Дмитрий Владимирович Бушуев
Блуждающие звезды

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сборник стихов


 Все права защищены. (с)2000 - Дмитрий Бушуев. Текст.
 Ни одна часть данной публикации не модет быть ипользована без разрешения автора, за исключением случаев краткого цитирования в критических статьях и обзорах.
 Стихи из опубликованных сборников "Четвертая эскадрилия" и "осень в Берлине"
 
 
  ПОСЛАНИЕ
 
 Памяти Яна
 ...и вот передо мной картина мира,
 точнее карта восемнадцатого века
 - лес, полный ягод и морозных звёзд.
 
 А далее - ландшафты и широты,
 что существуют только в сновиденьях,
 где люди на небесных тихоходах
 спектральные просторы бороздят.
 
 И у меня был тихоход небесный,-
 классической механики игрушка:
 трещётки, паруса и шестерёнки,
 пропеллер ржавый, паровой котёл
 
 - всё сделано в Шотландии на славу
 - припаяно, проклёпано на вечность,
 и дерево обито чёрной кожей,
 и над кормой решетчатый фонарь!
 
 ...со скрипом поверну штурвал тяжёлый,
 в руке - путеводительная книга,
 как будто манускрипт, но не старинный,
 изложенный как тайное письмо:
 
 "Мой друг, взмывая над весёлым Уэльсом,
 не премини лететь на Бардси-остров,
 это и есть духовная Шамбала,
 великий сингапур твоей любви.
 
 Попутные ветра используй смело.
 Там есть маяк, часовня,заповедник
 редчайших птиц (вот перечень их видов -
 читай его неспешно, как стихи)"...
 
 И розовым цветёт рододендроном
 ландшафт скалистый, странный, иноземный,
 я свой маршрут сверяю только с сердцем,
 храню надежду, веру и любовь.
 
 Бывало, встретишь в облаках созданья
 столь дивные, что речь теряет силу -
 они же Духи, принявшие облик,
 и потому споспешествуют нам.
 
 Направо посмотри - как будто свечи
 горят в заре вечерней минареты,
 мозаичное небо как сверкает!
 Запоминай Восток своей любви.
 
 Взгляни направо - там тяжёлым свитком
 свернулось небо. Ангела четыре
 стоят на четырёх углах Земли:
 
 "Не делайте вреда земле и морю,
 ни деревам, покуда не положим
 печати на челах рабов своих"... -
 вдруг голос был.
 
 Штурвал с привычным скрипом
 я поверну. И снова колокольцы на
 деревянных крыльях прозвенят.
 
 Опять передо мной картина мира,
 точнее, мира нотная бумага -
 ландшафт знакомый, но как будто новый,
 всё новое - и небо, и земля!
 
 Навстречу мне летят суда иные -
 приветствуют, сигналят и сверкают.
 Среди светил стоит регулировщик.
 Над бездной светит ржавый семафор.
 
 Теперь взгляни: на атомы и кванты
 всё раздробилось. И на тихоходе
 мы будем вечно бороздить просторы,
 мы будем Вечность славно проводить!
 
 Мой друг, я в прошлой жизни был поэтом,
 я также путешествовал немало
 и до сих пор скучаю по ландшафтам
 Шотландии и Англии своей,
 
 когда-то также по дорожкам Уэльса
 мы гнали мотоцикл счастливой парой,
 под парусом мы обошли Европу,
 и остров Мэн нам зажигал маяк.
 
 Я был красив. Моими же глазами
 смотрели звёзды на других влюблённых,
 но все следы мои волнами смыты,
 и ветер разбросал мои стихи.
 
 Теперь же принимай штурвал смелее!
 Ковчег наш малый к вечности несётся,
 ты видишь ослепительные дали,
 но в книгу путеводную смотри -
 
 там радуга и облака, и звёзды,
 друзей улыбки и сердца живые,
 глаза любимых...Поверни правее
 небесный тихиход - вон синева
 
 над Ярославлем и небесным Псковом,
 и светлый дух обнимет всё крылами.
 Ты видишь, смерти нет. Мы снова вместе.
 Смелее поворачивай штурвал...
 
 
 
 
 
  ОГНИ БРАЙТОНА
 
 Горят лампады в ресторанах,
 горят на улицах лампады,
 сквозь клювы крашеных туканов
 пью экзотические яды.
 
 Снежок над набережной сыпет,
 снежок над Брайтоном кружится,
 нечистый дух войдёт и выйдет,
 а Чистый Дух взлетит как птица.
 
 И мы как будто понимаем,
 что ничего уже не будет,
 я с Богом в шахматы играю,
 рукою двигаю орудья.
 
 Светает. Рождеством увенчан
 мой новый мир в слезах опала-
 терновый венчик, звездный венчик-
 какая честь! Какая слава!
 
 Химеры, маги, чародеи
 омрачены тяжёлым знаньем,
 и в сквере мраморная леди
 сто лет сидит за вышиваньем.
 
 Длинною в жизнь мой поезд длинный
 летит на свет в конце тоннеля,
 и катятся как мандарины
 огни старинного отеля.
 
