Все права защищены. (с)2000 - Дмитрий Бушуев. Текст.
Ни одна часть данной публикации не модет быть ипользована без разрешения автора, за исключением случаев краткого цитирования в критических статьях и обзорах.
Стихи из опубликованных сборников "Четвертая эскадрилия" и "осень в Берлине"
ПОСЛАНИЕ
Памяти Яна
...и вот передо мной картина мира,
точнее карта восемнадцатого века
- лес, полный ягод и морозных звёзд.
А далее - ландшафты и широты,
что существуют только в сновиденьях,
где люди на небесных тихоходах
спектральные просторы бороздят.
И у меня был тихоход небесный,-
классической механики игрушка:
трещётки, паруса и шестерёнки,
пропеллер ржавый, паровой котёл
- всё сделано в Шотландии на славу
- припаяно, проклёпано на вечность,
и дерево обито чёрной кожей,
и над кормой решетчатый фонарь!
...со скрипом поверну штурвал тяжёлый,
в руке - путеводительная книга,
как будто манускрипт, но не старинный,
изложенный как тайное письмо:
"Мой друг, взмывая над весёлым Уэльсом,
не премини лететь на Бардси-остров,
это и есть духовная Шамбала,
великий сингапур твоей любви.
Попутные ветра используй смело.
Там есть маяк, часовня,заповедник
редчайших птиц (вот перечень их видов -
читай его неспешно, как стихи)"...
И розовым цветёт рододендроном
ландшафт скалистый, странный, иноземный,
я свой маршрут сверяю только с сердцем,
храню надежду, веру и любовь.
Бывало, встретишь в облаках созданья
столь дивные, что речь теряет силу -
они же Духи, принявшие облик,
и потому споспешествуют нам.
Направо посмотри - как будто свечи
горят в заре вечерней минареты,
мозаичное небо как сверкает!
Запоминай Восток своей любви.
Взгляни направо - там тяжёлым свитком
свернулось небо. Ангела четыре
стоят на четырёх углах Земли:
"Не делайте вреда земле и морю,
ни деревам, покуда не положим
печати на челах рабов своих"... -
вдруг голос был.
Штурвал с привычным скрипом
я поверну. И снова колокольцы на
деревянных крыльях прозвенят.
Опять передо мной картина мира,
точнее, мира нотная бумага -
ландшафт знакомый, но как будто новый,
всё новое - и небо, и земля!
Навстречу мне летят суда иные -
приветствуют, сигналят и сверкают.
Среди светил стоит регулировщик.
Над бездной светит ржавый семафор.
Теперь взгляни: на атомы и кванты
всё раздробилось. И на тихоходе
мы будем вечно бороздить просторы,
мы будем Вечность славно проводить!
Мой друг, я в прошлой жизни был поэтом,
я также путешествовал немало
и до сих пор скучаю по ландшафтам
Шотландии и Англии своей,
когда-то также по дорожкам Уэльса
мы гнали мотоцикл счастливой парой,
под парусом мы обошли Европу,
и остров Мэн нам зажигал маяк.
Я был красив. Моими же глазами
смотрели звёзды на других влюблённых,
но все следы мои волнами смыты,
и ветер разбросал мои стихи.
Теперь же принимай штурвал смелее!
Ковчег наш малый к вечности несётся,
ты видишь ослепительные дали,
но в книгу путеводную смотри -
там радуга и облака, и звёзды,
друзей улыбки и сердца живые,
глаза любимых...Поверни правее
небесный тихиход - вон синева
над Ярославлем и небесным Псковом,
и светлый дух обнимет всё крылами.
Ты видишь, смерти нет. Мы снова вместе.
Смелее поворачивай штурвал...
ОГНИ БРАЙТОНА
Горят лампады в ресторанах,
горят на улицах лампады,
сквозь клювы крашеных туканов
пью экзотические яды.
Снежок над набережной сыпет,
снежок над Брайтоном кружится,
нечистый дух войдёт и выйдет,
а Чистый Дух взлетит как птица.
