излишней работой, она прекрасно уяснила, что вполне может обойтись и без беспрекословного выполнения команд. С каждым днём Олесе было всё труднее и труднее справиться с ней. За очень короткий срок она словно сошла с ума. Стоило только Олесе спустить её с поводка, как Дина тут же хватала с земли первую попавшуюся палку и начинала с оглушающим лаем скакать вокруг хозяйки, благоразумно не приближаясь при этом особенно близко. Ни поймать её, ни отнять у неё палку, ни, тем более, увести её домой было попросту невозможно. Никаких команд, которые она, вроде бы, в своём нормальном состоянии прекрасно понимала, в такие моменты она словно и не слышала.
   В общем, со временем прогулка с собакой превратилась в один сплошной непрекращающийся кошмар. При этом оставить её на улице и уйти домой тоже было невозможно, потому что тогда Дина попросту вставала около подъезда и начинала оглушительно лаять. Иногда это безобразие продолжалось по три-четыре часа, - и в дождь, и в снег, и в жару, и в стужу. И к тому моменту, когда Олесе, всеми правдами и неправдами, всё-таки удавалось, наконец, поймать её, она уже просто готова была её убить.
   В принципе, такие приступы время от времени случались у Дины и раньше. Олеся давно уже научилась угадывать их начало. В очень даже разумных глазах собаки вдруг вспыхивал какой-то безумный огонёк, и она словно теряла рассудок. При этом у неё откуда-то появлялась чуть ли не человеческая хитрость и изобретательность. Когда же, наконец, Олесе всё-таки удавалось её поймать, она моментально приходила в себя. Взгляд собаки сразу же становился осмысленным и даже каким-то виноватым. Казалось, она прекрасно всё осознаёт и даже понимает, что заслуживает наказания...
   Кстати, случалось, что во время прогулки этот странный приступ проходил сам собой. Этот момент Олеся тоже давно уже научилась улавливать. Дьявольский огонь в глазах вдруг исчезал, и собака сама покорно подходила к своей хозяйке, словно ничего и не произошло...
   Беда была лишь в том, что, если раньше такие приступы происходили примерно раз в несколько месяцев, то после той зимы подобным образом стала заканчиваться почти каждая без исключения прогулка...
   Вполне возможно, что у Дины было просто какое-то психическое заболевание, - по крайней мере, Олеся давно уже склонялась к этой мысли. Но никто из собачников ни о чём подобном никогда не слыхивал. Впрочем, что удивляться, - человеческие-то болезни ещё до конца не изучены, - так что же говорить о животных?..
   Как-либо наказывать Дину за такое поведение было попросту бессмысленно. Она и так прекрасно осознавала свою вину, но, похоже, это просто было сильнее её. Олеся долгое время пыталась справиться с нею по-разному: и кнутом, и пряником, и наказанием, и поощрением, и лаской, и строгостью, - но эффект неизменно был одинаковым. И, оказавшись снова на свободе, Дина делала то же самое. К сожалению, вдобавок ко всем недостаткам, она была ещё и очень умной, и как-то обмануть её или перехитрить практически не представлялось возможным. Казалось, что каждый шаг хозяина она уже знает наперёд...
   Олеся даже пыталась постоянно водить её на поводке, не отпуская бегать, но это тоже было совершенно нереально. Хотя на привязи, - да и дома, рядом с хозяевами, - она была как шёлковая. И это тоже, наверное, можно было расценить как свидетельство её необычайного ума и какой-то просто "несобачьей" хитрости. Но проблема заключалась ещё и в том, что Дина, несмотря на свои четыре года, - а для собаки это не так уж и мало, - всё ещё оставалась подвижной и энергичной, как щенок, и ей требовалось очень много бегать. Мускулы у неё были железные, а выносливость - просто необычайная для изнеженного домашнего животного. Так что таскать её постоянно на поводке было бы ещё большим мучением и для неё самой, и для её хозяев. Получался просто замкнутый круг, из которого попросту невозможно было найти никакого реального выхода, и это приводило в неописуемое отчаянье и саму Олесю, и её маму. Остальных членов их семьи ничто не могло потревожить, - даже, наверное, наступление конца света.
   Среди собачников бытует мнение, что, когда держат вместе двух собак, они обе становятся более послушными. И Олеся с мамой даже уже начали подумывать о том, не завести ли им ещё одну собаку?.. Но, естественно, этот вопрос был ещё только в стадии осмысления, потому что они обе прекрасно понимали, что это не совсем реально. Появление второй собаки в их маленькой двухкомнатной квартире, - это было бы, по меньшей мере, безумием.
   Но человек предполагает, а Господь Бог располагает.
   И вот однажды, - это случилось где-то в середине июня; у Олеси как раз в самом разгаре была вторая производственная практика, - мама вся в слезах позвонила с работы домой и сказала, что она "лечит собаку". Оказалось, что маленькая болонка перебегала дорогу около завода и попала под машину. И после этого, еле живая, нашла в себе силы приползти в заводоуправление, где работала мама. Её, естественно, впустили, постелили ей какой-то коврик и даже попытались накормить, но собачонка от еды отказывалась и только тихонько поскуливала от боли, словно человек. Все работники заводоуправления поспешно проходили мимо и отводили глаза, чтобы не видеть её страданий, и только мама, естественно, не смогла вот так её бросить.
   Она попросила Олесю приехать, чтобы отвезти собаку в больницу, а потом позвонила бабушке Але и попыталась уговорить её взять несчастное животное к себе. Бабушка, разумеется, в первое мгновение попросту упала в обморок от такого привалившего ей на старости лет счастья, но потом, немного успокоившись, всё-таки пообещала помочь. И тоже приехала, вслед за Олесей, чтобы посмотреть на этого несчастного найдёныша и решить, что с ним делать.
   Мама сумела уговорить врачей медсанчасти завода сделать снимок сломанной лапы. Как это ни странно, но все люди, с которыми судьба сталкивала их в этот день, с готовностью помогали им, кто чем мог, и говорили маме, что она делает благое дело. Кто-то из врачей даже вспомнил адрес ветеринарной клиники, где животным делали операции при таких вот сложных переломах. И они все трое: Олеся, мама и бабушка, не считая завёрнутой в какое-то одеяло собачонки, - кинулись туда.
   Правда, в лечебнице их ожидало разочарование. Выяснилось, что подобная операция стоит огромных денег, и у них не было бы возможности сделать такую даже своей собственной собаке, - не говоря уж о бродячей. Но, тронутый слезами мамы, опытный врач бесплатно осмотрел их найдёныша и вправил ему кость. Правда, он сразу же предупредил их о том, что при таком сложном переломе она может попросту так и не срастись. Но другого выхода у них всё равно пока не было...
   Мама тем временем немного успокоилась, и бабушка тут же воспользовалась этим, намекнув, что она пока боится брать собачку к себе, поскольку та еле живая и, похоже, вот-вот помрёт. Поначалу она довольно правдоподобно объяснила это тем, что не умеет ухаживать за больными животными. Вот, мол, - пообещала она, - если она всё-таки выздоровеет, тогда другое дело...
   В принципе, сразу же было ясно, что она вообще не собирается брать собаку к себе, но Олеся с мамой всё-таки продолжали надеяться на её помощь. Тем более, что оставить Тишку - так они назвали своего найдёныша - у себя, как оказалось, не было совершенно никакой возможности... Но, увы, всё это были лишь напрасные надежды!.. Уже через несколько дней окончательно стало ясно, что на помощь бабушки им рассчитывать не приходится. Правда, первое время она достаточно регулярно звонила им, спрашивала, как дела, и, словно между делом, пыталась объяснить им, насколько эта собака ей несимпатична. Слушать это было тяжело и безумно больно. Им позарез нужна была её помощь, поскольку они действительно попали в безвыходное положение, а единственный человек, который мог им её оказать, изо дня в день не слишком тактично рассуждал о том, какие породы собак ему нравятся. Из слов любимой заботливой бабушки следовало, что, уж если заводить собаку, то, например, американского кокер-спаниеля, а уж никак не болонку... Вот те собачки, - говорила она, - ей очень даже нравятся. Они такие милые и симпатичные; с ними не стыдно будет на улице показаться... А этот ей с самого начала был неприятен... Какой-то он совсем некрасивый, несимпатичный... Да у него была, на бабушкин взгляд, просто отталкивающая внешность, - что уж тут греха таить!.. Вот если бы он хотя бы был не белым, а, например, рыжим с тёмными пятнами, тогда она ещё подумала бы на досуге, а так... Да ей даже представить страшно, что такое отталкивающее существо будет передвигаться по её чудесной квартирке!..
   Так получалось, что звонила она чаще всего днём, и слушать эти её пространные рассуждения приходилось именно Олесе. Она молча терпела, до поры, до времени, но в её душе медленно и неотвратимо нарастала ненависть к её красивой и благополучной бабушке Але, не любящей никого, кроме самой себя, и не способной пожертвовать собою даже ради собственных детей и внуков. И эта ненависть, надо заметить, была вовсе даже не беспочвенной. С каким уничижающим равнодушием открещивалась она от любых проблем, не касающихся её лично, с каким пренебрежением отзывалась она об их питомце, из-за которого они не спали ночами! Но, увы, ей не было до всего этого никакого дела. Ей было совершенно всё равно, как они справятся со всеми этими проблемами и трудностями. Лишь бы только они её не тревожили и не мешали ей жить в своё удовольствие!..
   Обиднее всего были рассуждения бабушки о Тишкином уродстве. Она видела его еле живого, израненного, не способного даже ходить, а лишь с трудом ползающего по полу, но уже пришла при этом к выводу о его жуткой непривлекательности!.. Посмотрела бы она на него несколько недель спустя, когда он полностью оклемался и пришёл в себя!.. Да такую красивую собаку ещё поискать нужно было!.. Он был белоснежный, без единого пятнышка, стройный, на длинных прямых лапках, - да таких симпатичных болонок только в мультиках и показывают, потому что в реальной жизни они встречаются очень редко! Судя по фотографиям в книгах, которые читала Олеся, Тишка был очень похож на чистопородную французскую болонку, только у тех собачек лапки должны были быть покороче, а Тишка за счёт них казался более высоким. Всё остальное, - в том числе, и шелковистая белоснежная шкурка, - было один в один. Но, в любом случае, какое на тот момент всё это вообще имело значение?.. Им нужна была бабушкина помощь, поскольку рассчитывать им было больше попросту не на кого. А любимая бабушка тактично испарилась из их жизни, как только разговоры о собаке стали более конкретными, и от неё вскоре должно было потребоваться принятие серьёзного решения. Но бабушке к тому времени уже надоело водить их за нос, не решаясь сказать ни "да", ни "нет". И она просто благополучно исчезла, предоставив им самим разбираться со всеми проблемами, и даже перестала притворяться и делать при этом вид, будто бы она готова помочь...
   Мама переживала так, что страшно было смотреть. Она, в буквальном смысле слова, целыми днями рыдала от отчаянья и безысходности, и Олеся не знала, как успокоить её. Отец, с которым к тому времени отношения у всех членов их семьи полностью разладились, ходил вокруг них кругами и отпускал всякие пакости... Бабушка к тому моменту вообще давно уже тихо исчезла с горизонта, и не было ни малейшей надежды на то, что она ещё когда-нибудь соизволит объявиться... Вся Олесина семья словно погрузилась в траур... Она и сама-то чуть не тронулась от всех этих переживаний...
   Самая большая проблема заключалась даже не в том, что содержать двух собак оказалось действительно очень трудно. Где одна, там и две, - так что в этом плане забот почти не прибавилось, а кушал Тишка чуть побольше воробья, - так что это тоже было совсем не страшно. Но всё дело было в том, что ровно через две недели они всей семьёй должны были уезжать на базу отдыха "Лесное", где они отдыхали каждый год на протяжении уже многих лет. Всё давно уже было решено, путёвки были заранее куплены, и теперь они просто не знали, как им быть...
   Дину они, разумеется, всегда брали с собой. Директор пансионата давно и хорошо знал Олесину маму по работе. За столько лет они стали почти друзьями, и он не имел ничего против их собаки, хотя, вообще-то, привозить с собой животных было строго запрещено. Но на них привычно закрывали глаза, тем более, что Олеся всегда гуляла с Диной далеко в лесу, и она никому не причиняла особого беспокойства. Но привезти с собой туда аж двух собак, - даже при самых хороших отношениях с администрацией трудно было представить себе, как она отреагирует на это...
   Мама, осознавшая, в конце концов, что бабушка никогда не возьмёт Тишку к себе насовсем, умоляла её оставить его у себя хотя бы только на время отпуска. Но, увы, - даже это оказалось для их любящей бабушки чересчур, и она не проявила никакого энтузиазма по этому поводу. И всё-таки они до самого последнего момента продолжали надеяться на неё. Потому что больше надеяться им было не на что...
   Кстати, на Дину появление второй собаки вообще не произвело ни малейшего впечатления. Правда, первые несколько дней она немного волновалась, не отходила от Олеси ни на шаг и беспрекословно выполняла все её команды. Но вскоре, словно осознав, что этот найдёныш никоим образом не угрожает её благополучию, снова как будто сорвалась с цепи...
   Что же касается самого Тишки, то по нему сразу же было видно, что он - собака очень избалованная и ухоженная, а не какой-то там беспризорник. Да и "гулял" он, судя по всему, совсем недолго, потому что даже его белая шёрстка не успела толком запачкаться. Похоже было на то, что потерялся он буквально за день - за два до того, как попал под машину.
   Тишка был очень милым и очаровательным, как ребёнок. В отличие от Дины, он сразу же проникся благодарностью к своим новым хозяевам и полюбил их. В принципе, он не доставлял им ровным счётом никаких проблем, - только радость. Зато Дина старалась за двоих. И, если поначалу они только лишь опасались, смогут ли потянуть двух собак, то очень быстро пришли к выводу, что это действительно немыслимо. И не по вине Тишки.
   Но, тем не менее, именно он был лишним в их семье, и именно ему предстояло куда-нибудь уйти. И поэтому, несмотря на то, что они все уже успели привязаться к своему новому питомцу, - кроме отца, разумеется, который вообще к тому времени потерял способность любить хоть кого-либо, - было принято решение попытаться найти его настоящих хозяев.
   Для этого они решили подать объявления в газеты и на радио. И заняться этим, разумеется, пришлось Олесе.
   Она побывала в редакциях четырёх газет, в том числе, и в злополучной "Юности", о которой у неё и так сохранились застарелые печальные воспоминания. А теперь, после очередного посещения, все её не слишком положительные чувства и эмоции вспыхнули с новой силой. Для того, чтобы подать простенькое объявление в несколько строчек, - причём, разумеется, платное, - ей пришлось проторчать в коридоре почти целый час, и никто из сотрудников редакции даже не соизволил объяснить ей, чего конкретно она ждёт, и уж, тем более, никто не пригласил её хотя бы пройти в кабинет и присесть. Ей просто не слишком дружелюбно велели подождать за дверью. Даже несмотря на то, что, собираясь идти в редакцию, Олеся предварительно позвонила туда по телефону, узнала, как можно подать объявление, и даже согласовала время, в которое подойдёт.
   Но сотрудники газеты были слишком заняты своими, вне всякого сомнения, необычайно важными разговорами, чтобы обратить хоть какое-то внимание на семнадцатилетнего подростка, упорно продолжавшего мозолить им глаза за порогом. Время от времени они даже проходили мимо неё, старательно делая вид, что она прозрачная. Но Олеся терпеливо ждала...
   Поначалу она наивно предположила, что существует какая-то важная причина для такого длительного и бестолкового ожидания. Возможно, сотрудница, которая принимает объявления, отлучилась куда-то по делам редакции, и поторопить её нет никакой возможности. Олеся умела быть терпеливой, когда в этом действительно была необходимость. Но когда, наконец, дверь одного из соседних кабинетов распахнулась, и оттуда выпорхнула девушка, которая, как выяснилось позже, и принимает объявления, Олеся испытала самое настоящее потрясение. Она никак не ожидала, что человек, которого она ждёт уже столько времени, находится за соседней дверью. А уж когда она узнала о том, что эта девушка, вместо того, чтобы заниматься какой-либо безумно важной редакционной работой, всего лишь играла в компьютер, Олеся вообще испытала шок.
   Ничуть не стесняясь юной посетительницы и, явно, не замечая её горящих и сузившихся от ярости глаз, объявившаяся девушка с восторгом рассказывала своим подружкам о том, как всё это время играла и "так далеко забралась!.." Олеся разозлилась не на шутку. И в её голове созрел план мести...
   После "Юности" она побывала в редакции газеты "Северный край". И ей очень понравилось, как обстоит дело с приёмом посетителей у них. Несмотря на Олесин возраст, к ней отнеслись так, словно она для них - самый желанный гость. И это при всём том, что в редакции шёл ремонт; работники передвигали мебель; и Олесин визит был, явно, не совсем вовремя. Но, тем не менее, её очень вежливо попросили буквально минутку подождать; тут же отложили все свои дела в сторону, и занялись посетительницей и при этом повели себя так, словно очень рады видеть её у себя в редакции. Денег за объявление с неё не взяли, пояснив, что подобные заметки публикуются у них бесплатно.
   И поэтому, недолго думая, Олеся написала статью обо всех своих похождениях и послала её в "Северный край". Злополучной "Юности" в ней здорово досталось.