 Сей город полон сновидений,
 аллей, театров, винных ягод -
 его бы пропустить по Вене
 и поменять местами с Прагой.
 
 Турист какой-нибудь усталый
 пройдёт и даже не заметит
 как дивно выросли кристаллы
 и повзрослели наши дети.
 
 ...а я твои целую руки,
 твои я обнимаю плечи,
 
 но смерть под маскою кабуки
 не разумеет русской речи.
 
 И Рождество совсем как осень,
 как будто осень бесконечна,
 слова и винных ягод гроздья
 разбавлены водой аптечной.
 
 Горят лампады в длинных залах,
 горят на улицах лампады,
 но слышно в самых странных странах
 как бьют кремлёвские куранты.
 
 За антикварною витриной
 переодели манекенов,
 и в небе с красною рябиной
 светлеет лик Отца и Сына.
 
 В небесном Брайтоне индийском,
 в небесном Брайтоне лапландском
 снежок играет серебристый,
 и будут музыка и танцы,
 
 но мы прекрасно понимаем,
 что ничего уже не будет -
 Росссия где-то за Китаем,
 буддисты Будду не разбудят.
 
 Горят лампады в длинных залах,
 горяд лампады в тёмных скверах,
 дизайн родного "Занзибара" -
 совсем печерские пещеры,
 потом плыви в ночной Кемтаун
 как бы на лодке тростниковой,
 и я там был, и я там плавал,
 но никому о том ни слова,
 
 и где-нибудь в "Бульдог-таверне",
 в мерцанье нильсонской аптеки
 с душою заговор тюремный
 о преднамеренном побеге.
 
 Здесь в заколдованном эфире
 испорченные телефоны,
 
 от запаха такой полыни,
 такой полыни похоронной
 
 напьёшься тьмы и терпких лилий,
 луны и красного напитка,
 но мне дороже всей России
 твоя смущенная улыбка.
 
 И может быть, я жив тобою
 в весёлом Брайтоне горячем,
 где ходит с длинною свечею
 в костюме Арлекина мальчик.
 
 
 
  * * *
 Проплывая меж людей,
 ничего не замечая,
 странный мальчик из Шанхая
 всё несёт виолончель,
 
 для меня уже звучат звёзды,
 сферы и соборы,
 и в глубинах потаённых
 тускло вспыхивает Ад.
 
 Он ныряет средь людей
 славной лондонской планеты
 и горячие монеты
 собирает с площадей.
 
 Как из детства тёмный сон
 музыка его и образ;
 пью за стойкой терпкий гордонс.
 Жизнь мою играет он.
 
 Может, только для меня
 он играл, не уставая,
 мальчик из какого рая,
 из какого бытия...
 
 
 
 
  * * *
 
 Я уйду как всё проходит,
 изломает ветки осень,
 и на белом пароходе
 не приедут наши гости.
 
 Запоздалые подарки
 для кого лежат в гостиной?
 Выпью водки, водки "Старки"
 с незнакомым господином
 
 в этом доме опустевшем
 и уже опустошённом.
 Листья, письма обгоревшие
 закружились над перроном,
 
 и в тоске невыносимой
 так горит невыносимо
 то ли красный, то ли синий
 тот фонарик над Россией.
 
 ...но сквозь утро дождевое
 в сад с намокшей резедою
 я войду неслышно.
 Будет много вишни.
 
 
 
 
  * * *
 
 Приди с Востока,Равви,
 всели в другой оазис!
 На улице Карнаби
 я покупал каннабис.
 
 С трофеями Вудстока
 и сам себя забывший
 по ржавым водостокам
 я протекаю с крыши.
 
 Не в белые одежды
 оденешь на рассвете,
 но есть ещё надежда,
 ведь жили мы как дети,
 
 ведь жили мы так просто
 и, может быть, бездарно,
 тогда снимай колёса
 с чужого шарабана.
 
 В дождливой чёрной коже
 и бронксовских ботинках
 перед тобою, Боже,
 душа моя пушинка,
 
 и ангел с саксофоном
 как на размытой фреске,
 над Нельсонской колонной
 в пилоточке армейской.
 
 Смеются проститутки
 из красного пип-шоу,
 а лебеди и утки
 летят к родному дому -
 
 в Россию, к Верхней Волге,
 в угодья и урманы,
 а я плыву по водке
 весёлым шарлатаном.
 
 Впиши меня в другие
 ландшафты и пейзажи,
 переведи на хинди,
 и на пенджаби даже.
 
 Приди с Востока, Боже,
 во всей Вселенской славе,
 под загорелой кожей
 как полыхает пламя!
 
 Не выйду, а предстану,
 такой смешной и дикий
 и свежие, как раны -
 две терпкие гвоздики.
 
 
 
 
  * * *
 
 Лифт уезжает. До свиданья.
 В открытом небе тишина.
 Душа без имени и званья
 вся осенью озарена.
 
 В саду камней, обняв колени,
 на догорающий закат
 смотрю с надеждой в воскрешенье
 всех арлекинов и солдат.
 