И мы как будто понимаем,
что ничего уже не будет,
я с Богом в шахматы играю,
рукою двигаю орудья.
Светает. Рождеством увенчан
мой новый мир в слезах опала-
терновый венчик, звездный венчик-
какая честь! Какая слава!
Химеры, маги, чародеи
омрачены тяжёлым знаньем,
и в сквере мраморная леди
сто лет сидит за вышиваньем.
Длинною в жизнь мой поезд длинный
летит на свет в конце тоннеля,
и катятся как мандарины
огни старинного отеля.
Сей город полон сновидений,
аллей, театров, винных ягод -
его бы пропустить по Вене
и поменять местами с Прагой.
Турист какой-нибудь усталый
пройдёт и даже не заметит
как дивно выросли кристаллы
и повзрослели наши дети.
...а я твои целую руки,
твои я обнимаю плечи,
но смерть под маскою кабуки
не разумеет русской речи.
И Рождество совсем как осень,
как будто осень бесконечна,
слова и винных ягод гроздья
разбавлены водой аптечной.
Горят лампады в длинных залах,
горят на улицах лампады,
но слышно в самых странных странах
как бьют кремлёвские куранты.
За антикварною витриной
переодели манекенов,
и в небе с красною рябиной
светлеет лик Отца и Сына.
В небесном Брайтоне индийском,
в небесном Брайтоне лапландском
снежок играет серебристый,
и будут музыка и танцы,
но мы прекрасно понимаем,
что ничего уже не будет -
Росссия где-то за Китаем,
буддисты Будду не разбудят.
Горят лампады в длинных залах,
горяд лампады в тёмных скверах,
дизайн родного "Занзибара" -
совсем печерские пещеры,
потом плыви в ночной Кемтаун
как бы на лодке тростниковой,
и я там был, и я там плавал,
но никому о том ни слова,
и где-нибудь в "Бульдог-таверне",
в мерцанье нильсонской аптеки
с душою заговор тюремный
о преднамеренном побеге.
Здесь в заколдованном эфире
испорченные телефоны,
от запаха такой полыни,
такой полыни похоронной
напьёшься тьмы и терпких лилий,
луны и красного напитка,
но мне дороже всей России
твоя смущенная улыбка.
И может быть, я жив тобою
в весёлом Брайтоне горячем,
где ходит с длинною свечею
в костюме Арлекина мальчик.
* * *
Проплывая меж людей,
ничего не замечая,
странный мальчик из Шанхая
всё несёт виолончель,
для меня уже звучат звёзды,
сферы и соборы,
и в глубинах потаённых
тускло вспыхивает Ад.
Он ныряет средь людей
славной лондонской планеты
и горячие монеты
собирает с площадей.
Как из детства тёмный сон
музыка его и образ;
пью за стойкой терпкий гордонс.
Жизнь мою играет он.
Может, только для меня
он играл, не уставая,
мальчик из какого рая,
из какого бытия...
* * *
Я уйду как всё проходит,
изломает ветки осень,
и на белом пароходе
не приедут наши гости.
Запоздалые подарки
для кого лежат в гостиной?
Выпью водки, водки "Старки"
с незнакомым господином
в этом доме опустевшем
и уже опустошённом.
Листья, письма обгоревшие
закружились над перроном,
и в тоске невыносимой
так горит невыносимо
то ли красный, то ли синий
тот фонарик над Россией.
...но сквозь утро дождевое
в сад с намокшей резедою
я войду неслышно.
Будет много вишни.
* * *
Приди с Востока,Равви,
всели в другой оазис!
На улице Карнаби
я покупал каннабис.
С трофеями Вудстока
и сам себя забывший
по ржавым водостокам
я протекаю с крыши.
Не в белые одежды
оденешь на рассвете,
но есть ещё надежда,
ведь жили мы как дети,
ведь жили мы так просто
и, может быть, бездарно,
тогда снимай колёса
с чужого шарабана.