   Это была далеко не первая статья, которую Олеся посылала в газеты, но до сих пор их никто и никогда не печатал. Наученная прежним горьким опытом, она никак не ожидала, что это её письмо кого-нибудь заинтересует. Но, как ни странно, на этот раз она ошиблась.
   И вот в один прекрасный вечер, спустя примерно неделю после описанных выше событий, в их квартире раздался звонок. Олеся открыла дверь. На пороге стояли двое из редакции "Юности". Одна из них - главная героиня её статьи - та самая девушка, из-за которой ей пришлось столько времени проторчать в коридоре.
   - Мы из редакции газеты "Юность", - сказала она. - По поводу вашего письма в "Северный край".
   - Но ведь я писала именно в "Северный край"! - как можно более спокойно возразила Олеся.
   - Вот поэтому наш редактор и просил нас разобраться, действительно ли то, о чём вы написали, имело место! - не слишком дружелюбно пояснили неожиданные гостьи.
   Они очень интересно повели разговор. Стали расспрашивать Олесю, что именно было написано на той двери, около которой она так долго простояла, где она вообще была расположена, на каком этаже, - уж чуть ли не в каком здании?.. И Олеся, не будучи особенно глупой, сразу же поняла, куда они клонят. Не ошиблась ли ты часом, девочка, не зашла ли вместо нашей "Юности" вообще куда-нибудь в другое место?.. Да и не присочинила ли ты ненароком всю эту историю с целью опорочить их, таких честных и добросовестных сотрудников этой славной доблестной газеты?..
   Но Олеся спокойно заверила их, что была именно там, где надо, и всё действительно произошло так, как она это описала. Тем более, что она прекрасно помнила "ту самую" героиню своей статьи и высказала твёрдую убеждённость в том, что она тоже её узнала.
   Сотруднице "Юности", хоть и весьма неохотно, пришлось это подтвердить.
   В принципе, во время этого разговора с ними у Олеси создалось впечатление, что в редакции "Юности" вообще не смогли припомнить такого случая, - что, разумеется, было вовсе даже и не удивительно, если принять во внимание их не слишком уважительное отношение к посетителям, - и решили, что их попросту кто-то напрасно оклеветал. Но Олесе быстро удалось освежить их память и развеять все возможные сомнения.
   Признаться честно, во время этого разговора Олеся волновалась просто жутко. Но ни страха, ни неуверенности в себе не было. Конечно, временами у неё возникали определённые сомнения по поводу того, насколько правильно она изложила всё в своей статье, и не запуталась ли в каких-нибудь мелочах. Тем более, что её посетительницы, похоже, изо всех сил старались её в них запутать. Но под конец даже они вынуждены были признать, что всё, описанное ею в письме, чистая правда. И всё-таки, несмотря на полное осознание своей изначальной правоты, Олеся успела изрядно поволноваться по поводу этих несанкционированных разборок.
   Но, как говорится, всё хорошо, что хорошо кончается, и расстались они с ними уже почти совсем друзьями. Напоследок они сказали Олесе, что их редактор просит её зайти как-нибудь в редакцию, - а лучше всего предварительно позвонить и договориться насчёт встречи. Они, якобы, не знали наверняка, о чём их редактор хотел с ней поговорить, но предположили, что ей понравился Олесин стиль, которым была написана та статья, и она хочет предложить ей сотрудничество.
   Редактор в "Юности" был уже не тот, что во время её первого появления в этой газете. Её звали Сырцова Светлана Юрьевна. Услышав об этом, Олеся ужасно обрадовалась. Всё-таки это был, как никак, совершенно новый человек, и возможно, теперь, два года спустя, её сумеют, наконец-то, оценить по достоинству...
   Просто невозможно достоверно описать сейчас все те чувства, которые Олеся тогда испытывала. Это было ощущение полёта над бездной, когда дух захватывает в преддверии опасности, а голова кружится от страха и гордости за собственную смелость. И она поняла, что ради этого чувства, - пьянящего, безудержного, сумасшедшего чувства - стоит жить.
   Никогда раньше Олеся не испытывала ничего подобного. И никогда уже не испытает. Но в тот день она впервые ощутила себя по-настоящему на что-то способным человеком. Она в полной мере и до конца осознала, что она не просто никому не известное ничтожество, о которое может вытирать ноги каждый, кому не лень, а личность, с которой следует считаться, к которой нужно относиться с уважением и, возможно, даже с некоторой опаской. Смешно сказать, но она возомнила себя уж чуть ли не вторым Невзоровым!..
   На следующий день, собрав в кулак всю свою решимость, Олеся позвонила в редакцию "Юности". Переживала она при этом, что греха таить, просто до безумия и была способна думать только лишь о том, как ей умудриться скрыть от своей собеседницы это своё дикое волнение. И, как оказалось впоследствии, нервничала она вовсе даже и не без оснований.
   Трубку на том конце взяла, по всей видимости, секретарь. Она была настолько вежлива, что просто дух захватывало. Хорошо, что Олеся сидела в кресле, иначе ей грозила бы весьма реальная опасность упасть от удивления, что, как известно, могло быть не совсем безопасно для её здоровья. Олеся поздоровалась и попросила позвать Сырцову. В трубке послышался приглушённый голос секретаря:
   - Света!.. Кажется, она!.. Её, вроде, голос!..
   Судя по этой фразе, Олеся предположила, что трубку взяла одна из женщин, приходивших к ней накануне.
   Итак, её опознали. Сердце забилось ещё тревожнее. Забилось - и остановилось. Потому что секретарь снова взяла трубку и по-прежнему очень вежливо попросила её перезвонить через час, объяснив эту вынужденную отсрочку тем, что редактор сейчас необычайно занят.
   Поначалу Олеся была просто ошарашена. В занятость многоуважаемой Светланы Юрьевны она, разумеется, не поверила. Тем более, что весь их последующий разговор занял не более минуты, так что, как бы сильно на самом деле ни был редактор занят в тот момент, но минуту своего драгоценного времени он вполне мог бы ей уделить. Нет, в тот миг это попросту был повод с самого начала немного поставить её на место, - чтобы она, не дай Бог, не возомнила о себе слишком много и не зарывалась понапрасну. И Олеся, прекрасно осознававшая всё это, была просто вне себя от возмущения.
   Но, по прошествии часа, утихомирив свою непомерную гордыню, она всё-таки ещё раз набрала заветный номер. Трубку взяла сама Сырцова. Олеся, благодаря какой-то странной интуиции, сразу же поняла это, но, скрепившись, всё-таки снова попросила позвать её к телефону. Уж играть, так играть!.. - решила она.
   - Это я, - произнесла женщина на другом конце провода спокойным, лишённым всяческих эмоций голосом. Можете быть уверены, она просто случайно оказалась здесь, около телефона, и вовсе даже и не собиралась никого ждать, - а уж тем более, её!..
   - Это Олеся Комарова, - так же спокойно представилась Олеся, хотя и не сомневалась в том, что её собеседница тоже давно уже прекрасно знает, с кем имеет дело.
   - А-а-а... - прозвучало в ответ. Слишком долгое и необычайно равнодушное, чтобы быть искренним. И Олеся, будучи вредной и обидчивой, сразу же почувствовала антипатию к этой женщине. Она просто терпеть не могла неискренних, фальшивых насквозь людей, которые изо всех сил пытались играть, не умея этого делать, - а Светлана Юрьевна показалась ей именно такой. Конечно, возможно, она ошибалась, но это было её чисто субъективное мнение, и она не собиралась идти на поводу у этой женщины.
   - Ко мне вчера приходили из вашей редакции и просили вам позвонить, - пояснила Олеся, чувствуя всё большее раздражение и разочарование. Ей было неприятно рассказывать Сырцовой о том, что она и без неё прекрасно знала. Ни играть, ни лицемерить, ни притворяться вежливой дурочкой она просто не умела. Да и не желала этому сейчас учиться.
   - Да... - рассеянно произнесла женщина, словно только что вспомнив об этом, - а возможно, вообще не понимая толком, о чём идёт речь. Затем последовала небольшая задумчиво - равнодушная пауза, в конце которой она всё-таки соизволила добавить. - Я хочу с вами поговорить. Зайдите ко мне в понедельник в два часа!..
   Вот это да!.. Олеся так и застыла с открытым ртом! Наглость этой женщины, надо признаться, просто сразила её наповал. А почему бы ей, по крайней мере, для начала было не поинтересоваться, не сможет ли Олеся зайти к ней, скажем, в понедельник, часам к двум?..
   Отметив про себя, что эта дама нравится ей всё меньше и меньше, Олеся позволила себе всё-таки полюбопытствовать:
   - А по какому вопросу?
   - Вот придёте, - тогда и узнаете! - последовал холодно - вежливый ответ, от которого Олеся чуть не подавилась.
   Потом, вспоминая об этом случае, Олеся всегда думала, что, если бы можно было повернуть время вспять, она повела бы себя совсем иначе. Она просто ответила бы этой Светлане Юрьевне, что, во-первых, не намерена ехать за семь вёрст киселя хлебать, - да ещё не известно, зачем, - а во-вторых, никому не позволит разговаривать с собой в таком тоне. И повесила бы трубку. Но тогда, в тот момент, после целого дня ожиданий и тревог, ей нелегко было разом распрощаться со всеми своими радужными наивными надеждами и тщеславными мечтами и одним махом сжечь за собой все мосты. К тому же, надо признаться, Олеся не ожидала тогда такого холодного и равнодушного приёма и поэтому попросту растерялась. И сумела лишь пробормотать после секундного замешательства:
   - Хорошо, может быть, я заеду.
   Слава Богу, что у неё ещё хватило ума вставить это неопределённое "может быть"!..
   Когда Олеся повесила трубку, её буквально раздирали на части противоречивые чувства. С одной стороны, ей, безусловно, хотелось бы поехать, - хотя бы просто ради того, чтобы узнать, чего конкретно эта дама от неё желала. Но, с другой стороны, она была возмущена просто до предела и искренне полагала, что нужно быть совсем круглой идиоткой, - или же абсолютно не иметь гордости, - чтобы поехать в газету после такого вот "приглашения". За кого они её вообще там приняли, чёрт побери?! За девочку на побегушках?!
   К тому же, если уж на то пошло, то приехать в редакцию в это время у неё действительно не было никакой возможности, потому что как раз с часу до двух она обычно гуляла с собаками...
   Когда вечером Олеся рассказала обо всём маме, та тоже очень обиделась за неё и посоветовала:
   - Не езди!.. Подумаешь, какой "Московский комсомолец"!..
   Почему ей припомнился именно "Московский комсомолец", Олеся так и не поняла, - она была уверена, что мама вообще его и в руках-то никогда не держала, - но, тем не менее, это сравнение ей понравилось. И укрепило её и без того уже почти сформировавшееся решение никуда не ездить.
   Итак, Олеся не явилась на назначенную встречу. И, возможно, упустила свой шанс в жизни...
   Но на тот момент у неё, честно говоря, были проблемы посерьёзнее, и она мало об этом задумывалась...
   После публикации объявления сразу же в нескольких газетах им звонило очень много людей. Хозяева потерянных болонок приезжали даже в тех случаях, когда уже из телефонного разговора было видно, что собака не их... Но они надеялись... И Олеся с мамой тоже не теряли надежду...
   В объявлении они по глупости указали два телефона: свой и бабушкин. Как показало будущее, это было грандиозной ошибкой, но тогда им это ещё даже и в голову не приходило. Они сделали это на всякий случай, потому что Олеси в нужный момент могло попросту не оказаться дома, - например, если бы она ушла гулять с собаками, а это всегда занимало немало времени, - тогда как бабушка почти никуда не выходила и вполне смогла бы при необходимости заменить их, ведь она тогда ещё была в курсе всех событий. Правда, как потом оказалось, понадеялись они на это совершенно напрасно.
   Однажды утром бабушка всё-таки соизволила позвонить. Видимо, её уже просто совесть замучила, - как вполне справедливо предположила Олеся, - потому что с тех пор, когда она в последний раз интересовалась их проблемами, прошло уже немало дней. Но в то утро она вдруг позвонила, как ни в чём не бывало, - весёлая и доброжелательная, словно в их жизни не произошло ничего из ряда вон выходящего, что полностью выбило всю их семью из колеи...
   Трубку, разумеется, взяла Олеся.
   - Привет! - сказала ей бабушка. - Как у вас дела?
   - Хорошо, - осторожно ответила Олеся, попросту не зная, как вообще с ней разговаривать. С одной стороны, мама уже много раз просила её позвонить затаившейся бабушке и разведать обстановку. Но, с другой стороны, Олеся никогда не отличалась дипломатическим талантом и боялась только всё испортить своей излишней прямотой.
   - Ты уже не учишься? - продолжала весело щебетать бабушка.
   - Нет, - отозвалась Олеся, по-прежнему стараясь говорить спокойно и осторожно, тщательно взвешивая каждую интонацию в своём голосе. На самом деле каникулы у неё наступили ещё неделю назад, но откуда было её заботливой бабушке знать об этом?.. Она исчезла с горизонта задолго до этого...
   - А как Тишка? - осторожно решилась спросить бабушка после секундного колебания. Было сразу же заметно, что этот вопрос дался ей нелегко. Но ведь на самом деле она позвонила сегодня именно ради него, - и Олеся прекрасно это понимала.
   Их найдёныш к тому времени уже окончательно оклемался и безжалостно терроризировал Дину, которая, будучи в четыре раза крупнее этого мелкого нахала и раз в десять его тяжелее, тем не менее, не смела пройти мимо него по комнате, если он сидел посередине и рычал на неё. А ведь она постоянно с детства дралась с более крупными, чем она сама, овчарками, да и вообще никогда раньше не отличалась излишней робостью.
   - Хорошо, - ответила Олеся, тоже мгновение подумала и, решив, что терять ей всё равно уже больше нечего, попыталась сразу же взять быка за рога. - Так ты не собираешься брать его к себе?
   В бабушкином голосе появились страдальческие нотки.
   - Нет, не возьму, - печально, с неимоверно тяжёлым вздохом проворила она. - Я не могу...
   И она начала объяснять Олесе ситуацию, попутно приводя кучу доводов в своё оправдание, но внучка слушала её вполуха. Тем более, что далеко не все из этих доводов выглядели разумными и правдоподобными. Да, бабушка жила на девятом этаже, и лифт у них в доме был старый, сломанный и частенько не работал, так что для неё было бы сложным выводить Тишку на прогулку. Это действительно была реальная проблема, хотя и её при желании можно было бы легко решить, ведь бабушка, слава Богу, жила не одна, а с очередным мужем, и тот, несмотря на свой весьма преклонный возраст, отличался завидным здоровьем и бегал по этой самой лестнице взад-вперёд много раз в день. Но вот все остальные её объяснения...
   Словно между делом бабушка упомянула о том, что у неё больное сердце, и ей ни в коем случае нельзя брать на себя такую ответственность. А в последнее время она вообще совсем плохо себя чувствует, переживает, ночами не спит... Кроме того, она терпеть не может собак; она никогда их не любила и всегда была против них, - а Тишка, к тому же, ей попросту несимпатичен, и она его не хочет... Да и все её многочисленные подруги, узнав, что она собирается взять собаку, в один голос заявили: "Да что ты, Аля, совсем с ума сошла, что ли?.. Зачем тебе это нужно?.."
   Действительно, зачем?.. - усмехнулась Олеся про себя. Всего лишь для того, чтобы помочь дочери, которая уже почти заболела от нервного истощения, и внучке, на которую непосредственно и легли все эти проблемы, и которая, когда начнётся новый учебный год, просто физически не сможет ухаживать за двумя собаками одновременно. Но разве же их любящей бабушке стоит задумываться о таких, право, несущественных мелочах?..
   А бабушка тем временем продолжала вещать о том, то вчера приехала с юга Эля, отдыхавшая там целый месяц со своим вторым мужем, и, узнав, что они тут задумали, с ужасом воскликнула:
   - Да ты что, мама, совсем рехнулась, что ли?! Болонку завести!!! Да их же только семидесятилетние старухи держат!!!
   - Мы как раз подходим под эту категорию! - не выдержала, наконец, Олеся, довольно бесцеремонно прервав этот затянувшийся монолог своей молодой пятидесятисемилетней бабушки. В ней всё в буквальном смысле слова кипело. Если бы бабушка просто честно сказала, что не хочет брать Тишку к себе, потому что никогда в жизни не держала собак и боится не справиться, - это она ещё смогла бы понять. Чисто по-человечески. Но ведь бабушка, как следовало из её же объяснений, в первую очередь, не желала брать Тишку к себе только потому, что он имел несчастье уродиться болонкой!.. И ей было совершенно безразлично, что семья её дочери попала в безвыходную ситуацию и не может самостоятельно выбраться из неё!..
   Олесино сердце стучало так, что, казалось, бабушка должна была услышать грохот его ударов. Но она ничего не слышала. Она была слишком погружена в свои собственные переживания. Её страдальческий грустный голос просто выводил Олесю из себя, - ведь перед глазами у неё стояло вечно заплаканное теперь лицо мамы, и ей, естественно, было жаль её гораздо сильнее... Но грубить бабушке тоже было пока нельзя. Несмотря ни на что, необходимо было говорить вежливо и спокойно. Ведь вопрос о том, что делать с Тишкой хотя бы на время поездки в "Лесное", по-прежнему оставался открытым, так что пока была жива хоть эта последняя надежда, ругаться с бабушкой и открыто высказывать ей всё то, что Олеся на самом деле о ней думала, ещё, наверное, не стоило.