 Когда в Венеции небесной
 на старой лодке поплывём
 под кипарисовое детство,
 ты скажешь: -Мы опять вдвоём.
 
 Ты скажешь: -Осень. Лодка.
 Небо и птица в радуге. К тебе
 бегу из детства в старых кедах
 по выгоревшей той траве.
 
 Какого я искал ответа?
 Нет цели. Даже в голокост
 я буду собирать по свету
 разбитые бутылки звёзд.
 
  * * *
 
 Может, я увидел слишком поздно
 осени блуждающие звёзды,
 я ещё такого не видал,
 точно я под изморозью мозга
 тридцать лет выращивал кристалл.
 
 Слишком ярко, ясно и морозно.
 Звёзды ближе. Иней на губах,
 только иногда горячим воском
 капал в осень чёрный Патриарх.
 
 Вызови мне лифт. Я уезжаю.
 Я всё понял. Страшно мне чуть-чуть,
 кукольник из ящика Китая
 выпустил блуждающую жуть.
 
 Может, я увидел слишком поздно
 осени танцующие звёзды,
 точно фараонов перелёт:
 золотые, яшмовые гроздья
 под ноги мне падают, на лёд.
 
 
 * * *
 Я не встречусь больше с Леной,
 но заметят рыбаки -
 город под морскою пеной
 зажигает огоньки,
 
 там танцуют в тёмных барах,
 пьют старинное вино,
 в дальних странах,
 странных странах
 не снимается кино;
 
 клоуны и привиденья
 флаги белые несут...
 Вызови мне лифт последний
 и такси на страшный суд.
 
 
 
  ОТРАЖЕНИЯ
 
 отражение твоё
 сквозь сваровских камер линзы
 отраженье в водах темзы
 зарябившее твое
 
 так повеет из зеркал
 пляжем зеленью морскою
 выбросит слепой волною
 атлантический кристалл
 
 манекены всех витрин
 чью копируют улыбку
 этот детский профиль зыбкий
 знаю только я один
 
 заблудился в ветерке
 мальчик с серфингом на темзе
 татуированный вензель
 засинеет на руке
 
 беспорядок снов моих
 в индии шаре хрустальном
 белой магии вербальной
 академия двоих
 
 это опиум луны
 вся энергия кристалла
 и китайского квартала
 золотые сандуны
 
 чуть размытое твое
 отраженье в темных водах
 в клубах и ночных притонах
 загулявшее твоё
 
 это взгляд сквозь облака
 нега в опиумных спальнях
 пена дней газет скандальных
 и игрушки моряка
 
 отвяжись уйди отстань
 убери свои приметы
 в дебрях лондонской планеты
 твой не действует хрусталь
 это твой из тишины
 взгляд уже чужой как будто
 все мосты разведены
 мутно
 
 
 
 
  * * *
 
 В цветах гелиотропа,
 в порывах андрогинных
 тупею крутолобо
 от водки и ангины.
 Нет больше силы, мальчик,
 сняв теннисную сетку,
 в Россию жёлтый мячик
 послать ударом метким.
 
 
 
  * * *
 
 Мне снились чёрные лакеи,
 катились белые рояли,
 а мы с тобою постарели,
 купили свитер в Монреале,
 и этот золотистый свитер
 с наивным золотым листочком
 вином закапан, невоспитан
 и рвётся в клочья, рвётся в клочья.
 Прокурен крепко, пахнет псиной
 и намагничен светом лунным,
 зачем под тёплым кокаином
 он видит мачты и лагуны ?
 
 
 Когда я вернусь в Китай
 
 Когда я вернусь в Китай
 зажгут бумажные лампы,
 ядут на свой трамвай
 старые эмигранты,
 тихо уйдут во тьму
 юноши в белых шортах,
 может быть, на войну:
 ласточки на погонах.
 Крашеный попугай
 заговорит по-русски.
 Будет немало музыки,
 когда я вернусь в Китай.
 
 
  * * *
 
 Луны, шиповника и мёда,
 игрушек старых к Рождеству,
 из детства потайного хода,
 собаку, кошку и сову,
 ботинки старые и звёзды,
 и слёзы счастья и любви,
 и Волгу, и дожди, и грозы,
 и всё что можешь возврати.
 Сирени влажной, безнадежной
 в старинной вазе. Боже мой,
 весёлый поезд сквозь таможни
 трубит под зимнею луной,
 ёщё шаров, ещё хлопушек,
 всех арлекинов, всех моих
 забытых, брошенных, ненужных
 в последних листьях золотых.
 
 
 РОЖДЕСТВО
 Рудольфу Нуриеву
 За тихой, за рождственской и яркой
 звездой идём, несём свои подарки
 по вымершим пустыням, по горам,
 и нет у нас навьюченных верблюдов,
 ни ладана, ни золотой посуды,
 а так , стишки, печали, всякий хлам:
 поношенный костюмчик Арлекина,
 два надувных проколотых дельфина,
 вино и розы, рваный барабан.
 Мы трепетом и радостью объяты.
 Уже горят последние закаты.
 Прости нас, Боже. Господи, прости.
 Вот мы в слезах и бусах пред тобою в
 размытом гриме, с разведённой кровью,
 серебряные туфельки в грязи.
 И может быть, с судьбой балетных кукол
 уйдём мы в золотую тьму под купол.
 Прости как можешь. Господи, спаси.
 