В дождливой чёрной коже
и бронксовских ботинках
перед тобою, Боже,
душа моя пушинка,
и ангел с саксофоном
как на размытой фреске,
над Нельсонской колонной
в пилоточке армейской.
Смеются проститутки
из красного пип-шоу,
а лебеди и утки
летят к родному дому -
в Россию, к Верхней Волге,
в угодья и урманы,
а я плыву по водке
весёлым шарлатаном.
Впиши меня в другие
ландшафты и пейзажи,
переведи на хинди,
и на пенджаби даже.
Приди с Востока, Боже,
во всей Вселенской славе,
под загорелой кожей
как полыхает пламя!
Не выйду, а предстану,
такой смешной и дикий
и свежие, как раны -
две терпкие гвоздики.
* * *
Лифт уезжает. До свиданья.
В открытом небе тишина.
Душа без имени и званья
вся осенью озарена.
В саду камней, обняв колени,
на догорающий закат
смотрю с надеждой в воскрешенье
всех арлекинов и солдат.
Когда в Венеции небесной
на старой лодке поплывём
под кипарисовое детство,
ты скажешь: -Мы опять вдвоём.
Ты скажешь: -Осень. Лодка.
Небо и птица в радуге. К тебе
бегу из детства в старых кедах
по выгоревшей той траве.
Какого я искал ответа?
Нет цели. Даже в голокост
я буду собирать по свету
разбитые бутылки звёзд.
* * *
Может, я увидел слишком поздно
осени блуждающие звёзды,
я ещё такого не видал,
точно я под изморозью мозга
тридцать лет выращивал кристалл.
Слишком ярко, ясно и морозно.
Звёзды ближе. Иней на губах,
только иногда горячим воском
капал в осень чёрный Патриарх.
Вызови мне лифт. Я уезжаю.
Я всё понял. Страшно мне чуть-чуть,
кукольник из ящика Китая
выпустил блуждающую жуть.
Может, я увидел слишком поздно
осени танцующие звёзды,
точно фараонов перелёт:
золотые, яшмовые гроздья
под ноги мне падают, на лёд.
* * *
Я не встречусь больше с Леной,
но заметят рыбаки -
город под морскою пеной
зажигает огоньки,
там танцуют в тёмных барах,
пьют старинное вино,
в дальних странах,
странных странах
не снимается кино;
клоуны и привиденья
флаги белые несут...
Вызови мне лифт последний
и такси на страшный суд.
так повеет из зеркал
пляжем зеленью морскою
выбросит слепой волною
атлантический кристалл
манекены всех витрин
чью копируют улыбку
этот детский профиль зыбкий
знаю только я один
заблудился в ветерке
мальчик с серфингом на темзе
татуированный вензель
засинеет на руке
беспорядок снов моих
в индии шаре хрустальном
белой магии вербальной
академия двоих
это опиум луны
вся энергия кристалла
и китайского квартала
золотые сандуны
чуть размытое твое
отраженье в темных водах
в клубах и ночных притонах
загулявшее твоё
это взгляд сквозь облака
нега в опиумных спальнях
пена дней газет скандальных
и игрушки моряка
отвяжись уйди отстань
убери свои приметы
в дебрях лондонской планеты
твой не действует хрусталь
это твой из тишины
взгляд уже чужой как будто
все мосты разведены
мутно
* * *
В цветах гелиотропа,
в порывах андрогинных
тупею крутолобо
от водки и ангины.
Нет больше силы, мальчик,
сняв теннисную сетку,
в Россию жёлтый мячик
послать ударом метким.
* * *
Мне снились чёрные лакеи,
катились белые рояли,
а мы с тобою постарели,
купили свитер в Монреале,
и этот золотистый свитер
с наивным золотым листочком
вином закапан, невоспитан
и рвётся в клочья, рвётся в клочья.
Прокурен крепко, пахнет псиной
и намагничен светом лунным,
зачем под тёплым кокаином
он видит мачты и лагуны ?