   Больше разговаривать им, в принципе, было не о чем. Всё и так давно уже было понятно. Но бабушка всё ещё продолжала причитать на эту тему:
   - Ведь собаку ещё и любить надо, - а у меня просто душа к нему не лежит... Что же мне теперь, взять его, а потом потерять... нарочно?..
   Это последнее слово резануло по сердцу так, что Олеська на миг даже задохнулась от боли. После того, с каким трудом они выходили Тишку и вернули к жизни, после всех тревог и бессонных ночей, - слышать это было попросту страшно... У неё даже в душе всё перевернулось. И застыло.
   - Да нет, не надо этого делать! - вслух сказала Олеся и, неожиданно для самой себя, вдруг почувствовала, как всё встаёт на свои места. Её больше уже не трясло от волнения и ярости. Напротив, она ощутила удивительное спокойствие, словно сама собой разрешилась огромная проблема, и больше в её жизни не было никаких поводов для тревог. - Уж лучше мы сами как-нибудь справимся! - добавила она.
   Они сухо попрощались, явно, обе недовольные друг другом. Впрочем, Олесе было совершенно плевать на это. Она давно уже не испытывала ни малейшей любви к своей замечательной бабушке, а сегодня в её душе умерли и те крохи какого-то тёплого чувства к ней, которые ещё, возможно, и существовали.
   Олеся повесила трубку и серьёзно задумалась...
   Она давно уже знала, что бабушка всю жизнь жила только для себя. Ей не было особого дела ни до детей, ни до внуков. И сейчас она только в очередной раз это ей доказала. Её не интересовали чужие проблемы, и разбираться с ними предстояло им самим.
   В тот же день ближе к вечеру позвонила какая-то женщина. К сожалению, была такая плохая слышимость, что Олеся едва разбирала слова. Но ей удалось понять, хотя и не без труда, что эта женщина уже успела обо всём подробно переговорить с их бабушкой, а им позвонила лишь для того, чтобы ещё раз как следует уточнить их адрес и спросить, как лучше к ним доехать. С горем пополам - были очень сильные помехи на линии - Олесе удалось выяснить, что её собака, чисто белая болонка, потерялась как раз в том районе в тех же самых числах. Все приметы, похоже, совпадали в точности. Женщина подробно расспросила Олесю, на каком транспорте лучше всего к ним добраться, и сказала:
   - Мы подъедем.
   Олеся никогда прежде не пыталась утверждать, что у неё превосходная интуиция, и она может предсказывать будущее, но уже через четверть часа она почему-то поняла, что они не приедут. И начала беспокоиться, хотя никаких реальных поводов для этого пока, вроде как, ещё не было. Но прошёл час, второй, третий... Олеся уже не сомневалась в том, что ей на самом деле звонили именно Тишкины хозяева, и что они, несмотря на своё обещание, приезжать не собираются. Только вот она никак не могла понять, почему?..
   Звонившая женщина была очень взволнована, и по её встревоженному голосу можно было предположить, что она сразу же всё бросит и примчится. Но время шло, а её всё не было. Как-либо правдоподобно объяснить всё это было попросту невозможно. А Олеся, привыкшая к тому, что люди приезжали, даже заведомо зная, что собака не их, - просто на всякий случай, чтобы лишний раз убедиться в этом, - не догадалась хотя бы поинтересоваться, кто она такая, и уж, тем более, не уточнила её координаты...
   Вечером, когда вся семья была уже чуть ли не в трансе от волнения, мама уговорила Сашу позвонить бабушке. Ведь та женщина, судя по её же собственным словам, разговаривала с ней довольно долго, и, как знать, возможно, сказала ей что-то относительно своих намерений и планов. Например, что она подъедет в выходной день, так как на неделе по каким-то своим причинам не может вырваться...
   Бабушку Сашин звонок почему-то напугал до полусмерти. И она заявила, что вообще ни о чём не разговаривала с этой женщиной, просто дала ей их номер телефона, - и всё!.. А больше она совершенно ничего ей не сказала...
   Но ведь звонившая женщина откуда-то знала о собаке буквально всё: особые приметы, окрас, где и когда её нашли, а также то, что Тишка попал под машину и сломал лапу... Этого в газетных объявлениях не было. Зато вот номер их домашнего телефона был указан там довольно чётко, так что сообщать его лишний раз просто не имело смысла...
   Ни сама Олеся, ни её мама, к сожалению, не знали, чего конкретно так уж испугалась бабушка, и почему она сразу же сходу начала всё отрицать. Они могли лишь предположить теперь, как было дело. Скорее всего, бабушка просто наговорила той женщине слишком много лишнего, того, о чём говорить вообще не следовало бы. Естественно, она сделала это не нарочно и не со зла, - такого, пожалуй, не могло быть даже чисто теоретически. Скорее всего, она просто поделилась с ней своими впечатлениями, и этого оказалось вполне достаточно. К сожалению, в свой первый и последний раз бабушка видела Тишку далеко не в лучшей форме, - еле живого, окровавленного, не способного даже держаться на ногах, - но зато она прекрасно слышала слова врачей о том, что лапа, в лучшем случае, срастётся неправильно, и собака будет хромать, а в худшем, - не срастётся вообще, и тогда животное, скорее всего, погибнет. А кроме того, роковую роль в этой ситуации могла сыграть её собственная антипатия к Тишке. В общем, нетрудно было догадаться, какую душераздирающую историю могла она поведать той женщине по простоте душевной...
   А когда вечером ей позвонил Саша и рассказал о том, что вся семья находится в состоянии стресса, поскольку звонившая днём женщина вовсе даже и не собирается приезжать, бабушка, вероятно, сразу же смекнула, в чём дело, и тут же решила от всего отказаться. Чтобы, - не дай Бог, - её же потом во всём и не обвинили...
   Конечно, трудно было понять ту женщину и объяснить причины, заставившие её так поступить. Ни одного человека из тех, кто звонил им в поисках потерявшейся собаки, не отпугнула Тишкина сломанная лапа. Тем более, что, между прочим, она безо всякой операции срослась правильно, и он впоследствии даже не прихрамывал. Но ведь люди бывают разные, и, возможно, для этой женщины оказалось настолько страшно увидеть страдания близкого существа, что она решила уж лучше вообще не приезжать...
   Олеся почти не сомневалась в том, что это действительно звонила настоящая хозяйка Тишки. Так же не подлежало сомнению и то, что она очень любила его, иначе он не вырос бы таким ласковым и избалованным. Так что же такое нужно было рассказать человеку, чтобы напугать его до такой степени?..
   Именно тогда Олеся решила, что никогда в жизни не простит своих родственников. А ведь она ещё не знала, что ждёт её впереди!..
   За несколько дней до отъезда в "Лесное" Олеся с мамой пошли на рынок. С момента того памятного звонка их любимая бабушка так больше и не объявлялась и даже не поинтересовалась хотя бы тем, как у них вообще обстоят дела. Похоже, ей действительно всё это было попросту безразлично. Мама от всех этих волнений ночами не спала и всё время рыдала. Тишкины хозяева так и не перезвонили, - а им скоро уже нужно было уезжать!.. Но, что же делать, - жизнь шла своим чередом, и нужно было как-то примириться с ней!..
   Олеся с мамой стояли около прилавка и выбирали персики. Краем глаза Олеся увидела, как к ним подошла какая-то женщина. Она не обратила бы на неё ни малейшего внимания, если бы мама вдруг не поздоровалась с нею. Олеся обернулась чисто непроизвольно, - просто посмотреть, кого из своих знакомых встретила здесь мама. И увидела... бабушку.
   В первое мгновение она по инерции чуть было не улыбнулась. Но, моментально припомнив обстоятельства, предшествующие этой встрече, сдержалась и лишь проворила:
   - Привет.
   Бабушка выглядела растерянной просто до безумия. Заплетающимся языком она спросила, сколько стоят здесь персики. Мама ей ответила. Бабушка вслух удивилась тому, как дорого они здесь стоят, и сказала:
   - Вон там, вроде бы, подешевле!..
   Олеся с мамой невольно обернулись, пытаясь разглядеть, где именно. К тому времени они обошли уже весь рынок, но нигде больше персиков вообще не нашли. А когда они снова посмотрели на то место, где секунду назад стояла бабушка, её там уже почему-то не оказалось...
   - Где она? - удивлённо спросила мама, в беспокойстве озираясь по сторонам.
   Олесе оставалось в ответ только лишь пожать плечами...
   Куда за считанные доли секунды могла испариться пожилая женщина пятидесяти семи лет, кстати, инвалид второй группы по сердцу, так и осталось тогда для них неразрешимой загадкой. Они стояли на открытом месте. Спрятаться было практически некуда. Добежать до ближайшего укрытия она вряд ли сумела бы, поскольку передвигалась обычно довольно медленно. И, тем не менее, факт оставался фактом. Она просто растворилась в воздухе...
   Лишь позже, многие годы спустя, Олеся поняла, что бабушка просто смертельно боялась её маму. И сбежать для неё тогда оказалось легче, чем пускаться в какие-то объяснения. Но тогда ей всё это было ещё неведомо...
   Внешне Олеся изо всех сил старалась сохранять спокойный вид, - лишь изобразила на лице соответствующую степень удивления, - но в душе у неё в буквальном смысле слова всё кипело. Рассказать кому, как любимая бабушка убежала от них на базаре, - да попросту никто не поверил бы, что такое возможно!.. А ведь это был такой прекрасный способ прекратить намечающуюся ссору!.. Ну, хорошо, Олеся даже готова была допустить на тот момент, что бабушка тоже считала себя несправедливо обиженной и не решалась сама позвонить им. Но у неё появилась такая прекрасная возможность всё исправить! Как будто сама судьба столкнула их лбами, предоставляя последний шанс! И, что самое главное, никто никому при этом не был бы ничем обязан! Это действительно получилось как бы совершенно случайно. И было бы не удивительно, если бы бабушка, воспользовавшись такой прекрасной возможностью, просто сказала:
   - Ну, что вы на меня обиделись?.. Не обижайтесь! Ну, поймите, не могу я взять собаку к себе! Просто боюсь брать на себя такую ответственность!
   Или, если бы она, на худой случай, спросила:
   - Ну, как у вас дела? Не нашлись ли Тишкины хозяева?
   Но нет, - ей всё это, по всей видимости, было попросту не интересно. И она предпочла аккуратно исчезнуть...
   Естественно, если до этого дня у Олеси с мамой ещё и были какие-то сомнения по поводу того, брать Тишку с собой в "Лесное" или же нет, то теперь они отпали словно сами собой. У них просто не было больше другого выхода.
   А бабушка так даже и не позвонила им в эти последние дни и не поинтересовалась, как они справляются со всем этим...
   Самое болезненное в этой ситуации заключалось в следующем. Спустя несколько месяцев, когда всё это уже более или менее утряслось, бабушка завела котёнка. Назвала она его Тишкой, - словно других имён в этом мире больше не было. И до самой своей смерти любила его больше всех детей и внуков вместе взятых. Этот кот был для неё светом в окошке. А для Олесиной семьи любое упоминание о нём так всегда и звучало неприкрытым издевательством над ними и над их чувствами...
   В "Лесном" с Тишкой никаких особых проблем не было. Честно говоря, он вообще оказался совершенно идеальной собакой, не доставлявшей ровным счётом никаких особых сложностей своим новым хозяевам. Но отдых всё равно был непоправимо испорчен, - что уж тут говорить... А самое главное, они жутко измучались с Диной. За пятнадцать дней смены её спускали с поводка всего пару раз, - да и то лишь потому, что она каким-то образом умудрялась вырваться сама. И на то, чтобы поймать её, уходила оставшаяся часть дня. Это был просто какой-то неописуемый кошмар... Создавалось такое впечатление, что она попросту окончательно взбесилась. Олеся так устала с ней, что просто света белого уже не видела...
   Через пятнадцать дней они вернулись домой. Отдохнувшими их назвать было очень сложно. Что только ни пыталась Олеся сделать с Диной, чтобы хоть немного ввести её в узду! Она и гуляла с ней целыми днями, и старалась уделять ей ещё больше времени, и дрессировала её! Но всё было бесполезно. В неё словно бес какой-то вселился. Безумный огонь горел теперь в её глазах постоянно. Она уже ничего не понимала, никого не слушалась и никому не подчинялась. И тогда мама, устав от всей этой безысходности, предложила усыпить её...
   Олеся согласилась практически сразу же, потому что к тому времени это уже переходило все возможные границы. Но не стоит думать, что это жуткое решение далось ей легко. Олеся ревела целую неделю перед этим, - тайком, ночами напролёт, прекрасно осознавая, что пережить это ей будет очень даже непросто. Разумом она хорошо понимала, что Дина любит её далеко не так сильно, как она сама, - да и любит ли вообще, честно говоря?.. Олеся давно уже в этом сомневалась. Она даже подозревала, что у неё было какое-то серьёзное психическое заболевание типа раздвоения личности, которое, видимо, неумолимо прогрессировало, потому что единичные прежде приступы за последние полгода повторялись всё чаще и чаще, пока не стали её естественным состоянием. И по продолжительности длились всё дольше и дольше. Бывает ли такое у собак?.. Никто не мог ответить на этот вопрос ничего определённого. Но Олеся была уверена, что бывает...
   Да, это был вынужденный и выстраданный шаг, но, даже спустя несколько месяцев, Олеся не понимала, как вообще смогла всё это пережить?.. Грешно, конечно же, было так думать, но ей казалось, что это - почти то же самое, как потеря близкого человека. Поэтому она долго ещё не могла без слёз вспоминать о Дине, которая была для неё единственным любимым существом в этом мире. Без неё в сердце осталась пустота, которую так никто и никогда и не смог заполнить...
   Поначалу Олеся вообще не представляла, как будет жить дальше. Она никак не могла до конца осознать то, что произошло. Она смотрела на своих родителей, на брата, и ей хотелось просто сказать им, чтобы они прекратили валять дурака, и всё вернулось бы на круги своя... Она ощущала себя предателем. И с течением времени это жуткое чувство никак не проходило...
   Самым ужасным для неё оказалось пережить тот самый день. Олеся знала, что он скоро наступит, и была, как ей казалось, заранее готова к этому. Особенно поддерживало её мамино спокойствие и её твёрдая уверенность в том, что они всё делают правильно, и это действительно единственный возможный выход. Мама была так хладнокровна и сурова, она приводила такие веские доводы в пользу своего предложения, что не согласиться с ней было попросту невозможно. И Олесе очень помогала эта её твёрдость духа и безапелляционная уверенность в правильности принятого решения.
   Но, когда однажды утром отец увёл Дину, произошло нечто ужасное. Мама вдруг начала рыдать, как умалишённая. Она бегала по квартире, в буквальном смысле слова рвала на себе волосы и завывала о том, какие они все ужасные люди, и какую страшную ошибку они совершили... И от Олесиной уверенности как-то очень быстро ничего не осталось...
   Олеся ещё ни разу в жизни не видела свою маму в таком жутком состоянии. Она разве что только не билась ещё головой о стену, но от этого легче как-то не становилось. Мама поперемённо то носилась по квартире и завывала в голос, то вдруг бросалась к своим детям в ноги, умоляя простить её за тот ужасный поступок, который она совершила. Через некоторое время Саша не выдержал и тоже начал плакать. Он всегда был достаточно равнодушен к Дине и расплакался, скорее всего, из страха перед маминой дикой истерикой. Олеся пока держалась. Ведь она-то, в отличие от мамы, похоже, действительно изначально серьёзно подошла к этому вопросу. Она знала, что будет мучительно больно, и была готова с достоинством пережить эту боль. Но ей это не удалось.
   Ближе к вечеру, практически оглохнув от завываний и причитаний мамы, Олеся уже окончательно поняла, какой она страшный и ужасный человек, и почувствовала, что ей всего этого просто не вынести. Если бы мама вела себя со своим обычным достоинством и холодностью, Олеся бы выдержала. Но её поведение в данной ситуации оказалось для дочери даже ещё большим шоком, чем то, что этому предшествовало. И Олеся сломалась. Слёзы сами ручьём хлынули из её глаз, а секунду спустя она уже рыдала в голос, не в силах остановиться...
   В данном конкретном случае самой примечательной и удивительной особенностью являлось следующее. Как только Олеся заплакала, мама сразу же бросилась её утешать. Она словно как раз этого и пыталась добиться от дочери на протяжении нескольких предшествующих часов. А сама она рыдать сразу же перестала. Она снова стала хладнокровной и собранной. И больше не пролила ни слезинки. Вместо неё взахлёб до самого вечера рыдала Олеська...
   Конечно, потом она всё-таки сумела взять себя в руки. Но это произошло далеко не сразу...
   На самом деле Олеся не могла успокоиться ещё несколько месяцев. Ей не хватало Дины. Она не могла жить без неё. Конечно, оставался ещё Тишка, но это было уже совсем не то. Он был словно забавный ребёнок. Олеся, разумеется, тоже любила его по-своему, но она знала, что ему никогда не занять в её душе того места, которое занимала Дина. Она не воспитывала его со щенков, и на него никогда не возлагалось таких несбыточных надежд, как на неё...