 
 
 
  НА КОГО ПОХОЖ АРЛЕКИН
 
 Я стал собой и объездил весь мир,
 испробовал сотни вин,
 но так и не понял: ну на кого,
 на кого же похож Арлекин?
 
 Вы скажете: это был звёздный тир
 и ты облетел весь мир,
 но ты остался опять один,
 где же твой Арлекин?
 
 Мой Арлекин в лоскутках цветных
 вприпрыжку бежит за мной,
 и он с облаков мне срывал цветы
 бумажной своей рукой.
 
 Один и тот же стоял манекен
 у европейских витрин,
 среди сигнальных огней, сирен
 юродствовал Арлекин.
 
 А я всё смотрел бы в твои глаза,
 смотрел бы я и молчал.
 Слова всё вертятся: дождь, гроза,
 шиповник, фонарь, причал.
 
 
 
  * * *
 
 Не расскажет Байрон о Байроне,
 но расскажет Найтов о Найтове
 как расскажет Бог о себе
 в рукописи вольной и найденной,
 вымокшей в осенней траве.
 
 В синей спальне лампа погашена.
 Ночь тепла. Игрушки разбросаны.
 По стене кораблик плывёт,
 и толпою святочных ряженых
 в сон бежит детей хоровод.
 
 Есть в саду последние яблоки
 и рябина красная-красная,
 и крыжовник в холоде звёзд,
 утром - Богородица в радуге,
 почему так сладко спалось?
 
 Не писал бы Найтов о Найтове,
 не летал бы коршун за коршуном,
 не поймать себя самого,
 а на снимке мальчик с мороженым
 смотрит далеко-далеко...
 
 
 
 ТРЕТИЙ ВСЕЛЕНСКИЙ ПЕРЕЛЁТ АРЛЕКИНОВ
 
 Фанерные свои аэропланы
 к России направляют арлекины,
 летят они среди ночного блеска,
 стеклянных лун и радужных шаров;
 плащ в синих звёздах
 с шёлковой подкладкой
 по ветру льётся.
 Жизнь бродвейским шоу
 им кажется, но тянет их домой -
 в картонных музыкальных самолётах
 кружить над золотыми куполами
 и надувные яркие игрушки
 в фонтаны и на площади бросать.
 
 И странен этот перелёт, и дивен.
 Так дивен, что и сам я удивился -
 в расцвет воздухоплавательной эры
 пора и мне купить аэроплан.
 Куда в такую темень-непогоду
 пилот замерзший огоньки считает:
 вот статуя Свободы, вот Биг Бен,
 а вон гирлянды Эйфелевой башни,
 и до Кремля совсем рукой подать.
 
 И плачут, и смеются арлекины,
 картонные свои срывают звёзды,
 им не нужны ни паспорта, ни визы,
 у них одно призванье - арлекин.
 
 Я жду твоей улыбки. Даже грустной.
 За чепуху мою, за бред и глупость,
 за неспособность обживать пространство,
 за жизнь пустую, клоунскую жизнь.
 Но ведь расскажешь повзрослевшим детям,
 что прилетят когда-то арлекины
 с подарками, в фанерных самолётах.
 
 Да, прилетят. Конечно, прилетят.
 
 
 
  ПИСЬМО ИЗ РОССИИ
 
 Всё облака, равнины и неровности,
 уж выгорели ленты на венке,
 а парохода крашеные лопасти
 всё шлёпают по Волге -по реке.
 
 Какие-то огни, печали, дождики
 и города, и люди , и река,
 приедут на каникулы художники,
 и всё равно смертельная тоска -
 
 печали, сны и прочее безвременье,
 на площади давно заглох фонтан,
 читаю в третий раз "Анну Каренину",
 и осени накапало в стакан.
 
 Идёт по глади пароход из Мурманска -
 флажок, фонарик, чайки над кормой,
 навстречу гроб из города Безуменска -
 везут три фляги со святой водой.
 
 На набережной ветер бьёт в полотнища,
 мне всё равно какой над нами флаг,
 сельхозмашина с инструментом колющим
 продребезжит под ритм пиздец-хуяк.
 
 Я не пишу тебе даже на праздники,
 пишу только в ментовке на квитке,
 и этот город, спившийся и грязненький,
 не выжечь как наколку на руке.
 
 Да пропади всё пропадом. Всё гнилостно,
 и даже вишни вымерзнут зимой,
 но сколько есть ещё у Бога милости -
 плывёт кораблик.
 Чайки над кормой.
 
 
 
  ПОЛКОВНИК
 
 Полковник ордена наденет в спальне,
 окно раскроет, соловья увидит,
 лицо его как будто посвежеет,
 и девочка семнадцатой весны
 спросонья скажет:
 - Что же Вы, полковник,
 окно раскрыли...
 ордена надели....
 какой смешной полковник у меня.
 