Когда я вернусь в Китай
Когда я вернусь в Китай
зажгут бумажные лампы,
ядут на свой трамвай
старые эмигранты,
тихо уйдут во тьму
юноши в белых шортах,
может быть, на войну:
ласточки на погонах.
Крашеный попугай
заговорит по-русски.
Будет немало музыки,
когда я вернусь в Китай.
* * *
Луны, шиповника и мёда,
игрушек старых к Рождеству,
из детства потайного хода,
собаку, кошку и сову,
ботинки старые и звёзды,
и слёзы счастья и любви,
и Волгу, и дожди, и грозы,
и всё что можешь возврати.
Сирени влажной, безнадежной
в старинной вазе. Боже мой,
весёлый поезд сквозь таможни
трубит под зимнею луной,
ёщё шаров, ещё хлопушек,
всех арлекинов, всех моих
забытых, брошенных, ненужных
в последних листьях золотых.
РОЖДЕСТВО
Рудольфу Нуриеву
За тихой, за рождственской и яркой
звездой идём, несём свои подарки
по вымершим пустыням, по горам,
и нет у нас навьюченных верблюдов,
ни ладана, ни золотой посуды,
а так , стишки, печали, всякий хлам:
поношенный костюмчик Арлекина,
два надувных проколотых дельфина,
вино и розы, рваный барабан.
Мы трепетом и радостью объяты.
Уже горят последние закаты.
Прости нас, Боже. Господи, прости.
Вот мы в слезах и бусах пред тобою в
размытом гриме, с разведённой кровью,
серебряные туфельки в грязи.
И может быть, с судьбой балетных кукол
уйдём мы в золотую тьму под купол.
Прости как можешь. Господи, спаси.
НА КОГО ПОХОЖ АРЛЕКИН
Я стал собой и объездил весь мир,
испробовал сотни вин,
но так и не понял: ну на кого,
на кого же похож Арлекин?
Вы скажете: это был звёздный тир
и ты облетел весь мир,
но ты остался опять один,
где же твой Арлекин?
Мой Арлекин в лоскутках цветных
вприпрыжку бежит за мной,
и он с облаков мне срывал цветы
бумажной своей рукой.
Один и тот же стоял манекен
у европейских витрин,
среди сигнальных огней, сирен
юродствовал Арлекин.
А я всё смотрел бы в твои глаза,
смотрел бы я и молчал.
Слова всё вертятся: дождь, гроза,
шиповник, фонарь, причал.
* * *
Не расскажет Байрон о Байроне,
но расскажет Найтов о Найтове
как расскажет Бог о себе
в рукописи вольной и найденной,
вымокшей в осенней траве.
В синей спальне лампа погашена.
Ночь тепла. Игрушки разбросаны.
По стене кораблик плывёт,
и толпою святочных ряженых
в сон бежит детей хоровод.
Есть в саду последние яблоки
и рябина красная-красная,
и крыжовник в холоде звёзд,
утром - Богородица в радуге,
почему так сладко спалось?
Не писал бы Найтов о Найтове,
не летал бы коршун за коршуном,
не поймать себя самого,
а на снимке мальчик с мороженым
смотрит далеко-далеко...
ТРЕТИЙ ВСЕЛЕНСКИЙ ПЕРЕЛЁТ АРЛЕКИНОВ
Фанерные свои аэропланы
к России направляют арлекины,
летят они среди ночного блеска,
стеклянных лун и радужных шаров;
плащ в синих звёздах
с шёлковой подкладкой
по ветру льётся.
Жизнь бродвейским шоу
им кажется, но тянет их домой -
в картонных музыкальных самолётах
кружить над золотыми куполами
и надувные яркие игрушки
в фонтаны и на площади бросать.
И странен этот перелёт, и дивен.
Так дивен, что и сам я удивился -
в расцвет воздухоплавательной эры
пора и мне купить аэроплан.