   Вообще-то всё это было достаточно страшно. Мама не смогла пройти мимо бродячей собаки и спасла ей жизнь. Это было, несомненно, достойным поступком с её стороны, и все знакомые хором говорили ей об этом. Но так уж получилось, что взамен Тишкиной жизни пришлось отдать другую жизнь. Жизнь Дины. И, каким бы вынужденным ни был этот шаг на самом деле, получалось именно так, и это было ужасно. Если бы они не спасли тогда Тишку, если бы не взяли его домой, - возможно, Дина прожила бы ещё много-много лет, и Олесе не пришлось бы пережить той страшной боли, которая обрушилась на неё в одночасье. Но мама решила, что так будет лучше. Она сделала выбор между старой собакой и новой в пользу Тишки...
   И, каким бы вынужденным и выстраданным ни был этот поступок, этот обмен был неравноценным. Нельзя спасти одно существо, тем самым, обрекая на смерть другое. Это было не просто жестоко. Это было страшно и бесчеловечно. И им следовало тогда найти какой-то другой выход, даже если казалось, что другого выхода не существует...
   Всё это Олеся поняла уже гораздо позже. Слишком поздно...
   А тогда про себя она твёрдо решила лишь одно: что она никогда и ни при каких обстоятельствах не заведёт своим детям собаку. Как бы они её об этом ни просили...
  

Глава 13. Вторая попытка.

   Писать рассказы Олеся начала очень рано. Но поначалу она как-то не придавала всему этому особого значения. Это было для неё совершенно естественно, так же, как дышать, есть и пить. Уже лет в шесть-семь, едва научившись держать в руках ручку, Олеся постоянно что-то сочиняла, придумывала и пыталась это записывать. Её детская наивная головёнка всё время была забита какими-то иллюзорными мыслями и образами, которые она упорно пыталась перенести на бумагу и придать им хоть какую-то приемлемую форму.
   Что уж тут греха таить, - Олеся писала всегда о том, то хотела бы видеть в своей реальной жизни. Главная героиня её любого тогдашнего произведения была удивительно похожа на неё саму, - и зачастую даже носила её имя. Люди, окружающие её, были именно такими, каких она хотела бы видеть рядом с собой. Сюжет был, как правило, незамысловат, - да и едва ли он мог пока ещё быть другим у ребёнка такого юного возраста, - но в его основе всегда лежала вечная дружба, подкреплённая старым, как мир, мушкетёрским девизом: "Один за всех и все за одного!"
   Естественно, даже тогда Олеся уже осознавала, насколько наивно и глупо у неё всё это получается. Но только так она могла выразить всё то, что чувствовала. Зачастую она ощущала себя буквально живущей во всех этих своих произведениях, и этот мир был для неё гораздо более реальным и притягательным, чем настоящий. Там, в её фантазиях, у неё были верные друзья, там её любили и уважали. В том мире она совершала героические поступки и спасала чужие жизни. Тогда как в реальности она всегда ощущала себя одинокой и никому не нужной. И её постоянно тянуло взять ручку и погрузиться в свой фантастический мир.
   С возрастом, правда, у неё получалось писать всё лучше и лучше. Но опубликовать свои романы или хотя бы стихи Олесе никак не удавалось. И это было очень обидно, особенно потому, что её первый опыт в журналистике тоже окончился довольно печально. Временами она совсем теряла веру в себя и в свои силы. Но её творчество, - её настоящая жизнь, - помогало ей выжить и давало надежду на то, что где-то есть другой мир, в котором её будут считать своей, в котором у неё всё будет получаться, и в который она рано или поздно обязательно сумеет проникнуть.
   Однажды, когда ей было примерно лет шестнадцать, Олеся послала несколько своих стихотворений в недавно появившуюся в их городе газету "Очарованный странник". Через некоторое время ей пришло письмо от женщины, к которой совершенно случайно попали её стихи. Смешно, но ей, похоже, просто по жизни везло на женщин, безапелляционно вскрывающих чужие письма. Но, так или иначе, а это в очередной раз произошло, и тут уж было ничего не поделать.
   Ольга - так звали эту женщину - написала Олесе восторженное письмо, желая поделиться своими впечатлениями. Они с ней начали переписываться. Ольга очень хвалила Олесины стихи и уверяла её, что изо всех сил пытается уговорить Бориса Черных, главного редактора "Очарованного странника", их напечатать. Через некоторое время Олеся даже получила от него письмо с похвалами и рекомендациями. Но, увы, из этого так ничего и не вышло. И переписка с Ольгой тоже постепенно как-то сошла на нет. Всего лишь через несколько месяцев.
   Возможно, больше всего на свете мечтая иметь друзей, Олеся в действительности на самом деле просто не способна была поддерживать с кем-то более или менее длительные отношения. Или же она уже попросту по горло была сыта дружелюбными тётеньками, в лицо говорящими комплименты, а за пазухой прячущими камень. Впрочем, в случае с Ольгой Олеся, похоже, была не права. Судя по всему, эта женщина действительно пыталась ей помочь, но не смогла. Потому что Олеся одним махом разрубила все узлы и сожгла все мосты.
   В то время Олеся училась на третьем курсе техникума и давно уже прекрасно осознавала, что совершила ошибку, решившись поступать сюда. Профессия техник-технолог швейного производства нужна была ей только для диплома. На самом деле ей было очень трудно представить себя в этой роли. Тогда, в семнадцать лет, её буквально в дрожь бросало при одной только мысли о том, какая судьба, возможно, её ожидала в дальнейшем. Но она была уже не в силах решиться как-то кардинально изменить свою жизнь и продолжала тащить эту давно опостылевшую ей лямку. Потому что другого выхода для себя на тот момент она уже просто не видела.
   Зато у Олеси была мечта. И она твёрдо знала, что ради неё стоит жить. Правда, она, к сожалению, попросту не представляла пока, с чего ей начать.
   Едва только возобновились занятия в техникуме после летних каникул, Олеся, в порыве необъяснимого отчаянья, написала письмо одной довольно известной в их городе журналистке Ирине Вагановой. К тому времени она просто уже совсем растерялась и не знала, что ей делать дальше.
   Ирина работала в газете "Золотое кольцо", - а возможно, ещё и на радио; Олеся как-то слышала об этом краем уха. В своём письме Олеся просто объяснила ей ситуацию, рассказала о своих мечтах и неудачах и попросила посоветовать, как всё это можно осуществить, и с чего вообще следует начать. И она очень надеялась, что Ирина ответит ей, потому что, если этого не случится, Олеся просто не представляла, что с ней тогда будет.
   Этот новый учебный год начался для неё совсем непросто. В плане учёбы всё было нормально, - здесь, к счастью, у неё никогда не было никаких особых проблем. Все Олеськины беды таились в её собственной голове. И в последнее время она чувствовала, что не справляется с ними, и находилась по этому поводу в состоянии полнейшей паники.
   На тот момент Олесе оставалось учиться всего примерно полтора года. И она вдруг необычайно остро осознала, что скоро закончит техникум, устроится на работу... Мама, не слушая её слабых возражений, уже начала потихоньку подыскивать ей место на моторном заводе... Вот утроится она туда со временем... И всё. Прощайте, прекрасные мечты о красивой жизни и сказочной любви!..
   Олеся искренне полагала, что выйти замуж ей в ближайшее время не грозит. Потому что по их улицам принцы на белых конях не разъезжали. А на меньшее она была не согласна тогда ни при каких обстоятельствах. И ей даже и в страшном сне не могло на тот момент присниться, что её жизнь может сложиться как-то совсем не так, как ей виделось это в её наивных розовых мечтах.
   В принципе, Олеся никогда не была ханжой, напрочь отвергавшей мужской пол, замужество как таковое и вообще всё, что ему сопутствует. Она безумно хотела любить и быть любимой, даром, что в её семнадцать лет у неё и парня-то, вроде как, никогда ещё толком не было, и это всегда приводило её в неописуемое, хотя и тщательно скрываемое ото всех отчаянье. Но выйти замуж, завести семью, детей, - ко всему этому она действительно никогда не стремилась. Олеся всегда полагала, что нужно очень сильно любить мужчину, чтобы находиться рядом с ним изо дня в день, чтобы жить вместе и делить радость и горе. Она считала, что такая любовь может возникнуть только по отношению к очень необычному во всех отношениях человеку, не похожему на всех остальных, которые просто не способны были вызвать в ней такие сильные чувства. Беда была лишь в том, что в реальной жизни такие необычные люди почти не встречаются.
   Но выйти замуж просто для того, чтобы ничем не отличаться от всех остальных и не чувствовать себя ущербной по поводу того, что у неё нет своей семьи... Нет, в такое счастье Олеся никогда не верила и не хотела его. И будущее покажет, что она была совершенно права в этих своих не совсем обычных суждениях. К её складу характера, к особенностям её мышления такая жизнь совершенно не подходила. Вот только, к сожалению, она не смогла пронести все эти свои взгляды и убеждения сквозь годы...
   На тот момент у Олеси были безумно сложные отношения с родителями. Точнее, с отцом, но при этом, разумеется, не обошлось и без мамы. Их семью и никогда-то, пожалуй, нельзя было назвать особенно счастливой и любящей, хотя внешне она производила на всех впечатление вполне благополучной. Но в ней никогда не было ни любви, ни заботы, ни взаимопонимания, ни поддержки. Да и семьи-то, как таковой, много лет уже не существовало. Была мама с двумя детьми, внешне прекрасно находящая общий язык с обоими и жившая только их проблемами. И был отец, - грубый, неразговорчивый, недалёкий, не желавший вообще ни с кем ладить.
   В принципе, возможно, он был даже и не совсем плохим человеком. Он почти не пил, работал, довольно хорошо зарабатывая при этом, и внешне производил на всех окружающих впечатление вполне приличного человека. И только лишь члены его собственной семьи знали, что он не способен ни на любовь, ни на ласку, что к нему нельзя обратиться ни с какой самой пустяковой просьбой, потому что он никогда и никому из них не поможет по доброй воле.
   То, что родители давно уже не любят друг друга, Олеся знала чуть ли не с самого рождения. И никогда не осуждала за это свою маму, которая давно уже хотела бы развестись с ненавистным мужем, но пока просто не могла этого сделать. Они всей семьёй жили в маленькой двухкомнатной квартирке, и разъехаться после развода не представлялось возможным. Тем более, что самого отца всё в этой жизни вполне устраивало, и он не собирался ничего менять. Он не замечал ни отвращения жены, ни ненависти детей, - особенно, дочери, - и был всем вполне доволен.
   А для самой Олеси жизнь в отчем доме была мукой чуть ли не с колыбели.
   Ей всегда было безумно жаль свою маму. Олеся с самого раннего детства знала, что она очень несчастлива со своим мужем, и никогда не могла понять, за что ей такое наказание?.. Отец всегда казался Олесе абсолютно неотёсанным, грубым и жестоким. Ни она сама, ни её мама в жизни не услышали от него ни одного ласкового или хотя бы просто доброго слова. Это было бы чем-то совершенно нереальным. Он и по имени-то ни дочь, ни жену никогда не называл, только обзывал, причём, частенько матерными словами.
   В детстве Олеся всегда завидовала тем ребятам, у которых были хорошие заботливые отцы, потому что своего она ненавидела порой просто до физической боли. Но что она могла поделать?.. Родителей не выбирают...
   Олеся всегда совершенно искренне полагала, что в сложившейся в их семье ситуации был действительно виноват только он один. Она видела, сколько немыслимых усилий прилагала мама для того, чтобы хоть немного сплотить их семью или, по крайней мере, сделать жизнь для всех её членов более или менее приемлемой. Да и сама Олеся тоже вовсе не была бездушным бесчувственным чудовищем, поглощённым одной только ненавистью. Иногда, несмотря на весь свой настрой против отца, ей удавалось разглядеть что-то человеческое под его обычно невыразительной и бесчувственной оболочкой. И тогда ей становилось, в какой-то степени, даже жаль его. И, если бы отец приложил хоть малейшее усилие, Олеся была бы готова полюбить его, несмотря на всё пережитое. Но он никогда даже и не пытался хоть как-то наладить отношения с женой и детьми.
   Наверное, именно по этой причине в юности Олеся всегда мечтала именно о любви, но никогда конкретно о замужестве. Она долгие годы жила с каким-то неосознанным чувством страха в душе. Наверное, она просто подсознательно боялась, что у неё всё может сложиться точно так же. Ведь тогда, в юности, Олеся, как, наверное, и многие другие девчонки, жила только мечтами о прекрасной и вечной любви. И она безумно боялась в душе, что её судьба может оказаться какой-то совсем иной.
   И не зря боялась, надо заметить...
   И именно тогда, в те дни, когда положение уже казалось ей совершенно безвыходным, в Олесиной голове зародилась одна несбыточная мечта. Она стала часто задумываться о том, как хорошо было бы после техникума поступить в какой-нибудь московский университет, - на факультет журналистики, разумеется. Правда, узнав об этих её наивных стремлениях, мама сразу же безапелляционно заверила её, что она никогда не сможет жить одна. Но даже после такой нелицеприятной оценки уровня её самостоятельности Олеся не перестала мечтать об этом.
   Она полагала, что мама, в некотором смысле, права, и ей действительно нелегко будет жить одной. Но, с другой стороны, - а почему бы и нет?.. Этот вопрос Олеся очень часто задавала самой себе. И её наивное сердце трепетало при этом от страха и предвкушения...
   Что греха таить, - на самом деле ей очень хотелось бы пожить самостоятельно. Тем более, что через два года, к моменту окончания техникума, ей будет уже почти девятнадцать лет, и она по всем меркам будет уже далеко не ребёнком... К тому же, Олеся почти не сомневалась, что в Москве, за пять лет учёбы, ей, с её-то внешностью и верой в собственные силы, без сомнения, подвернётся какая-нибудь подходящая работа. Пусть даже в газете, но хотя бы в центральной. И, кто знает, возможно, таким образом, ей даже удалось бы со временем закрепиться и остаться в Москве... И, чем больше Олеся думала об этом, тем сильнее становилась её уверенность в том, что ей надо любыми путями выбираться из родного города, если она, конечно же, хочет хоть чего-то добиться в своей жизни. А она действительно очень хотела этого. Больше всего на свете.
   Конечно, Олесе заранее было безумно тяжело оставлять здесь маму, но она верила, что мама, в конце концов, обязательно поймёт её и поддержит. И, как знать, возможно, если ей действительно удастся чего-нибудь добиться, мама ещё станет гордиться своей дочерью. А вот от отца с отъездом из отчего дома она сможет, наконец-то, избавиться раз и навсегда.
   В свои семнадцать лет она всё ещё была потрясающе наивна для своего возраста...
   Позже, став гораздо взрослее, Олеся осознала одну довольно печальную для неё истину. Всеми её поступками всегда руководило желание угодить маме, добиться её похвалы, признания, одобрения. И мировая известность была нужна ей не сама по себе, - а лишь для того, чтобы мама, наконец-то, признала её достоинства и начала ею гордится. К сожалению, ей очень редко удавалось удостоиться хотя бы какого-то поощрения с её стороны. Мама часто критиковала и ругала Олесю, а вот хвалила очень редко, в исключительных случаях. И Олесе иногда требовалось буквально из кожи вон вылезти, чтобы добиться её благосклонности.
   Например, когда в "Юности" вышла первая Олесина статья, и мама, прочитав её, обронила совершенно равнодушно: "Если честно, мне не понравилось!" - это оказалось для её дочери глубочайшим шоком. Больше ничего говорить не требовалось. Олеся была просто убита наповал. А мама, к сожалению, так никогда и не догадалась о том, что её слова стали для дочери жесточайшим ударом. Возможно, отчасти, именно из-за этого у Олеси и пропало так быстро желание продолжать печататься в "Юности".
   Вообще-то, нельзя не признать, что такая оценка со стороны мамы была довольно-таки жестокой. Олесе на тот момент ещё не было пятнадцати лет. Но её имя уже попало на страницы газеты, и в глубине души она безумно гордилась этим. Да и могло ли быть иначе?.. И Олеся наивно желала, чтобы её близкие тоже гордились её успехами, - особенно мама. Ведь всё, что она делала на протяжении всей своей пока ещё недолгой жизни, она делала, в первую очередь, для того, чтобы доказать своим родным, что она вовсе не такой уж неудачный и ни на что путное не годный ребёнок, каковым её, как ей всегда почему-то казалось, считали. И она тщетно пыталась доказать им всем, какая она на самом деле умная и талантливая.
   Хотя, в принципе, какое всё это имело значение?.. Олеся всегда надеялась, что мама всё-таки любит её, несмотря ни на что, и ничего доказывать ей на самом деле было не надо. Наверное, просто ей, по причине её безграничного юношеского максимализма, хотелось чего-то большего. Она мечтала добиться какого-то небывалого признания, и поэтому ей всегда казалось, что мама не ценит её и не одобряет, а только ругает и критикует... Наверное, она ошибалась... Дай Бог, чтобы она ошибалась... Юность слишком требовательна и к себе, и к другим, и не прощает ни малейших промахов. Но таково действительно было тогда её внутреннее состояние, и от этого никуда было не деться...
   И порой Олесе было просто до безумия обидно. Она с завистью, - в хорошем смысле этого слова, разумеется, - наблюдала за тем, как другие родители радуются самым незначительным успехам своих отпрысков, - порой совершенно бездарных, - гордятся ими, любят их, - просто за то, что они есть. А Олесе казалось, что всю свою сознательную жизнь ей приходится, в буквальном смысле слова, завоёвывать своё место под солнцем. Но, несмотря на все старания, ей почему-то так и не удавалось заставить родителей гордиться ею. Вместо вполне заслуженных, вроде бы, слов одобрения и поддержки, Олеся всегда слышала лишь критику. Естественно, в большинстве случаев, наверное, она действительно заслуживала её, но ей всё равно было тогда безумно больно. Особенно, когда её любимая мама добавляла при этом, как бы между прочим:
   - И ты совершенно напрасно обижаешься! Кто же ещё скажет тебе правду, если не мама?..