 Полковник с равнодушными глазами,
 забыв побриться, выйдет в свежий сад,
 не то чтоб освежиться, продышаться,
 а просто так.
 Устал.
 Устал.
 Устал.
 И зайчик солнечный
 на золотом погоне. ...
 
 и он тяжёлый портсигар достанет,
 и постучит о крушку папиросой,
 и всё-таки забудет закурить.
 Вдруг, как больная птица, встрепенулся,
 когда вослед смешливая девчонка кричит:
 - Полковник, эй, полковник,
 где Ваш полк?
 ........................................................................
 Полковник пьян.
 Полковник пить привык.
 Полковнику давно никто не пишет,
 и осени горячий медный бык
 табачным перегаром в окна дышит.
 
 Полковник пьян.
 Полковник будет пить.
 Случайно в спальне опрокинул лампу.
 Он приказал до полшестого жить
 и переставил кресло на веранду.
 
 В саду гуляет сон-орангутанг,
 убитый часовой идёт по следу.
 Полковник пьёт.
 Полковник льёт в стакан
 за Родину и, всё-таки,
 Победу.
 
 
 
  * * *
 
 Лошадка с чёлкой заплетённой,
 лошадка с грустными глазами,
 лошадка, где твоя корона,
 где Вы корону потеряли?
 
 Позвольте мне пожать копыто,
 обнять изящнейшую шею -
 вот так же просто и открыто
 я быть собою не умею.
 
 
  * * *
 ...и светел путь. В морозных осень звёздах.
 Олени всё, осины и рябины,
 крестины, свадьбы, рюмки на подносах,
 а у меня лицо из пластилина.
 
 ...сады конечны. Бесконечна осень
 и рощи, и петровские фонтаны,
 медведи всё, лисицы, зайцы, лоси,
 а у меня открылись раны, раны.
 
 ...места грибные. Заповедны дали -
 то бурелом, то бор, то редколесье,
 укрыть всё это не найдётся ткани,
 а у меня уже не хватит песни.
 
 
 
  ФЛЕЙТИСТ
 
 Всё для тебя, но мы устали очень
 Как воздух сочен! Сочен и смолист.
 Я на часы взглянул и понял - осень.
 Сыграй нам осень, маленький флейтист.
 
 Как пусто здесь. Лишь лунная позёмка
 сухие листья с пылью пронесёт,
 но счастлив тот, кто с чистотой ребёнка
 смолистый воздух через флейту пьёт.
 
 Дай мне любить сейчас неутолённо,
 мерцай во мне, осенний тёплый свет,
 что ты мне шепчешь ласково и сонно?
 Открой ещё какой-нибудь секрет.
 
 Ты за садовой завитой решёткой
 остался в детской памяти моей,
 а в голове пчела высокой ноткой
 блуждает день и ночь,и ночь и день.
 
 Всё для тебя. Но мы устали очень.
 Как воздух сочен. Сочен и смолист.
 Вдохни поглубже - в кровь вольётся осень.
 Сыграй нам осень, маленький флейтист.
 
 
 
  ЛОРЕЛЕЙ ЛИ
 
 Это огни как в ночи, как вдали
 именем вспыхнут Лорелей Ли,
 солнечным утром все соловьи -
 Лорелей Ли, Лорелей Ли,
 старый таксист, к нашей бухте рули,
 ливень обрушился - Лорелей Ли,
 я умоляю, отстань, не зови,
 Лорелей Ли, Лорелей Ли.
 Жизнь моя вечная песня любви
 Лорелей, Лорелей, Лорелей Ли.
 
 
 
  ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
 
 Мы вместе пьём вечернее вино,
 в саду мерцают яблоки и свечи,
 и если вновь родиться суждено,
 оставь со мною память этой встречи
 .
 Быть может, тёмный сад в иные дни
 во всей вселенной пышно разветвится,
 всё создано из света и любви,
 и никогда не кончится страница.
 
 Простите мне, что забываю слог
 привычный, становясь чужим и диким,
 я раньше думал, что казнящий Бог
 на тёмных досках пахнет земляникой.
 
 Я Вас люблю. И только. И всегда
 я буду Вас любить и беспокоить
 ночным звонком отсюда - в никуда,
 с огнями золотыми над рекою.
 
 Мне кажется, я прожил сотни лет
 и много жизней с Вами, только с Вами,
 ведь даже Дух как лучезарный свет
 под разными приходит именами.
 
 Я Вас всегда задерживал в дверях
 на грани темноты, дождя и града,
 но у Вселенной где-нибудь впотьмах
 ещё горит последняя лампада.
 
  ДЕКАБРЬ НА КИПРЕ
 
 
 Декабрь на Кипре. Ветер и полынь.
 Я не хочу морозных сладких яблок,
 я выйду к морю в утреннюю стынь,
 где ветер крыши рвёт цветных палаток.
 
 Остался час до тёплого вина
 с гвоздикой, солнцем, детскими слезами,
 и жизнь чужого праздника полна,
 обложенная красными флажками.
 
 Пить не с кем года два. Но ведь идёт
 мой броневик, пусть тяжело, со скрипом,
 а всё-таки чудесный перелёт
 у чёрта на спине Россия - Кипр!
 