Куда в такую темень-непогоду
пилот замерзший огоньки считает:
вот статуя Свободы, вот Биг Бен,
а вон гирлянды Эйфелевой башни,
и до Кремля совсем рукой подать.
И плачут, и смеются арлекины,
картонные свои срывают звёзды,
им не нужны ни паспорта, ни визы,
у них одно призванье - арлекин.
Я жду твоей улыбки. Даже грустной.
За чепуху мою, за бред и глупость,
за неспособность обживать пространство,
за жизнь пустую, клоунскую жизнь.
Но ведь расскажешь повзрослевшим детям,
что прилетят когда-то арлекины
с подарками, в фанерных самолётах.
Да, прилетят. Конечно, прилетят.
ПИСЬМО ИЗ РОССИИ
Всё облака, равнины и неровности,
уж выгорели ленты на венке,
а парохода крашеные лопасти
всё шлёпают по Волге -по реке.
Какие-то огни, печали, дождики
и города, и люди , и река,
приедут на каникулы художники,
и всё равно смертельная тоска -
печали, сны и прочее безвременье,
на площади давно заглох фонтан,
читаю в третий раз "Анну Каренину",
и осени накапало в стакан.
Идёт по глади пароход из Мурманска -
флажок, фонарик, чайки над кормой,
навстречу гроб из города Безуменска -
везут три фляги со святой водой.
На набережной ветер бьёт в полотнища,
мне всё равно какой над нами флаг,
сельхозмашина с инструментом колющим
продребезжит под ритм пиздец-хуяк.
Я не пишу тебе даже на праздники,
пишу только в ментовке на квитке,
и этот город, спившийся и грязненький,
не выжечь как наколку на руке.
Да пропади всё пропадом. Всё гнилостно,
и даже вишни вымерзнут зимой,
но сколько есть ещё у Бога милости -
плывёт кораблик.
Чайки над кормой.
ПОЛКОВНИК
Полковник ордена наденет в спальне,
окно раскроет, соловья увидит,
лицо его как будто посвежеет,
и девочка семнадцатой весны
спросонья скажет:
- Что же Вы, полковник,
окно раскрыли...
ордена надели....
какой смешной полковник у меня.
Полковник с равнодушными глазами,
забыв побриться, выйдет в свежий сад,
не то чтоб освежиться, продышаться,
а просто так.
Устал.
Устал.
Устал.
И зайчик солнечный
на золотом погоне. ...
и он тяжёлый портсигар достанет,
и постучит о крушку папиросой,
и всё-таки забудет закурить.
Вдруг, как больная птица, встрепенулся,
когда вослед смешливая девчонка кричит:
- Полковник, эй, полковник,
где Ваш полк?
........................................................................
Полковник пьян.
Полковник пить привык.
Полковнику давно никто не пишет,
и осени горячий медный бык
табачным перегаром в окна дышит.
Полковник пьян.
Полковник будет пить.
Случайно в спальне опрокинул лампу.
Он приказал до полшестого жить
и переставил кресло на веранду.
В саду гуляет сон-орангутанг,
убитый часовой идёт по следу.
Полковник пьёт.
Полковник льёт в стакан
за Родину и, всё-таки,
Победу.
* * *
Лошадка с чёлкой заплетённой,
лошадка с грустными глазами,
лошадка, где твоя корона,
где Вы корону потеряли?
Позвольте мне пожать копыто,
обнять изящнейшую шею -
вот так же просто и открыто
я быть собою не умею.
* * *
...и светел путь. В морозных осень звёздах.
Олени всё, осины и рябины,
крестины, свадьбы, рюмки на подносах,
а у меня лицо из пластилина.
...сады конечны. Бесконечна осень
и рощи, и петровские фонтаны,
медведи всё, лисицы, зайцы, лоси,
а у меня открылись раны, раны.
...места грибные. Заповедны дали -
то бурелом, то бор, то редколесье,
укрыть всё это не найдётся ткани,
а у меня уже не хватит песни.