   Да, наверное, чаще всего мама действительно была права. И Олеся даже тогда осознавала это. Но тогда она просто не желала такой правды. Она жаждала любви и признания, просто обычного обожания, всепоглощающего и зачастую даже слепого, которое доставалось её младшему брату. Поклонение перед ним со стороны мамы просто переходило все границы. Она разве что только не молилась на него. Всё, что бы он ни сделал, всегда было великолепно, неподражаемо и уникально, - даже грязь, которую он никогда не трудился убирать за собой. И Олесе тяжело и больно было осознавать, что родители относятся к ним так по-разному. Порой она просто физически ощущала себя гадким утёнком. И именно поэтому прилагала столько усилий для того, чтобы превратиться когда-нибудь в прекрасного лебедя.
   И Олеся твёрдо верила в то, что это обязательно рано или поздно произойдёт. Иначе ей не для чего было бы жить на этом белом свете.

* * *

   Примерно в середине октября ей пришло письмо от Иры Вагановой. Признаться честно, Олеся даже и не ожидала на самом деле, что она ей ответит, прекрасно зная уже на собственном печальном опыте, как заняты бывают известные люди, и как мало внимания они обращают на тех, кто пока ещё не достиг их уровня. Но, к счастью для самой себя, на этот раз она, похоже, ошиблась.
   "Здравствуй, Олеся! - писала Ира. - Извини, что задержалась с ответом. Честное слово, каждый день собиралась написать, но всё так некогда. Хотя и понимаю, что это не оправдание.
   Мне кажется, что журналист из тебя получится. Пишешь ты классно, действительно. А амбиции, сама говоришь, огромные. А всему остальному можно научиться. В газеты люди попадают совершенно разными путями. Однако высшее гуманитарное образование почти всегда необходимо. Но это не проблема, поверь, тем более, тебе семнадцать.
   На журфак лучше поступать, проработав два года в газете. Давай обсудим это при встрече? Позвони мне на работу. Ты, наверное, сразу меня не застанешь, так что звони настойчивее и чаще. Настойчивость - очень (может быть, самое) необходимое качество для журналиста.
   Да, попадают в газету разными путями. Но всегда кто-то стоит за этим. Я очень согласна тебе помочь. Речь идёт не о штатной работе, разумеется, а о постоянных публикациях, внештатной работе, с которой абсолютно все начинают.
   Мне очень нужна молодая девушка в "Иру", так как Аня Чистякова, с которой мы "Иру" делаем, уезжает в Германию на пять месяцев. Так что постарайся свой визит в редакцию не затягивать, ещё и с Аней познакомишься. Она передаст тебе "Девичью светлицу". А если это тебе не понравится, подберём что-нибудь другое.
   Когда пойдёшь в редакцию ко мне, захвати что-нибудь написанное. Может быть, сразу и о публикациях договоримся.
   Что касается обид. Я сама очень обидчива, хотя мне тридцать четыре года (два на семнадцать), и это совсем не нужное журналисту свойство. Старайся не замечать. Хотя у меня, признаться, это не всегда получается. В общем, при встрече обо всём поговорим. Жду звонка.
   Если не застанешь меня, попроси оставить мне записку с твоим телефоном домашним и именем. Это сделают, а на недовольные интонации в голосе не обращай внимания. Я тебе обязательно перезвоню из дома.
   С уважением, Ира Ваганова".
   Олеся, не раздумывая особенно долго, сразу же позвонила по указанному номеру телефона. Ей повезло, и трубку взяла сама Ира Ваганова, оказавшаяся, к счастью, на своём рабочем месте. Олеся объяснила, кто она такая.
   - А... Здравствуй! - тут же сообразила Ира. - Получила моё письмо?
   - Да, - подтвердила Олеся, как будто это и так было не очевидно.
   Когда она только набирала номер редакции, её буквально всю колотило от волнения, и она всерьёз опасалась, то не сможет говорить внятно и разумно. Но после первых же слов Иры Олеся почувствовала странное облегчение и отметила про себя, что с ней было удивительно легко разговаривать. Они перекинулись несколькими ничего не значащими фазами, которые даже не задержались в Олесиной памяти. Потом Ира спросила:
   - Как настроение?
   - Да как сказать?.. - на мгновение задумалась Олеся, пытаясь охарактеризовать свои внутренние ощущения. И тут же нашлась. - Возбуждённое!
   - Это хорошо! - отметила Ира, которой её ответ, похоже, понравился.
   Они договорились, что Олеся подъедет к ней в редакцию в понедельник после техникума, а предварительно на всякий случай позвонит, - вдруг её по какой-нибудь причине не окажется на месте?.. Олесю это вполне устраивало. И она восприняла этот их телефонный разговор за удачный старт своей карьеры.
   Немного поразмыслив, Олеся решила ничего не рассказывать пока маме о своей новой попытке начать печататься. Потому что заранее знала, что мама будет очень волноваться за неё и постоянно обо всём расспрашивать. Олеся ужасно жалела теперь, что тогда, два года назад, сразу же проболталась маме о своих походах в редакцию "Юности". В результате потом Олесе было очень стыдно перед ней из-за того, то у неё так ничего и не получилось. Она чувствовала себя полнейшей неудачницей. Но это было ещё только полбеды. Гораздо страшнее для Олеси было то, что после того случая она, вне всякого сомнения, действительно выглядела беспросветной неудачницей в маминых глазах. И, вместо того, чтобы вознестись к небесам, она упала настолько низко, насколько это вообще было возможно.
   На этот раз Олеся решила быть умнее и учиться на собственных ошибках. Если её опять постигнет неудача, - ну, и чёрт с ней; ведь её мама никогда об этом не узнает. А вот уж если она, наконец, добьётся давно заслуженного успеха, то мама узнает обо всём сама...
   Редакцию газеты "Золотое кольцо" Олеся отыскала с трудом. Она очень редко где-то бывала, предпочитая проводить свободное время с книжкой на диване, и поэтому совсем плохо знала город. Когда же она всё-таки оказалась около нужного кабинета, у неё от страха ноги подкашивались. Олеся всё пыталась мысленно представить себе, какая она, Ира Ваганова?.. С ней было удивительно легко разговаривать по телефону, но окажется ли всё так же легко и просто при встрече?.. Понравится ли она Олесе?.. И, что самое главное, сумеет ли сама Олеся ей понравиться, сможет ли она произвести на неё должное впечатление, наконец?.. И что подумает Ира, впервые увидев перед собой такую странную и, что греха таить, совершенно непонятную девочку?.. Поскольку Олеся была просто до безумия не уверена в себе, то этот вопрос, пожалуй, тревожил её гораздо сильнее, чем все остальные. Но получить на него ответ можно было, лишь решившись войти вовнутрь. Другого способа выяснить это всё равно не было.
   Поэтому, сосчитав про себя обратно от десяти до единицы, чтобы хоть немного успокоиться, Олеся решительно распахнула дверь и вошла в кабинет.
   - Здравствуйте! - как можно более бодрым голосом проговорила она. - Вы - Ира?
   Разговаривавшая по телефону женщина с короткими чёрными торчащими в разные стороны волосами повернула голову и, видимо, сразу же догадалась, кто перед ней.
   - Подставляй стул, раздевайся и садись! - сказала она. - Я сейчас!
   Олеся была безумно благодарна ей за эту передышку, потому что сейчас ей действительно необходимо было время на то, чтобы прийти в себя. Старательно пряча от Иры горящее от волнения лицо, Олеся подставила стул поближе и села, изо всех сил пытаясь унять предательскую дрожь во всём теле. И, пока журналистка ещё несколько минут разговаривала по телефону, Олеся успела немного успокоиться и осмотреться.
   Ира Ваганова действительно выглядела на тридцать с небольшим. У Олеси всегда была очень плохая память на лица, и поэтому она едва ли смогла бы потом описать то, что увидела. Но больше всего ей почему-то запомнились Ирины волосы. Возможно, потому, что у неё была очень своеобразная, - весьма своеобразная, если уж говорить начистоту, - стрижка. Но она её, как это ни странно, вовсе не портила, а, наоборот, придавала ей какой-то особый шарм. И Олеся, к удивлению для самой себя, вдруг обнаружила, что как раз именно такой её себе и представляла.
   Иру Ваганову было бы, наверное, очень сложно назвать особенно красивой. Хотя, как говорится, о вкусах не спорят. Но было в её внешности нечто такое, чему Олеся не сразу смогла подобрать название. Может быть, это просто было обаяние этой женщины? Но, как бы то ни было, а даже само её присутствие действовало сейчас на Олесю как-то странно умиротворяющее и успокаивающе. И Олеся, глядя на неё, могла думать только о том, что именно так, наверное, и должна выглядеть удачливая преуспевающая журналистка. И, как ни старалась она изо всех сил отыскать в ней хоть что-то плохое, ей это пока так и не удавалось.
   Ира Ваганова ей просто понравилась. С первого взгляда. И Олеся полжизни отдала бы за то, чтобы произвести на неё такое же положительное впечатление. Но, увы, как раз в этом она была совершенно не уверена.
   Они договорились, что Олеся напишет пару пробных статей и принесёт в редакцию. В этот раз она так торопилась поскорее встретиться с Ирой, что ничего не успела подготовить заранее. Никаких других заданий и поручений, к Олесиному великому сожалению, Ира ей пока не дала. И Олеся пока ещё даже и не догадывалась о том, что это к лучшему.
   Через пару дней она снова пришла в редакцию. Иру, правда, Олеся в этот раз не застала, - да она и не пыталась заранее условиться с ней о предстоящем визите. Просто оставила у неё на столе три только что написанные статьи и ушла.
   В принципе, Олеся, отчасти, была даже рада, что в этот раз Иры не оказалось на месте. Несмотря на то, что ей было очень легко общаться с ней во время их предыдущей встречи, Олеся слишком боялась снова привязываться к другому человеку. И поэтому она предпочла бы пока пообщаться с ней по телефону.
   А вообще, если уж говорить начистоту, то Олеся совсем сама себя не понимала. А точнее, боялась признаться даже самой себе в том, что, за прошедшие со времени её первого журналистского эксперимента два года, так ничего и не изменилось. И ей по-прежнему неимоверно тяжело давался каждый новый шаг.
   Возможно, ей просто необходимо было время на то, чтобы полностью прийти в себя и освоиться. Но, пока этого ещё не случилось, она чувствовала себя испуганной и смешной.
   Олеся очень надеялась на то, что хотя бы одну из этих статей напечатают. Ей казалось, что тогда она будет просто на седьмом небе от счастья. И она была почти уверена в том, что это обязательно сбудется. Хотя, разумеется, и испытывала некоторое вполне естественное сомнение по этому поводу. Честно говоря, ей просто было немного страшно. Она уже так устала от постоянных разочарований, которых было так много в её недолгой жизни, что просто не представляла, как будет жить дальше, если у неё опять ничего не получится. Больше всего на свете Олеся боялась сломаться и окончательно потерять веру в себя и в свои силы. Потому что тогда она попросту лишилась бы смысла жизни. А если в её и без того пустой жизни не будет никакой цели, то зачем же тогда вообще жить дальше?..
   Последующие несколько дней Олеся провела в очень странном состоянии. Она находилась, в некотором роде, на грани транса и истерии, пребывая в какой-то необъяснимой возбуждённо-заторможенной прострации. Делать она ничего не могла, потому что у неё, в буквальном смысле слова, всё валилось из рук. Разумом Олеся осознавала, что давно уже пора позвонить Ире и узнать её мнение относительно написанных ею статей. Но она никак не могла заставить себя сделать это. При одной только мысли об этом предстоящем разговоре у неё просто сердце в груди останавливалось. Олеся ждала Ириных слов, как какого-то страшного окончательного приговора, разом решившего бы её дальнейшую участь. И ей далось это настолько тяжело, что она уже больше ничего не хотела и всерьёз уже жалела о том, что опять ввязалась в эту весьма сомнительную авантюру, прекрасно зная заранее, что ничего путного из этой её затеи всё равно не выйдет.
   Да, - вспоминала теперь Олеся, испытывая при этом мучительную боль, - Ира встретила её хорошо, по-дружески, но она сама, так же, как и в "Юности" в своё время, почувствовала себя чужой и чуждой этому миру, в который она зачем-то так стремилась проникнуть, и который до сих пор так упорно её отвергал. И, что самое страшное, Олеся понемногу начала осознавать, что своей она никогда и нигде не станет. Потому что у неё такой характер, и, как бы она ни старалась преодолеть его, по натуре она одиночка. Даже если всё будет нормально, и ей удастся освоиться в редакции "Золотого кольца" и поладить с Ирой, что было для неё на тот момент самым важным, она вряд ли сблизится с кем-то из других сотрудников настолько, чтобы просто так, на досуге, забежать как-нибудь в редакцию, дружески со всеми поздороваться, поболтать, как все нормальные люди, рассказать о себе, о своих чувствах. Она всегда будет приходить сюда только по делу и только о деле разговаривать. И причина этого - лишь в ней самой. Она слишком замкнутая, слишком закомплексованная, и другой она вряд ли когда-нибудь станет...
   Дни бежали, а Олеся по-прежнему никак не могла решиться позвонить Ире, поскольку совершенно искренне полагала, что от того, что она ей скажет, зависит вся её дальнейшая жизнь. Ни о чём другом она не могла сейчас даже думать. Если бы Ира сказала ей, что у неё всё хорошо получается, она, наверное, просто умерла бы от счастья. Но ведь с таким же успехом она вполне могла бы заявить нечто, типа: "Извини, дорогая!.. Лучше учись, как следует, в своём техникуме!.. Возможно, из тебя тогда со временем выйдет хотя бы хорошая швея!.." И тогда ей оставалось бы только лечь и умереть от горя...
   К сожалению, в тот момент Олеся не могла просить утешения даже у Бога, потому что с некоторых пор перестала в него верить. Когда в их семье появился Тишка, а вместе с ним на них обрушилась целая лавина проблем, Олеся загадала про себя: если есть Бог на свете, он поможет им, и Тишкины хозяева обязательно найдутся! Она даже так и сказала: "Господи, если ты действительно существуешь, докажи мне это! Если ты поможешь нам найти Тишкиных хозяев, - значит, ты действительно есть! Но если они так и не найдутся, - значит, тебя нет! Следовательно, тебя просто придумали глупые люди, не способные сами справиться со своими проблемами, и я больше никогда не стану ни верить в тебя, ни молиться тебе!"
   Но Господь Бог никогда и никому не пытается доказать факт своего существования. Бог не заключает с людьми никаких сделок. Тишкины хозяева так и не нашлись. А Олеся, по собственной глупости, лишила себя того единственного утешения, которое можно обрести только в молитве. И совершенно напрасно, как покажет будущее.
   Видимо, для того, чтобы Олеся хоть немного отвлеклась от своих сомнений и терзаний, Господь Бог, который на самом деле очень зорко следит за каждым из нас и всегда приходит на помощь, хотя зачастую смысл происходящего нам удаётся понять лишь спустя много лет, послал ей небольшое развлечение. В эти дни у Олеси появился очередной поклонник. И это произошло, надо заметить, совершенно неожиданно.
   Примерно месяца полтора назад, в минуту беспросветного отчаянья, Олеся откликнулась на помещённое в газете объявление о знакомстве. Но, пообщавшись ровно пять минут по телефону с молодым человеком по имени Миша, они оба вынуждены были признать, что из всего этого вряд ли может выйти что-то серьёзное. И Олеся давно уже забыла об этом происшествии, однозначно решив про себя, что такой способ налаживания личной жизни для неё, явно, не подходит. Но вот однажды, часов в пять вечера, в их квартире раздался телефонный звонок. Мужской голос спросил Олесю. Она неимоверно удивилась, так как в последнее время знакомых мужского пола у неё даже на горизонте не наблюдалось. Звонивший представился Сашей и объяснил, что этот телефон ему дал его лучший друг Миша.
   Поначалу этот Саша даже чем-то понравился Олесе. А больше всего её привлекло его имя. Может быть, это смешно, но имя Саша всегда нравилось ей больше всех остальных, и ей действительно хотелось бы, чтобы её будущего мужа звали именно так. И дело тут было даже не в незабвенном Александре Невзорове, как можно было бы подумать. К тому времени этот опальный журналист стал уже Олесе практически безразличен, и лишь где-то в груди всё ещё тихонько что-то ёкало каждый раз, когда она случайно слышала его имя. Скорее, наоборот, на тот момент, когда Невзоров так нравился ей, его имя - Саша - было дополнительным плюсом на его счёт. Других знакомых Александров у Олеси, к сожалению, больше никогда не было. А ей почему-то всегда очень хотелось этого. И вот, наконец-то, ей повезло...