 Мне серые бы пиджаки носить,
 шпионить потихоньку для госдепа,
 чем утолить, заполнить волчью сыть,
 уже давно сожравшую полнеба?
 
 На Кипре сплин, покой и пустота,
 читаю Откровенье Иоанна,
 и жизни ритм как оборот винта
 у падающего аэроплана.
 
 
 
 
  * * *
 
 Почти в аду,
 почти в дыму
 пью сизый гордон,
 за черным кэбом я во тьму,
 в подводный Лондон.
 
 С химерами бы мне сидеть
 во тьме собора,
 плести бы огненную сеть,
 творить раздоры.
 
 Но кто мы здесь, да и зачем -
 два иностранца,
 ночь, саксофон,
 вельвет и крем,
 танцор без танца.
 
 Жокейский хлыстик и седло,
 скрип чёрной кожи,
 какое пили вы вино
 в масонской ложе?
 
 А я давно сошёл с ума
 от этих скачек,
 но так задумана
 судьба - я стал богаче.
 
 Печальный ангел просквозит
 в полночном клубе
 и обратится в малахит
 моё безумье.
 
 Пусть пьёт апрельское вино
 мой грустный мальчик,
 идёт титаник наш на дно,
 а как иначе?
 
 Все други вышли из игры,
 и мне не поздно,
 но я привык сжигать миры
 и вешать звёзды.
 
 Я уезжаю в листопад,
 и в этом танце звезда,
 слезинка, бриллиант
 дрожит на пальце.
 
 В конце тоннеля яркий свет
 других отелей.
 "Я возвращаю Ваш портрет"-
 поют метели.
 
 
 
  ГОРОД СФИНКСА
 
 
 Я мальчик, я заснул осенним сном,
 и спит любовь во мне с улыбкой Сфинкса,
 ей снится город под цветным зонтом,
 библиотека, сосны и провинция,
 
 губерния, трубящий паровоз,
 военные оркестры, голубятни,
 полковник лечит печени цирроз
 немецкою слезой гомеопатии;
 
 там хорошо и на похоронах,
 там просто хорошо и много света,
 а осенью приедет Патриарх
 с былой заметной выправкой кадета.
 
 А я ботаник, я почти дурак
 в нелепых ботанических ботинках,
 над домом виснет нидерландский флаг,
 и граммофон четвёртый год в починке,
 
 китайцы продают вино и щёлк,
 а шляпы присылают из Парижа -
 в той жизни был какой-то свежий сок,
 как будто даже небо было ближе.
 
 Все эти звёзды, осень, фонари
 мне брызжут в сон неоном, акварелью,
 плывут в ночной сирени короли,
 а Патриарх укрыл меня шинелью.
 
 
  П И С Ь М О
 
 В старом зеркале уголок сада с шиповником,
 за зеркалом я спрятал бутылку вина,
 ещё не осень, но уже не лето:
 междуцарствие.
 
 Письмо из Берлина пятьдесят третьего года,
 пластинка Вадима Козина
 запилена в доску и шипит:
 Когда простым и тёплым взором
 ласкаешь ты меня,
 мой друг,
 необычайным
 цветным узором
 земля и небо вспыхивают вдруг.
 
 Позолоченный жук на кожаном ремешке,
 мятая солдатская фляга с водой из родника.
 ПРЕЗИДЕНТУ НЕ ДАЮТ РАБОТАТЬ - говорят по радио.
 
 А мне мешает работать
 слон в военных татуировках,
 скелет почтальона в красных перчатках
 и т.н.летучие обезьяны,
 прилетевшие из Заира,
 чтобы воровать мои яблоки, мою черешню.
 
 Есть ещё сундук с детскими страхами
 и набор сексуальных фантазий:
 к чему не прикоснусь -
 всё обращается в фаллический символ.
 Наверное, поэтому люблю собирать грибы.
 
 Кстати,
 письмо я ещё не читал.
 Подожду ещё года два.
 
 
 
  СКАРБОРО
 
 Ночной портье не слишком ли был молод,
 чтобы служить простым ночным портье?
 Я, слава богу, знаю этот город
 и как специалист татуировок
 заметил треугольник на плече.
 
 Мой город странный,
 Скарборо соборный,
 отель старинный
 и ночной причал,
 два педа с кокаином,
 дом игорный
 и, в общем,
 сатана здесь правит бал.
 
 Осенний алкоголь.
 Что там в России?
 Вдруг память, как игральный автомат
 сдаёт всю мелочь. А на литургии
 хор мальчиков сопровождает в ад.
 
 Мне говорят:"Титаник"- джин и тоник,
 континентальный завтрак, и меню
 а ля картэ, но если алкоголик,
 то можно не просохнуть к октябрю.
 
 Что ж, зацветём и заблогоухаем,
 до свадьбы месяц - можно и в заплыв,
 пока бастуют негры на Урале
 и поезда пускает под обрыв.
 
 Здесь остро пахнет зеленью морскою,
 как терпко, странно я люблю тебя
 - так золотой фонарик под водою
 зажёг тот, кто не спасся с корабля.
 