   Вначале, - по телефонному разговору, - этот Саша произвёл на Олесю очень даже благоприятное впечатление. Он показался ей разговорчивым, раскованным молодым человеком, уставшим от одиночества и мечтавшим о девушке, которая всегда понимала бы его и поддерживала. Немного поболтав, они договорились, что Саша перезвонит ей на следующий день. Безо всякой задней мысли Олеся сказала ему, что спать ложится поздно, но, конечно, в двенадцать ночи ей лучше не звонить. Вообще-то, это предостережение было сделано, скорее, в шутку. Саша произвёл на неё впечатление воспитанного и даже, вроде как, интеллигентного молодого человека, знающего правила приличия и умеющего вести себя в соответствии с ними.
   На следующий день Олеся терпеливо ждала звонка в надежде на продолжение знакомства. Но он раздался только в половине одиннадцатого вечера. Олеся не посчитала нужным скрывать своего удивление по поводу того, что за целый день её новый знакомый не нашёл более подходящего времени для звонка. Но Саша объяснил ей, что он только что вернулся с работы. И вообще, он дал ей понять, что работает целыми днями и ночами и практически совсем не имеет свободного времени. Олесю это, признаться, здорово удивило. Но она пока сдержалась и ничего не сказала по этому поводу.
   Правда, желание вести с ним продолжительные откровенные разговоры у неё как-то слегка поубавилось.
   Саша попросил Олесю разъяснить ему, что конкретно ей нравится в мужчинах. Она попыталась, - в меру своих сил, естественно, - это осуществить, потому что есть вещи, которые выразить словами почти невозможно. И он тут же сделал, в принципе, совершенно правильный вывод, что ей нужен рыцарь. Олеся со смешком подтвердила. А Саша очень удивился и сказал:
   - Неужели в нашем городе нет ни одного рыцаря?..
   После этого Олесе стало совсем смешно. Только вот, к сожалению, это был уже смех сквозь слёзы. И Олеся призналась ему, что ей таковые как-то пока ещё не попадались...
   Когда они разговорились о гороскопах, выяснилось, что Саша родился под знаком Козерога. В принципе, это был один из самых подходящих для Олеси знаков, потому что она сама была Девой. Беда заключалась лишь в том, что этот знак обладал качествами, которые Олесю совершенно не устраивали. Более того, мужчины-Козероги были полной противоположностью тому, что обычно привлекало её в сильном поле. В принципе, если уж говорить начистоту, люди, рождённые под этим знаком, на самом деле обладают многочисленными неоспоримыми достоинствами, значительно перевешивающими их некоторые недостатки. Истинной причиной Олесиной такой стойкой неприязни к Козерогам было то, что её отец тоже им являлся. И все те отрицательные качества, которые отталкивали её в нём, должны были быть присущи, на Олесин взгляд, и другим представителям этого знака. Тем более, мужчинам.
   В общем, побеседовав с бедным Сашей ещё несколько минут, Олеся приняла окончательное и бесповоротное решение, что вряд ли она когда-нибудь захочет увидеться с ним воочию...
   Вот уж действительно смех сквозь слёзы, - иначе и не назовёшь!.. Сначала она приложила все усилия для того, чтобы очаровать парня, а потом пришла к выводу, что необходимо срочно от него отделаться, поскольку ничего серьёзного у них с ним всё равно никогда не выйдет!.. Только вот бедный Саша, как и большинство людей в подобной ситуации, никак не мог уразуметь, что от него всеми силами пытаются избавиться...
   После этого он ещё несколько раз звонил, но Олеся придумывала различные и даже не всегда правдоподобные предлоги, чтобы не разговаривать с ним, в надежде на то, что он сам поймёт, что она ему, явно, не пара. Но он ещё долго не желал с этим смириться...
   На фоне этого очередного неудавшегося романа у Олеси произошла ещё одна встреча, которая её весьма и весьма разволновала. Хотя и совсем по другой причине.
   Однажды поздним вечером, когда ничто, вроде бы, не предвещало никаких неожиданных событий, к ней домой пришла Ольга. Да, да, та самая женщина, с которой Олеся некоторое время переписывалась по поводу своих стихов, посланных в газету "Очарованный странник", а потом неожиданно решила прекратить эту переписку. Она даже и сама теперь уже не помнила, почему именно она это сделала. Просто Ольга, поначалу писавшая часто и помногу, вдруг стала присылать совсем короткие и непонятные письма, перерывы между которыми растягивались на несколько месяцев. И Олеся в какой-то момент заподозрила, что эта переписка начала тяготить её, - так же, как в своё время она начала тяготить и Ирину Александровну. Олеся ещё пару месяцев понаблюдала за всем этим словно со стороны. Она изначально принципиально не желала сближаться с этой женщиной и придавать какое-то особое значение общению с ней, опасаясь очередного предательства. Но её письма становились всё короче и бессмысленнее, и при этом всё больше напоминали последние письма Ирины Александровны. И поэтому однажды Олеся решила, что особенно затягивать с этим не стоит. И на очередное письмо, пришедшее примерно спустя три месяца, - да ещё и с непонятным чужим адресом на конверте, - она попросту не стала отвечать. И ей даже и в голову тогда не могло прийти, что она когда-нибудь ещё услышит об этой своей "подруге".
   В тот вечер раздался неожиданный звонок в дверь. Самое нелепое заключалось в том, что обычно Олеся неизменно открывала её сама, несмотря на то, что к ней никогда и никто не приходил. Но в тот вечер она почему-то замешкалась и вполне разумно и справедливо рассудила, что её отец в состоянии открыть дверь сам. Должен же он, в конце концов, делать хоть что-то полезное по квартире!.. Он открыл, а через несколько секунд вернулся с удивлённым выражением на своём обычно совершенно невыразительном лице и сказал Олесе, что это пришли к ней. Не менее удивлённая, чем он сам, мысленно перебирая в голове всех тех, кто мог бы ненароком к ней заглянуть, Олеся вышла на лестничную площадку и увидела стоящую там невысокую женщину, выглядевшую, мягко говоря, несколько странно, и уж точно не похожую ни на кого из Олесиных знакомых.
   - Здравствуйте, - неуверенно пробормотала Олеся, разглядывая в полумраке, - лампочка, как всегда, не светила, - неожиданную гостью и при этом не имея ни малейшего понятия о том, кто это вообще может быть.
   Женщина несколько раз щёлкнула зажигалкой, тщетно пытаясь, видимо, разглядеть Олесино лицо. Впрочем, вряд ли ей это удалось в том почти непроницаемом мраке, который окутывал коридор. Потом она нерешительно спросила:
   - Олеся?..
   - Да, - слегка беспомощно кивнула та, снова мысленно перебирая в памяти всех тех, на кого эта женщина могла быть похожа хотя бы чисто теоретически. Но таких знакомых у неё как-то до сих пор не было.
   Больше всего Олесю смущало то, что эта женщина выглядела, мягко говоря, как алкоголичка, - какая-то грязная, неопрятная, перегаром и табаком разит за версту. Не удивительно, что даже отец, обычно совершенно бесчувственный, был до глубины души шокирован при виде такой странной знакомой своей дочери.
   - Ну, что ты меня так боишься? - оскалилась посетительница, демонстрируя таким образом отсутствие практически половины зубов во рту. Олеся внутренне даже невольно содрогнулась от ужаса. При этом гостья щёлкнула пару раз перед её физиономией зажигалкой, и Олеся вовсе не стала бы уверять, что ей это понравилось. Но она попыталась взять себя в руки, пожала плечами и спокойно проворила:
   - Я не боюсь.
   И это действительно было правдой. Бояться пока ещё было совершенно нечего. Но Олесю настораживала вся эта странная ситуация, и она просто не знала, как ей вообще следует себя вести. Она никак не могла понять, кто эта весьма подозрительная дамочка, и что ей вообще от неё понадобилось?..
   - Я просто пришла спросить, почему ты вдруг перестала писать? - произнесла женщина, никак не оставляя зажигалку в покое и, явно, даже и не догадываясь, что её собеседницу выводят из себя эти внезапные всполохи света.
   Олесю словно током ударило от неожиданного открытия. Она, наконец-то, поняла, кто стоит перед ней.
   - Ольга?.. - неуверенно пробормотала она.
   Женщина в ответ весело кивнула, подтверждая её слова.
   Олеся с неприкрытым ужасом смотрела на неё и не могла поверить в то, что это - та самая женщина, с которой она переписывалась несколько месяцев. Она представляла её себе тогда совсем не такой. Судя по письмам, эта её собеседница виделась Олесе умной, интеллигентной, образованной, - немного странноватой, правда, - но не такой. И сказать, что Олеся была сейчас шокирована, - это не сказать ничего.
   - Я просто зашла спросить, почему ты вдруг перестала писать? - немного обиженным тоном повторила гостья свою предыдущую фразу.
   Олеся, пытаясь скрыть своё полнейшее замешательство, начала что-то говорить о том, что не хочет и не может близко сходиться с людьми, поскольку не желает новых разочарований и предательств. Она напомнила Ольге, что неоднократно рассказывала ей обо всём об этом в своих письмах, поэтому и посчитала нужным, в конце концов, прекратить переписку с ней, чтобы раз и навсегда поставить точку в каких бы то ни было отношениях.
   Ольга, слушая всё это, вела себя очень странно, - по меньшей мере. Она дико вращала слегка косящими глазами с безумным выражением на лице, так не соответствующим её умным и обстоятельным письмам, и постоянно перебивала Олесю, тщетно пытаясь убедить её в том, что она, напротив, должна идти к людям, нести им себя и свои стихи, а не замыкаться в одиночестве в четырёх стенах из-за каких-то там странных соображений.
   В принципе, то, что она говорила, глупостью назвать было нельзя. Но всё это представляло собой такой резкий контраст с её бомжеватым внешним видом, что воспринимать это всерьёз тоже было невозможно.
   Выглянула удивлённая мама, встревоженная длительным и непонятным отсутствием дочери. Олеся в двух словах объяснила ей, кто такая их неожиданная гостья, и мама снова скрылась за дверью.
   Поскольку Ольга, кажется, твёрдо была намерена заняться Олесиным перевоспитанием и добиться в этом нелёгком деле быстрого и положительного эффекта, то Олеся решила раз и навсегда развеять её призрачные иллюзии и открыто высказать всё то, что она думала о себе подобных.
   - Да не собираюсь я никуда идти! - резко заявила Олеся. - Я ненавижу людей!
   - Все люди разные! - попыталась возразить в ответ на её слова Ольга. - Нужно пытаться искать среди них единомышленников, подобных тебе и способных понять тебя, и, когда ты их найдёшь...
   - Да не нужен мне никто! - почти совершенно искренне воскликнула Олеся. - И вообще, я придерживаюсь другого мнения! Я считаю, что человек человеку враг!
   И без того выпуклые глаза Ольги принялись вращаться в таком бешеном ритме, что Олеся всерьёз испугалась, как бы они не выкатились от изумления. И Ольга, не желая сдаваться, вдохновенно продолжила чтение лекции на вечную тему: человек человеку друг, товарищ и брат...
   Олеся с трудом сдержала зевок, грозящий сломать челюсть. Признаться честно, меньше всего она в данный момент была предрасположена к длительным дискуссиям на эту тему!..
   Снова выглянула мама, донельзя удивлённая тем, что Олеся со своей странной гостьей так долго стоит в коридоре, и предложила зайти в квартиру. Ольга отказалась. Как выяснилось позже, она стеснялась того, что от неё пахло перегаром. По крайней мере, именно такое объяснение она предоставила Олесе. Но ту подобные слова только привели в ещё большее негодование и возмущение по поводу того, что её гостья не соизволила хотя бы прийти на встречу трезвой. И, признаться честно, услышав отказ Ольги войти в квартиру, Олеся мысленно вздохнула с облегчением. Подсознательно она догадывалась о том, что, если бы их гостья всё-таки проявила такое желание, выпроводить её потом восвояси было бы практически невозможно.
   Тем временем, явно, даже и не подозревая об Олесиных тайных мыслях, Ольга упорно пыталась вызвать её на откровенность, расхваливая её уникальные стихи и осуждая её странные и непонятные взгляды на жизнь. Уже донельзя утомлённая этим неожиданным визитом, Олеся старалась ограничиваться короткими односложными репликами. И если Ольга, по простоте душевной, ожидала, что её собеседница сейчас начнёт изливать перед ней душу, то тут она очень сильно ошиблась.
   Некоторое время спустя Ольга спросила, есть ли у Олеси братья или сёстры?.. Вообще-то, в своё время Олеся неоднократно писала ей об этом, но похоже было на то, что Ольга давно уже всё позабыла. Олеся устало кивнула.
   - Да. У меня есть младший брат.
   - А он какой? - тут же поинтересовалась Ольга.
   Олеся в раздражении стиснула зубы. Об этом она тоже неоднократно рассказывала ей в своих письмах. И то, что её собеседница этого даже и не помнила, лишний раз свидетельствовало о том, как мало значения на самом деле придавала она переписке с Олесей, и как права была сама Олеся, прервав эту переписку. Это просто не имело, похоже, никакого смысла. И сейчас Олеся никак не могла взять в толк одного: зачем она вообще заявилась, и что и кому она пытается теперь этим доказать?.. Но она снова сумела сдержаться и только терпеливо пояснила:
   - Он совсем не такой, как я. Он нормальный ребёнок.
   - А ты, что, ненормальная? - ужаснулась Ольга и даже рот открыла от изумления.
   Олеся ответила предельно просто и, в то же время, с явным намереньем шокировать её:
   - А я, как говорит моя мама, инопланетянка!
   Ольга снова вытаращила глаза и на редкость театрально удивилась.
   - Какие ужасные вещи ты говоришь! - закачала она головой.
   Олеся равнодушно пожала плечами, не имея ни малейшего желания продолжать эту бесполезнейшую, на её взгляд, дискуссию.
   Но остановить Ольгу мог только разве что всемирный потоп. Так что пространная и, надо заметить, довольно нудная лекция о всеобщей пользе дружеских взаимоотношений между людьми возобновилась.
   Надо заметить, что к этому моменту её общество уже начало на редкость тяготить Олесю. Но избавления пока не предвиделось, так как сама Ольга, по всей видимости, отличалась неиссякаемым запасом дружелюбия, явно, подогреваемого в данный момент изрядным количеством спиртного, и уходить в ближайшее время никуда не собиралась.
   Она выглядела настолько жалкой и убогой, что Олесе сейчас казалось просто удивительным, как эта женщина умудряется ещё и стихи писать?.. Обычно люди, обладающие такой внешностью, обитают где-то на самом дне и давно уже и думать позабыли о чём-то возвышенном. Однако, не оставалось сомнений в том, что эта женщина - человек творческий, и её письма весьма наглядно это доказывали. Правда, в своё оправдание Ольга сказала, что обычно она почти не пьёт, - просто на работе была вечеринка, и она решила воспользоваться случаем, поскольку прийти трезвой она никогда не осмелилась бы.
   Неожиданно Ольга попросила принести ей кофе. Олесю до смерти испугала эта её просьба, поскольку она являлась наглядным доказательством того, что её странная гостья никуда пока не торопится. Правила приличия заставили её снова пригласить посетительницу войти в квартиру, и, к своему неописуемому ужасу, Олеся обнаружила, что она колеблется.
   - Там есть кто-нибудь на кухне? - нерешительно поинтересовалась она, похоже, собираясь принять Олесино весьма опрометчивое предложение, сделанное, разумеется, только лишь из вежливости. Олеся точно знала, что на кухне сейчас никого нет, поскольку вся семья смотрела в комнате какой-то фильм. Но, - прости её, Господи!.. - она взяла грех на душу и сказала, что мама там готовит ужин. И тут же добавила, что вынести кофе на лестничную площадку ей попросту не позволят. Наверное, это было не слишком порядочно с её стороны, но она просто не знала, что ей ещё делать, и как поаккуратнее отправить незваную гостью восвояси.
   Избавление пришло неожиданно, когда Олеся уже чуть не плакала от отчаянья. Заподозрившая, наконец, неладное мама выглянула в третий раз, и, словно в подтверждение Олесиной предыдущей версии, сказала, что пора ужинать. На самом деле они давно уже поели. Но Ольга, поняв намёк, засобиралась, наконец-то, домой.
   Напоследок она сообщила, что планирует переезжать в Москву, поскольку её муж-бизнесмен купил там квартиру, и пообещала написать Олесе оттуда. Но это её обещание было способно, скорее, напугать её, нежели обрадовать. И Олеся, вопреки всем правилам приличия, поспешно замотала головой и заявила, что не станет ей отвечать.
   Больше Ольгу она никогда не видела и всегда очень сожалела о той их единственной встрече, искренне полагая, что она разом перечеркнула все те светлые воспоминания, которые ещё оставались у неё об этой женщине.
   Многие годы спустя, вспоминая об этой странной встрече, Олеся приходила в ужас от того, какой жуткой максималисткой она была в свои семнадцать лет. Она судила о человеке по случайному неосторожному слову, по внешнему виду, по одежде и манере держаться, и угодить ей, как она поняла уже гораздо позже, было совершенно невозможно. Так стоило ли на самом деле удивляться тому, что у неё никогда не было друзей?.. Олеся всегда полагала, что у неё слишком высокие требования к другим людям, и поэтому никто не может соответствовать им. На самом же деле, как она поняла уже много лет спустя, это было не совсем так. Настоящая причина её одиночества была даже не в чересчур завышенных требованиях к окружающим, а, как это ни банально, в том, что она сама считала себя намного выше их всех, вместе взятых. Не известно, от рождения ли досталась ей эта не слишком приятная черта, или же всё это явилось следствием её не совсем удачного самовоспитания, но эта особенность её не слишком приятного характера причинила ей немало вреда в жизни. И, спустя много лет, Олеся искренне сожалела о том, что не сумела вовремя распознать в себе эту не совсем обоснованную манию величия и подавить её.
   И, повзрослев, она была уверена, что, если бы не это её высокомерие и полнейшая нетерпимость к недостаткам окружающих её людей, почему-то всегда поощряемая в ней мамой, всё в её жизни могло бы сложиться совсем иначе. Но, что делать, - тогда она была именно такой, и даже запоздалое осознание своих собственных недостатков не могло исправить их печальных последствий. И изменить хоть что-либо было попросту невозможно. Ни тогда, ни десять лет спустя.
  

Глава 14. Очередное крушение надежд.

   В один из этих ненастных осенних дней Олеся побывала на концерте Андрея Державина. Признаться честно, она не слишком интересовалась современной музыкой и совершенно не разбиралась в ней, но этот певец нравился ей уже давно, - причём, и внешностью, и голосом, и манерой исполнения. И поэтому, узнав о том, что он приезжает на гастроли в их город, она, естественно, захотела попасть на его концерт. А заодно, по своему обыкновению, сумела убедить свою соседку по парте Юлю Исакову в том, что она тоже просто мечтает составить ей в этом компанию.
   Сказать, что ей понравилось, - это вообще не сказать ничего. Олеся была просто в немом восторге. Она боялась хоть на мгновение отвести глаза от сцены, чтобы, не дай Бог, ничего не упустить. Это было просто какое-то сумасшествие. До сих пор только один человек в этом безумном мире вызывал у неё такие воистину убийственные чувства, - это Александр Невзоров. И там, на концерте Андрея Державина, Олеся на миг испытала нечто подобное. И даже сама испугалась силы этих своих внезапно нахлынувших ощущений.
   Девчонки под любым предлогом старались задержаться на сцене. А Олеся сидела и с трудом сдерживала слёзы. Хорошо ещё, что в темноте их было попросту не видно. Олеся завидовала этим девчонкам и больше всего на свете мечтала оказаться на их месте. Но, увы, автографа на память и поцелуя в щёчку, после которого следует год не умываться, ей было бы попросту мало. И она решила, что пусть уж лучше не будет совсем ничего.
   Правда, вернувшись домой, Олеся забралась в ванную, включила посильнее воду, чтобы ничего не было слышно, и безудержно разрыдалась.
   Она плакала и плакала, не в силах остановиться, оплакивая свои бесполезные глупые мечты и бессмысленные надежды, которым никогда не суждено сбыться. И она даже самой себе боялась до конца признаться в том, насколько сильно понравился ей этот человек.
   И дело было даже не в том, что он был просто безумно красив. Хотя, впервые увидев его воочию, Олеся осознала это необычайно остро. Её восхитило в нём буквально всё. И, в первую очередь, то, как он держался на сцене. Ей показалось, что это просто что-то неземное. В Андрее Державине Олесе привиделось нечто неуловимое, даже немного странное, что делало его, вроде как, не похожим на других людей. У неё даже возникло такое ощущение, будто она уже давно и очень хорошо знает этого человека, словно ей понятны все его мысли и известны его желания. И теперь только она одна во всём мире сможет сделать его счастливым...
   В принципе, это можно было бы назвать форменным помешательством, - таким же, как и в случае с Александром Невзоровым. Разница была лишь в том, что на этот раз Олеся была гораздо взрослее и умнее. И теперь она прекрасно отдавала себе отчёт в том, что никакие её мечты никогда не сбудутся, и сумела вовремя взять себя в руки.
   И всё же нельзя было не признать, как неимоверно тонка грань между любовью к певцу и любовью к человеку! Ей ли было этого не знать!.. Да Олеся уже давно могла бы диссертацию защитить на эту тему и вполне разумно полагала, что в её возрасте пора бы уже остепениться и научиться не переходить через эту весьма и весьма призрачную границу.
   Правда, в её возрасте, надо заметить, кумиры вообще давно уже были не нужны. В семнадцать лет уже пора было начинать подумывать о замужестве, и ни один заморский расчудесный принц не может сравниться с реальным мужчиной, которого любишь...
   Да, что греха таить, Андрей Державин был как раз тем самым человеком, которого Олеся могла бы полюбить, если бы судьбе было угодно столкнуть их вместе. Но при этом она искренне надеялась, что у неё хватит разума не наступать на одни и те же грабли во второй раз. Однажды она уже обожглась, и ей вовсе не хотелось бы вновь пережить нечто подобное. А кроме того, Невзорова она, по крайней мере, хоть немного знала, - или, точнее, ей просто хотелось так думать. Но Державина она знать не могла. И Олеся старалась думать только о том, что она имеет полное право любить Державина просто как певца; может восхищаться им, может даже видеть в нём при этом безумно интересного мужчину, - но она ни в коем случае не должна мечтать ни о чём большем.
   Она просто не имела на это никаких прав.

* * *

   В один прекрасный день, устав, видимо, ждать Олесиного звонка, Ира Ваганова позвонила ей сама. И опять получилось не совсем удачно. Обычно Олеся сама брала трубку. Но в тот день она подумала, что ей опять звонит этот ненормальный Саша, который никак не желал оставить её в покое, и велела отцу сказать, что она уже спит, несмотря на то, что времени было ещё всего часов девять, - не больше. Она услышала из соседней комнаты, как отец сказал:
   - Алло!.. - А потом добавил. - Она уже спит.
   Но он произнёс это как-то неуверенно, и это не могло не заинтересовать Олесю, поскольку было совершенно не похоже на его обычную манеру говорить. Слегка заволновавшись, она крикнула:
   - Кто это?
   Отец повторил вслух слова, видимо, сказанные ему далёким собеседником:
   - Это из газеты... Подождите, может быть, она проснётся!.. - сообразил он.
   Олеся тут же мигом поняла, что к чему, и выхватила у него трубку с криком:
   - Проснётся, проснётся!..
   Ира Ваганова, - а это, естественно, была она, - извинилась за то, что разбудила её, сказав, что она никак не думала, что кто-то уже может спать в такую рань. Олеся тут же заверила её, то отец просто ошибся, и на самом деле она ещё не ложилась. После подобного многообещающего вступления Олеся затаила дыхание, ожидая дальнейших Ириных слов, как самого страшного приговора.
   Но, вопреки всем её опасениям и тревогам, Ваганова сказала ей, что всё в порядке, и все три её статьи будут напечатаны с небольшими исправлениями. Услышав это, Олеся смогла, наконец-то, перевести дыхание. А потом Ира предложила ей снова встретиться, потому что у неё, якобы, было для Олеси новое задание. Это не могло не вдохновить её и не придать ей ощущения собственной значимости.
   Они договорились, что Олеся приедет в редакцию к Ире на следующий день часам к трём. Олеся была полна энтузиазма и желания работать.
   В техникуме назавтра их отпустили немного пораньше, и Олеся приехала примерно без четверти три. Дверь в Ирин кабинет была закрыта. Олеся скромно встала рядом, ожидая хозяйку. В соседнем с Ириным кабинете жизнь била ключом. Оттуда доносились громкие голоса; постоянно кто-то выбегал, потом заходил обратно. Признаться честно, у Олеси промелькнула было мимолётная мысль о том, что можно было бы тоже заглянуть туда, чтобы не торчать здесь в полном одиночестве. Но на самом деле ей этого попросту не хотелось. Ей было гораздо легче подождать Иру здесь, за дверью, чем пытаться примазаться к компании чужих незнакомых ей людей. И Олеся, в который уже раз, осознала с грустью, что своей она здесь всё равно никогда не станет...
   Может быть, это нелепо, но, бывая в редакции, - как, впрочем, и в любом другом месте, - Олеся, в первую очередь, всегда надеялась, что вот сейчас распахнётся дверь какого-нибудь кабинета, оттуда выпорхнет прекрасный сказочный принц, и она тут же потеряет голову от осознания нахлынувшего счастья. Но, увы, - все её мечты так пока и оставались несбыточными мечтами. Мужчины, которых она видела вокруг себя, были похожи на кого угодно, но только вот не на сказочных принцев. Нет, она не могла бы, пожалуй, сказать о них ничего плохого. Возможно, они были умны, честны, благородны и порядочны, но в них не было чего-то такого, что казалось Олесе тогда просто жизненно необходимым. И они не могли вызвать у неё даже мимолётного интереса.
   Ира Ваганова появилась ровно в три. И её первые слова были словами упрёка и раздражения. Она неимоверно удивилась тому, что Олеся ждёт её здесь, как бедный родственник, вместо того, чтобы хотя бы зайти в соседний кабинет.
   Олеся сникла и растерялась, не зная, какие найти слова, чтобы объяснить Ире смысл происшедшего. Как признаться, что она попросту не нуждается в обществе других людей?.. Олеся была уверена, - и не без оснований, - что Ира этого попросту не поймёт...
   Её статьи, о которых Ира по телефону отзывалась довольно хорошо и даже похвально, при встрече она буквально раскритиковала вдрызг. Олеся сидела на стуле, втянув голову в плечи, ни жива, ни мертва, с ужасом глядя на журналистку и изо всех сил пытаясь не разреветься. Закончив свою обвинительную речь, Ира, похоже, наконец, заметила, в каком состоянии находится её собеседница, потому что спросила:
   - Я надеюсь, ты не обижаешься на меня за то, что я говорю с тобой так откровенно?
   Этими своими словами она до боли напомнила Олесе её собственную маму.
   Олеся с деланным равнодушием пожала плечами и с трудом выдавила из себя ответ:
   - Да нет, скорее, я чувствую себя полнейшей идиоткой, с которой нянчатся из жалости!
   И это действительно было правдой. Пожалуй, ещё никогда в своей жизни Олеся не чувствовала такой неуверенности в себе и в своих силах, как в тот момент. Увы, но, наверное, именно тогда она вдруг впервые и до конца осознала, что серьёзно ошиблась в выборе будущей профессии. Она, к сожалению, была совсем не такой, какой следовало быть удачливой журналистке. И у неё напрочь отсутствовали все те качества, которые были необходимы для того, чтобы добиться успеха в этой, надо заметить, весьма нелёгкой профессии.
   Писать для себя и писать статьи для газеты - два совершенно разных занятия, и между ними - пропасть, которую не каждому дано преодолеть. Олеся смотрела на Иру и с ужасом думала о том, долго ли она сможет выдержать на этот раз?.. Она уже почти молилась, чтобы удержаться, не бросить всё и не забиться обратно в свою нору. Потому что другого шанса выбиться в люди, подняться хотя бы на пару ступенек по общественной лестнице и хоть чего-то добиться в этой жизни она просто не видела. А по рабочим окраинам принцы на белых конях не разъезжают...
   В этот самый момент в кабинет вошёл какой-то тип. Олеся заметила его ещё раньше, пока ждала Иру в коридоре, и тогда ещё просто с ужасом подумала о том, как можно жить с такой уродливой внешностью?.. Но, что делать, - как говорится, с лица не воду пить... Так вот, этот тип вошёл в кабинет и о чём-то спросил Иру. Она ответила на его вопрос. Разговор как-то незаметно перешёл на недавний концерт. И вдруг этот тип со знанием дела заявил:
   - Этот Державин - идиот!
   Олеся напряглась от неожиданности. На её взгляд, Андрей Державин вовсе не производил впечатления идиота. Он держался на сцене так легко и просто, с каким-то неповторимым мальчишеским изяществом, а его голос звучал так мягко и нежно, что мог бы приворожить кого угодно. Никаких плохих или отрицательных эмоций он был вызвать просто не в силах. И вдруг - эта убийственная фраза, от которой Олеся просто лишилась дара речи.
   - Почему? - в свою очередь удивилась Ира этой неожиданной реплике своего коллеги. - Вроде, ничего!..
   Олеся знала, что в тот день Ира брала у Державина интервью.
   - Идиот!.. - уверенно и совершенно безапелляционно заявил "красавчик". - У него такая внешность!..
   И он весьма выразительно поморщился.
   Позже, вспоминая об этом разговоре, Олеся не могла понять только одного: почему тогда у неё даже и мысли не возникло ему возразить?.. Нет, она не побоялась и не постеснялась, - у неё просто действительно даже не возникло такой мысли. Она просто выслушала всё это, возмутилась про себя в душе и проглотила. И только уже потом, дома, спустя много часов, она вдруг подумала о том, что необходимо было вмешаться в их разговор и высказать свою точку зрения. Но в тот момент, как это ни странно, это даже не пришло ей в голову.
   Возможно, это просто сработал старый защитный условный рефлекс, который выработался у неё ещё со времён незабвенного Невзорова. Тогда Олесе просто нечего было возразить людям, говорившим о нём разные пакости и уверявшим, что он плохой. Но в те времена у неё не было никаких реальных доказательств, кроме своих собственных чувств и ощущений, которые никто, разумеется, не воспринял бы всерьёз.
   Хотя, если рассуждать здраво и разумно, а что она могла возразить сейчас этому "красавчику"? Попытаться убедить его в том, что уж чем-чем, а внешностью-то Державина Господь Бог, явно, не обидел?.. Или посоветовать ему на досуге посмотреться в зеркало?.. К сожалению, это на тот момент вряд ли привело бы к чему-то путному, кроме ругани и взаимных оскорблений... Так что, возможно, Олесино молчание сыграло сейчас ей даже на руку...
   Когда этот тип, спустя несколько минут, наконец, ушёл, Ира объяснила Олесе, для чего она попросила её приехать в редакцию именно в этот день. Оказывается, она решила дать ей задание. К ним в редакцию "Золотого кольца" пришло письмо от девчонки, мечтающей стать манекенщицей и спрашивающей, как этого можно достичь?.. И Ира велела Олесе выяснить, есть ли в их городе какие-либо курсы, на которых готовят манекенщиц? И, если есть, узнать, как на них попасть?..
   Олесю, признаться честно, такое задание привело в состояние лёгкого ступора. Легко сказать, - выяснить, как можно стать манекенщицей!.. Это сейчас подобные курсы, - и вполне легальные, и полуподпольные, - существуют на каждом шагу, а тогда, в том далёком 1994 году, девчонки и сами-то о манекенщицах слышали разве что только краем уха, и уж, тем более, не представляли, что могут быть какие-то специальные курсы по их подготовке.
   Объяснив Олесе её задачу, Ира очень внимательно посмотрела на неё и спросила:
   - Ну, как, справишься?..
   На самом деле Олеся была сейчас в полнейшем замешательстве. Но она изо всех сил постаралась скрыть это и осторожно ответила:
   - Постараюсь, если вы мне немного подскажете, с чего начать!
   - Ну, а что тут подсказывать?.. - недовольно отмахнулась от её слов Ира. - Сходи в наш Дом Моды, поговори, порасспрашивай у себя в техникуме, в конце концов, - может быть, там кто-то что-то знает!..
   Слов нет, хороший совет!.. А самое главное, вполне доступный для такого закомплексованного и, в принципе, довольно зачуханного подростка, каким, что греха таить, на самом деле была тогда Олеся. Но она всё-таки первым делом честно узнала телефон Дома Моды, позвонила туда и выяснила, что ничего похожего на курсы манекенщиц в их городе пока попросту нет. Разве что в Москве можно отыскать нечто подобное. Правда, в самом Доме Моды, при экспериментальном цехе, существует группа девушек, которые демонстрируют новые модели перед Художественным Советом, прежде чем запускать их в массовое производство. Но это было, разумеется, не совсем то, что нужно.
   Не удержавшись, находясь в состоянии полнейшего отчаянья из-за невозможности выполнить первое же поручение Иры, которому та, по всей видимости, придавала огромное значение, Олеся всё-таки рассказала обо всём маме. Та, естественно, сразу же подключила к поискам всех своих знакомых, - а их у неё было немало. Но даже никому из них так и не удалось ничего узнать.
   Не представляя, что ещё можно сделать, Олеся позвонила Ире и рассказала ей всё, как есть. Но журналистка была не слишком довольна её успехами и не стала скрывать от неё этого. Она заявила, что собранных сведений, разумеется, недостаточно, и велела продолжить расследование и выяснить, в каких ближайших к Ярославлю городах существуют подобные курсы. Для этого она велела Олесе лично встретится с директором Дома Моды, а также с самими девушками из этой группы, и всё как следует у них разузнать.
   Олеся, стараясь держать себя в руках, попыталась ещё раз объяснить ей:
   - Я уже разговаривала по телефону с директором! Больше она ничего сказать не может!
   Иру, похоже, не на шутку рассердило это непонятное для неё Олесино упрямство, и она в ответ безапелляционно заявила ей, что она всё равно должна встретиться с директором лично, а также каким-либо способом, - всё равно, каким, - выяснить-таки адреса школ манекенщиц, находящихся в других городах.
   Олесю это уже разозлило не на шутку. И она довольно резко спросила:
   - Каким же образом я могу это сделать?
   - Подумай сама! - заявила ей Ира. - Поспрашивай у знакомых, побегай по городу, одним словом!
   У Олеси хватило сил ещё раз терпеливо повторить, что ни её знакомые, ни даже учителя в техникуме ничего не знают, а куда и к кому ещё можно обратиться, - этого не знала уже она сама.
   В ответ на её слова опытный журналист Ирина Ваганова совершенно спокойно заявила:
   - Имей в виду, журналист - это не тот, кто умеет писать, а тот, кто умеет добывать материал!