 
 
  * * *
 
 До русского ли Рождества, когда так гладко
 мой пароходик белый - к Нидерландам,
 к Ван Гогу, солнцу, старым медным лампам,
 судьба, судьба, смешная гувернантка.
 
 И снег пойдёт. И будет рваться шарик
 из рук моих. А снег пойдёт так тихо,
 как выцветшей шарманки сонный валик -
 одно и то же. Скучная музыка.
 
 Одно и то же, друг, одно и то же,
 в какой пейзаж я только был не вписан,
 но смелый мальчик в золоте и в коже
 завидовал бы патриаршим ризам.
 
 И знаешь, точно русский чёрт со скрипкой
 бежит за мной по набережной лунной,
 лицо своё леплю из пластилина,
 и день неуловим как шарик ртутный.
 
 Вот лёгкою походкой вдоль канала
 идёт поэт, который был поэтом,
 но всё равно - привет из Амстердама,
 с забытой улетающей планеты.
 
 
 
 МАЛЬЧИК ИГРАЕТ ИГРУШКАМИ
 
 Мальчик играет игрушками.
 Игрушки играют мальчиком.
 И бьются кусты смородины
 в зеркале золотом.
 
 Не то, что придумал Лермонтов,
 но Тютчев приходит с ласточкой,
 но я-то люблю Державина -
 ему передам пион.
 
 Здесь был кто-то точно выпивши,
 принёс виноград и яблоки,
 но я-то люблю Державина,
 а гость себя не назвал.
 
 Можно я буду кем-нибудь
 или, хотя бы, чем-нибудь,
 хотя бы как зайчик солнечный
 скользну по следам твоим.
 
 Да вот ещё зайчик солнечный,
 а можно я буду... Господом?
 Тогда я тебя придумаю
 и будешь всегда со мной.
 
 Придумаю я Голландию
 с размахом во всю Вселенную
 с Кремлями и динозаврами,
 с глазами и под зонтом.
 
 Прости меня, ночь с игрушками,
 прости меня, Тютчев с ласточкой,
 зачем разбудил Державина
 не помню в какой стране.
 
 
  * * *
 
 Чистым Духом крещён и выкупан
 в небе тёплом живом и в ратушах,
 этот город для нас был выдуман-
 амстердамские Нидерландыши.
 
 Белый город, искомый, найденный,
 обретённый, давно обещанный
 на планете Андрея Найтова,
 всё познавшего, кроме женщины.
 
 Это небо не заштриховано
 ни дождями, ни жирным грифелем,
 это небо нам уготовано -
 небо новое старым жителям.
 
 
  * * *
 Пишу давно на языке,
 которого не понимаю,
 но мальчик с веточкой в руке
 плывёт к небесному Китаю,
 плывёт фонарик по воде,
 плывёт как будто из России,
 а я три года на кресте, и
 мне ещё невыносимей,
 уже давно трещат по швам
 моя природа, плоть и слово,
 точнее, я себя сожрал,
 совсем невинного такого.
 Мне в небе пагода звенит -
 все колокольчики Пекина,
 там полируют малахит
 и сочиняют сон с жасмином.
 Ты будешь там, среди меня
 как ученик в слезах и бусах,
 в горящей тоге короля
 и бронксовских тяжёлых бутсах.
 Я сам смотрел в хрустальный шар-
 осенний сумрак золотистый,
 где смерть мигает. И шуршат
 почти как шёлковые листья.
 
 
 
 КОРАБЕЛЬНЫЙ СВИТОК
 
 Болезнь моя морская,
 боязнь моя земли,
 до древнего Китая
 построим корабли,
 
 снарядим снаряженье
 и повезём товар
 в созвездие оленье,
 в небесный Занзибар;
 
 осенней инфлюэнцы
 военные слоны
 плывут как иноземцы
 с Ростова до Луны,
 
 плывут ладьи Эллады
 и ботики Петра,
 вплетаются канаты
 в попутные ветра,
 
 звенят с морозом звёзды
 как Сергиев Посад,
 и мне ещё не поздно
 идти на парусах,
 
 и мне уже не рано
 поверх застав, засад
 уплыть без капитана
 в высокий зоосад.
 
 Не страхи со свистками,
 но боль Всея Земли
 стучала молотками,
 строгала корабли -
 
 сосновой рощи мачты,
 берёз карельских твердь,
 и пишет письма мальчик
 из Петербурга в Тверь,
 
 плывёт ко мне из детства
 кораблик из коры,
 достались мне в наследство
 горящие миры
 как шары новогодние,
 как гроздья икры,
 развешанные на осенних деревьях,
 летящих без парусов.
 Но я найду штурвал в этом доме,
 полном музыки, луны и старых игрушек,
 разбросанных на паркете.
 
 По стене плывёт парусник.
 Денис Белкин уезжает в Занзибар.
 