   Олесю обуревали самые что ни на есть противоречивые чувства. Ей одновременно хотелось и плакать, и смеяться, и плюнуть на всё это, и, что самое главное, просто швырнуть трубку на рычаг. От последнего её пока удерживало лишь то, что она не хотела опять сдаваться так быстро. Олеся сжала кулаки, мысленно сосчитала до десяти и обратно, чтобы успокоиться, осторожно перевела дыхание и снова спросила:
   - Каким, конкретно, образом нужно добывать эти сведения?
   Чёрт возьми, ведь если бы она сама прекрасно знала это, то уж она, наверное, никогда не обратилась бы за помощью к другому человеку! Смысл был именно в том, что на данном этапе она совершенно не представляла, с чего начать.
   - Подумай сама! - довольно резко обронила в ответ на её слова Ваганова. - Если я буду объяснять тебе, куда обратиться, мне легче будет узнать всё самой!
   Да, чёрт возьми, конечно же, легче, - промелькнуло у Олеси в голове, - когда у тебя есть опыт, связи, телефон под рукой, с которого можно звонить в другие города, чего уж тут не узнать какую-то ерунду?.. А когда ничего этого нет, - что же делать в таком случае?
   Видимо, воцарившееся в трубке молчание показалось тягостным даже самой Вагановой. Потому что некоторое время спустя она всё-таки соизволила смилостивиться над своей собеседницей.
   - Хорошо, я тебе немного подскажу, с чего начать! - уже более дружелюбным тоном проговорила она. - Сейчас появилось много различных салонов. Походи по ним, поспрашивай, что к чему!.. В конце недели позвонишь и расскажешь о результатах! И, если уж совсем ничего не узнаешь, я подскажу тебе, куда ещё следует обратиться!
   На этом они и распрощались, обе, явно, очень недовольные друг другом. По крайней мере, уж Олеся-то точно. Она чувствовала себя обманутой. В который уже раз. Ведь в своём письме, посланном Вагановой, она честно объяснила, какие у неё проблемы. Она просила, чтобы её научили, а не отправили восвояси набираться опыта своими силами. Но, - увы!.. - лишние проблемы никому не нужны! Ни в жизни, ни на работе.
   Но эту банальную истину Олеся усвоит ещё не скоро.

* * *

   Вот так и закончилась в очередной раз её грандиозная карьера.
   На следующий день Олеся съездила в редакцию. Вагановой она там, правда, не застала, но это, наверное, было и к лучшему. Она просто оставила ей на столе письмо той девчонки, написав на нём карандашом: "Сожалею, что не оправдала Ваших надежд". Коротко и ясно. Для самой Олеси. Но для Вагановой, как она подозревала, всё это будет более, чем туманно.
   Олеся была искренне уверена в том, что этот визит в редакцию газеты "Золотое кольцо" окажется для неё последним. Но при этом невозможно было отрицать, что она опять совершила абсолютно бессмысленный поступок. Она даже и самой-то себе не смогла бы толком разъяснить, почему и зачем она так поступила. Олеся была на все сто процентов уверена в том, что Ваганова непременно позвонит ей и задаст все те же самые вопросы, в которых она и сама не в силах была разобраться. И всё же, если попробовать это сделать...
   Возможно, следовало начать с самого начала. Ира Ваганова ответила на её письмо, на что Олеся, на самом деле, не смела даже и надеяться. Естественно, Олеся почувствовала просто неземную благодарность по отношению к человеку, изъявившему желание прийти к ней на помощь. И она готова была, в буквальном смысле слова, на всё, лишь бы только не разочаровать этого человека. Да, наверное, всё дело было именно в этом. Помимо всех многочисленных недостатков, у Олеси было просто гипертрофированное чувство долга и ответственности. И, поскольку, вопреки всем её сомнениям, Ира всё-таки ей ответила, Олеся посчитала себя обязанной сразу же оправдать все те надежды, которые она на неё, очевидно, возлагала. А ей это никак не удавалось.
   Когда Ира вдрызг раскритиковала все три принесённые ей статьи, Олеся почувствовала себя круглой идиоткой именно из-за того, что она считала себя обязанной с первого же раза написать так, чтобы все ахнули. Но, поскольку, к сожалению, ей это так и не удалось, за каждым словом Иры ей чудился безмолвный упрёк: вот, мол, я на тебя так рассчитывала, а ты не оправдала моих надежд!..
   Короче говоря, если бы Олеся просто принесла свою статью чужому совершенно не знакомому ей человеку, который ровным счётом ничего бы для неё не значил, и которому она ничем не была бы обязана, - как в своё время в редакции "Юности", - ей было бы намного легче, если можно так выразиться, отстаивать свои позиции. Но сейчас она чувствовала себя просто безмерно виноватой перед поверившей в неё Ирой. И это ощущение буквально сводило её с ума.
   Реально глядя на вещи, даже сама Олеся прекрасно осознавала, что у неё далеко не всё так в порядке, как она изо всех сил пыталась это изобразить. Она порой даже всерьёз задумывалась о том, что ей не помешала бы помощь хорошего психиатра или хотя бы психолога. Но пока она ещё пыталась справиться со всеми своими проблемами собственными силами.
   Когда Ира Ваганова пригласила её к себе и дала ей это задание, для неё весь мир перекрасился в розовый цвет. Она была полна сил и желания ухватиться за эту работу. Но стоило ей только споткнуться на первой же ступеньке, как весь её пыл мгновенно улетучился, и ей всё стало в тягость. И она решилась, - уже не в первый раз, кстати, - на такой шаг, который, она заранее это знала, всё перечеркнёт и разом поставит на всём жирный крест. Причём, Олеся сделала это не просто так, с бухты-барахты, а вполне осознанно, реально оценивая последствия и прекрасно понимая, что назад пути уже не будет. И всё-таки она сделала это...
   Но, увы, - на этом сюрпризы этого наполненного весьма печальными событиями дня ещё не закончились. Стоило только Олесе вернуться домой из редакции, как выяснилось, что там её поджидает ещё одно крайне неприятное событие.
   Дело было в том, что как раз накануне маме позвонили на работу по поводу дяди Серёжи, бабушкиного брата. Сказали, что он уже три недели не выходит на работу, - вероятнее всего, пьёт. И по этой причине его, по всей видимости, в ближайшее время уволят. Мама объяснила, что давно уже не поддерживает со своим дядей никаких отношений, и дала бабушкин домашний телефон, чтобы сослуживцы Сергея позвонили прямо ей и обо всём рассказали.
   Но на этом дело, к сожалению, ещё не закончилось. На следующий день бабушка сама пришла к ней на работу. Она была в полном трансе, рыдала чуть ли не в голос, рассказывая, что после звонка с работы Серёжи была у него дома и видела его. Все эти три недели он, как и подозревали его сослуживцы, пил, не просыхая. Когда бедная бабушка увидела его, то попросту не узнала. Он был совсем уже еле живой, на человека не похожий, все зубы выбиты... Потребовалось какое-то время на то, чтобы он осознал, что перед ним стоит его родная сестра...
   Слегка пооклемавшись, правда, он пообещал ей, что перестанет пить и завтра же выйдет на работу. И бабушка, успокоенная его словами, вернулась домой...
   А вечером дядя Серёжа снова зачем-то вышел на улицу и встретил там какую-то знакомую со своей работы, у которой хватило ума сказать ему, что его увольняют за прогулы. И что это, якобы, дело уже решённое. Тогда Серёжа вернулся домой и попытался повеситься на лестничной площадке. К счастью, верёвка оборвалась; его откачали и вызвали скорую. Он очнулся, но, вроде как, тронулся: никого вокруг себя не узнаёт, ничего не понимает. В общем, допился-таки, похоже, до белой горячки...
   И бабушка, узнав об этом, пришла просить маму, чтобы та помогла устроить его в больницу, поскольку у неё есть такая возможность. И мама, естественно, из большой любви к своим родственникам, всё это сразу же и провернула...
   Ну, а о том, что произошло позже, Олеся вообще предпочла бы не знать. Из сдержанных маминых объяснений она уловила лишь то, что бабушка рыдала навзрыд на всё заводоуправление и просила прощения за то, что совершила несколько месяцев назад...
   В общем, нужно ли добавлять к этому, что они тут же помирились?..
   Олеся старалась не осуждать свою маму, но так паршиво на душе, как в тот день, у неё давно уже не было. Мама рассказывала, что бабушка, с рыданиями вперемешку, говорила, что ей без них и жизнь не в жизнь, и счастья нет, и Бог постоянно её за всё наказывает... Да, теперь, спустя четыре месяца, легко было говорить о том, как хочется повернуть время вспять и всё исправить. Но Олеся была просто не в силах поверить её крокодильим слезам. И ей самой она тоже не желала больше верить. Это было бы просто немыслимо.
   Олеся никогда не умела прощать. Да она и не хотела прощать свою бабушку, если уж на то пошло. Олеся искренне полагала, что она не Иисус Христос, - она всего лишь человек, - может быть, плохой человек, который не умеет забывать и прощать, и для которого ненавидеть так же естественно, как и дышать.
   Какими бы трудными ни были эти четыре месяца, в течение этого времени Олеся была по-настоящему счастлива. Впервые в жизни ей не приходилось лицемерить, улыбаться родственникам, когда совсем невесело, и вообще делать вид, будто она до безумия рада их до смешного редким визитам, не сулившим ей ничего хорошего. За это время ей исполнилось семнадцать, и это был первый день рождения, когда у неё было хорошее настроение, - впервые, наверное, за всю её недолгую пока ещё жизнь. Потому что она была избавлена от нежданных и нежеланных гостей, которые до этого всегда считали своим долгом всей толпой почтить её своим присутствием...
   Теперь же всё возвращалось на круги своя. И, как это ни смешно, но всё вышло именно так, как сама Олеся, обладающая, видимо, некоторым даром предвидения, всегда предсказывала. Случилась беда, и бедные родственники, - то есть, они, - вдруг оказались очень даже нужны и необходимы. И не важно, что до этого несколько месяцев никто даже и не вспоминал об их существовании...
   Олеся с трудом сдерживалась, чтобы попросту не разреветься в голос, потому что прекрасно понимала, что теперь всё будет даже ещё хуже, чем раньше. Мама совершенно недвусмысленно дала ей понять, что она должна хорошо обращаться с бабушкой. Для Олеси эти её слова были, как соль на рану. А мама не останавливалась...
   - Ведь ты же не хочешь сделать мне больно? - строгим голосом вопрошала она. - А если ты будешь обижать мою мать, то ты, в первую очередь, причинишь боль мне!
   Приехали, называется!.. На протяжении нескольких месяцев они склоняли бедную бабушку по всем падежам, - и тон этому, что самое интересное, неизменно задавала именно мама. А теперь они должны были сделать резкий поворот на сто восемьдесят градусов, - независимо от того, нравится им это или же нет...
   Олесе просто хотелось выть в голос от тоски и безысходности. Она никак не могла уразуметь, неужели же мама не понимает, что, таким образом, произнося подобные слова, она попросту играет на чувствах своей дочери? Или же, что ещё более ужасно, неужели она делала это сознательно?..
   В такие моменты Олесе, как никогда, хотелось уехать куда-нибудь подальше. Да, дома ей, вроде бы, была предоставлена полная свобода и самостоятельность в действиях, но при этом на деле она полностью была лишена права хоть что-то чувствовать и поступать по-своему. Стоило только Олесиным эмоциям превысить некий допустимый минимум, как тут же оказывалось, что она делает больно маме, обижает её, треплет ей нервы, - в общем, чуть ли не погибели её желает. И так было всегда, насколько она себя помнила. А теперь, - Олеся это чувствовала, - станет ещё хуже...
   Нет, естественно, она знала, что не станет ни грубить, ни хамить бабушке, - это было бы попросту не в её стиле. Но ведь смысл маминых слов заключался в том, что Олеся должна хорошо относиться к бабушке, то есть, она обязана была сделать вид, будто ничего не произошло, и она по-прежнему любящая и преданная внучка... А Олесю при одной только мысли о том, что придётся снова видеться с ней, бросало в дрожь. И она вовсе не была уверена, что сможет заставить себя хотя бы заговорить в её присутствии. Олеся совершенно искренне полагала, что при виде неё у неё перед глазами всегда будет вставать Дина...
   Странно, - считается, что время лечит, но Олеся, в который уже раз, убеждалась в том, что это всего лишь слова. Время проходит, а боль остаётся. Она не утихает. Да, она стала не такой острой, как раньше, но она как бы обволакивает, опутывает сердце цепями. Она стала ноющей, словно какая-то тяжесть давит сверху и не даёт разогнуться и вдохнуть полной грудью...
   Да, прошло уже почти четыре месяца с того страшного дня, а Олесе до сих пор трудно было сдержать слёзы, когда она вспоминала о Дине. И до сих пор она была не в силах до конца осознать всю реальность происшедшего. Ей всё время казалось, что это не навсегда, что настанет момент, когда она снова сможет погладить её, обнять... Она всё ещё помнила, как мама тогда, рыдая взахлёб, говорила сквозь слёзы: "Мы просто не знали, как это будет трудно! Мы не знали, какое место она занимала в нашем сердце!" Увы, это было не совсем так. Может быть, мама действительно что-то недопонимала до конца, но вот Олеся всё знала с самого начала. И тогда, в тот день, вместе с Диной умерло что-то внутри неё самой. Веру в дружбу между людьми она давно уже потеряла. В тот день, вместе с Диной, умерла её наивная вера в то, что собака может быть другом. И именно от этого, наверное, она и не могла оправиться до сих пор.
   Как она мечтала о собаке в своё время! Смешно, но Олеся до сих пор помнила все свои чувства так, словно это было вчера, хотя с тех пор прошло уже более пяти лет, и в её жизни за это время были другие радости и потери. Но Олеся всё ещё помнила тот день, когда они принесли Динку домой, и верила, что это был один из самых счастливых дней в её жизни. Она смотрела на этот крошечный мохнатый комочек, перекатывающийся по квартире, и мечтала о том, как он вырастет и станет самым близким для неё существом. Не получилось. Чья тут была вина? Олесе казалось, что не её. Она отдала Дине всё, что только можно было отдать собаке, и даже больше. Она вложила в неё всю свою душу, всё своё сердце, а что получила взамен?.. Сейчас, без Дины, её жизнь стала гораздо спокойнее. Но ей по-прежнему было безумно тяжело...
   В тот день, когда всё это случилось, Олеся осознала одну страшную истину: Бога нет. До этого у неё была ещё какая-то надежда, - не вера, нет, а именно надежда, - на то, что там, наверху, есть некая сила, которая видит нас и руководит всеми нашими поступками. Но в тот ужасный день она поняла, что Бог, если бы он, конечно, был, никогда не позволил бы случиться такому.
   Именно в тот день Олесе показалось, что все муки ада, - если он, конечно же, существует, - ничто по сравнению с тем, что ей уже пришлось пережить. Сейчас, спустя месяцы, когда боль стала уже не такой острой, а чувства постепенно словно изглаживались из памяти, Олеся, естественно, воспринимала всё это уже совсем не так. Иногда у неё даже возникало желание помолиться. Но пока оно исчезало как-то слишком быстро. Молиться нужно в том случае, если хотя бы немного веришь в то, что твои молитвы будут хоть кем-то услышаны. А она в это уже не верила.
   Олеся в своей жизни не так уж часто о чём-то просила Бога, но он ни разу ещё не помог ей. Он просто отвернулся от неё. И поэтому она в него больше не верила.
   А самое тяжёлое в её ситуации было то, что ей не с кем было даже поделиться этими своими мыслями, рассказать, как ей плохо и трудно. Никто в целом мире не знал, как ей больно. И, судя по всему, уже никогда не узнает.
   В один из этих грустных осенних дней на вечерней прогулке на Тишку набросилась большая собака. Они крепко сцепились. Мама оглушительно завизжала на всю улицу, а Олеся, не раздумывая ни секунды, бросилась к ним и растащила их в разные стороны. Тишка очень долго и возмущённо лаял вслед своему обидчику, словно плакал, как ребёнок. Олесе едва удалось его успокоить. А когда они пришли домой, Олеся поняла, в чём дело. Эта псина серьёзно поранила ему бровь. Весь глаз был залит кровью, а они в темноте этого сразу и не заметили. Сам глаз, к счастью, кажется, повреждён не был, но вокруг него всё опухло и выглядело просто ужасно.
   В тот день Олеся впервые обнаружила, что ужасно боится крови. Она держала Тишку на руках, пытаясь оказать ему хоть какую-то первую помощь, и чувствовала, как внутри у неё всё сжимается, немеет, и хочется плакать. Было такое впечатление, что ещё немного, и она попросту грохнется в обморок. Остаться в сознании ей удавалось только при помощи колоссального усилия воли. А вот избавиться от жуткого комка в горле никак не получалось...
   Тишка, - он как больной ребёнок, - ласкался, смотрел обиженно, словно просил о помощи. Боже мой, при одной только мысли о том, то эта дрянь могла повредить ему глаз, Олеся теряла последние крохи самообладания. И тогда она поняла, что всё-таки любит его по-своему. Конечно, это были уже совсем другие чувства, - не такие, какие она испытывала в своё время к Дине, - но всё-таки это тоже была любовь. Это маленькое существо, с благодарностью вытянувшееся у неё на коленях, рано или поздно, наверное, должно было помочь ей окончательно прийти в себя. Но вот только случится это ещё не скоро...
  
  
   Продолжение следует...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   93
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"