 Ливерпуль 1993
 
 Б Р О Н К С
 
 Я скажу, что южный Бронкс
 как прокуренные бронхи,
 я в него зубами врос
 (платиновые коронки),
 
 и на бритой голове
 выколоты львы и змеи.
 Хорошо лежать в траве,
 обнимать твои колени,
 
 как росу, пить гордон-джин,
 в облака стрелять на крыше
 и взрывать, как ассасин,
 исторические ниши.
 
 Кожа, цепи и свисток,
 звон бутылок, нож под коркой,
 гардеробный номерок
 выпадет на кафель морга.
 
 Надевай смелее, мэн,
 золотые рэи-бэны,
 южных бронксов супермен
 (перламутровые вены).
 
 
 
 
  * * *
 Жить осталось на краешке,
 но живут и на краешке -
 в пропасть кидают камешки,
 жуют китайские шанежки.
 
 
 
  ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ
 
 Луна опускается на дно океана
 бьет в барабан астроном
 мальчик трубит в ракушку
 и дети на гигантских стрекозах
 летают в весеннем небе
 
 а я глазами азиатскими дикими
 смотрю на небесный БРАЙТОН
 и пишу на песке
 БРАЙТОН = ЛЮБОВЬ
 ЛЮБОВЬ = БРАЙТОН
 
 скоро закончится ферментация моей личности
 и я продиктую повесть
 о дикой луне
 о шиповнике
 колониальных слонах
 и конечно не забуду
 про надувного оранжевого крокодила
 
 выпиваю шесть пинт ирландского эля
 кокни-парнем
 мне почему-то хочется поцеловать
 татуированного скорпиона на его левой груди
 
 черные кэбы трубят сквозь осень, Джайлз
 глаза оленьи глубоки
 и в песнях шотландских спит Лермонтов
 
 английские мальчики плаксы и неженки
 к тому же в публичных школах
 их учат не только риторике
 так говорил бармен или бар-стюарт
 один скотч один бурбон и одно пиво
 это блюз
 но вдруг понимаешь
 что судьба одного русского человека
 написана под диктовку Божьего клоуна
 и что вся жизнь
 всего лишь ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ
 
 
 
  * * *
 Сквозь смерти глубину смотрю -
 как будто золото расплескано,
 дом с витражем и арабесками
 плывет в шотландскую зарю,
 
 ты сквозь шиповник в темь судьбы
 смотрел оленьими глазами,
 но гирям с медными весами
 твоей не взвесить головы,
 
 в гостиной ржавое копьё
 и тень Святого Христофора,
 а запах роз и хлороформа
 летит с тобой в небытиё.
 
 Побудь со мной, не уходи,
 диктуй своё повествованье,
 и этим скорбным утром ранним
 всё растворяется в любви.
 
 
 
  * * *
 Что Господу до тлена моего?
 Окончен бой.
 Уходят в рай солдаты.
 И все мои награды как стигматы -
 терновник и осеннее вино.
 
 Еще была распахнута калитка
 в опустошённый сад. В той тишине
 простой рябины
 тихая молитва
 мне самому напомнит обо мне.
 
 
  * * *
 
 Ошибка памяти. Ошибка.
 Ошибка памяти моей.
 На рукаве твоем нашивка
 и монреальский соловей.
 
 В горячей трубке телефонной
 мне птицы райские поют.
 Канадцы с веточками клёна
 идут толпой на Страшный суд.
 
 
  * * *
 среди видений полудымных
 среди тропических растений
 и длинных в темноте бутылок
 разбитых ампул и созвездий
 и затонувших кораблей
 я жил простой и тихой жизнью
 когда рождались умирали
 справляли праздники и тризны
 тела и имена людей
 я знал двух-трех из прошлой жизни
 с одним особенно был близок
 других я просто знал в глаза
 среди садов с ландшафтом рая
 в банкетных залах и притонах
 в соборах и фамильных склепах
 в одном не лучшем из миров
 среди комет летящих низко
 и пирамид стоящих вечно
 сверяя свой маршрут по звездам
 веду свой путевой журнал
 
 
  * * *
 The night will burst with hail, and the rain
 Will pour down like sayings from the cabbalah,
 While autumn carries slender glasses
 Filled with hot amber.
 A different, brightly coloured wine
 The harlequins once
 brought me,
 With stars and rubies all inside it,
 And ships sinking down to the bottom.
 Like under a chimera's wing
 I sit along next to an ancient book
 where three pages of wild strawberries
 Are blooming under a bronze cross.
 I am adept and hence I know the magic
 Inside the sealed sea bottles and under the roots -
 But you have called it all
 Boyish pranks and tomfoolery.
 I might be going down to Hell
 Through the dark windowless wells
 And there I kiss Demon himself,
 Dictating a tale amid falling leaves.
 
 
 
  * * *
 
 Город в осени был,
 лейтенант, генерал или кто,
 сам влюблён по глаза. За такие погоны
 и бровью не вскину.
 За такие медали, чудак,
 и курортный роман
 как дешёвку, бестселлер не стану -
 такую ляпню и малину
 покупают любовницам клерки.
 С улыбкой пройди
 знаменито-советской,
 армейской, плакатной
 и что там
 шевельнётся в штанах
 или стукнет в геройской груди...
 Не пора ли на родину?
 Выпейте перед полётом.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"