ФЛЕЙТИСТ
Всё для тебя, но мы устали очень
Как воздух сочен! Сочен и смолист.
Я на часы взглянул и понял - осень.
Сыграй нам осень, маленький флейтист.
Как пусто здесь. Лишь лунная позёмка
сухие листья с пылью пронесёт,
но счастлив тот, кто с чистотой ребёнка
смолистый воздух через флейту пьёт.
Дай мне любить сейчас неутолённо,
мерцай во мне, осенний тёплый свет,
что ты мне шепчешь ласково и сонно?
Открой ещё какой-нибудь секрет.
Ты за садовой завитой решёткой
остался в детской памяти моей,
а в голове пчела высокой ноткой
блуждает день и ночь,и ночь и день.
Всё для тебя. Но мы устали очень.
Как воздух сочен. Сочен и смолист.
Вдохни поглубже - в кровь вольётся осень.
Сыграй нам осень, маленький флейтист.
ЛОРЕЛЕЙ ЛИ
Это огни как в ночи, как вдали
именем вспыхнут Лорелей Ли,
солнечным утром все соловьи -
Лорелей Ли, Лорелей Ли,
старый таксист, к нашей бухте рули,
ливень обрушился - Лорелей Ли,
я умоляю, отстань, не зови,
Лорелей Ли, Лорелей Ли.
Жизнь моя вечная песня любви
Лорелей, Лорелей, Лорелей Ли.
ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
Мы вместе пьём вечернее вино,
в саду мерцают яблоки и свечи,
и если вновь родиться суждено,
оставь со мною память этой встречи
.
Быть может, тёмный сад в иные дни
во всей вселенной пышно разветвится,
всё создано из света и любви,
и никогда не кончится страница.
Простите мне, что забываю слог
привычный, становясь чужим и диким,
я раньше думал, что казнящий Бог
на тёмных досках пахнет земляникой.
Я Вас люблю. И только. И всегда
я буду Вас любить и беспокоить
ночным звонком отсюда - в никуда,
с огнями золотыми над рекою.
Мне кажется, я прожил сотни лет
и много жизней с Вами, только с Вами,
ведь даже Дух как лучезарный свет
под разными приходит именами.
Я Вас всегда задерживал в дверях
на грани темноты, дождя и града,
но у Вселенной где-нибудь впотьмах
ещё горит последняя лампада.
ДЕКАБРЬ НА КИПРЕ
Декабрь на Кипре. Ветер и полынь.
Я не хочу морозных сладких яблок,
я выйду к морю в утреннюю стынь,
где ветер крыши рвёт цветных палаток.
Остался час до тёплого вина
с гвоздикой, солнцем, детскими слезами,
и жизнь чужого праздника полна,
обложенная красными флажками.
Пить не с кем года два. Но ведь идёт
мой броневик, пусть тяжело, со скрипом,
а всё-таки чудесный перелёт
у чёрта на спине Россия - Кипр!
Мне серые бы пиджаки носить,
шпионить потихоньку для госдепа,
чем утолить, заполнить волчью сыть,
уже давно сожравшую полнеба?
На Кипре сплин, покой и пустота,
читаю Откровенье Иоанна,
и жизни ритм как оборот винта
у падающего аэроплана.
* * *
Почти в аду,
почти в дыму
пью сизый гордон,
за черным кэбом я во тьму,
в подводный Лондон.
С химерами бы мне сидеть
во тьме собора,
плести бы огненную сеть,
творить раздоры.
Но кто мы здесь, да и зачем -
два иностранца,
ночь, саксофон,
вельвет и крем,
танцор без танца.
Жокейский хлыстик и седло,
скрип чёрной кожи,
какое пили вы вино
в масонской ложе?
А я давно сошёл с ума
от этих скачек,
но так задумана
судьба - я стал богаче.
Печальный ангел просквозит
в полночном клубе
и обратится в малахит
моё безумье.
Пусть пьёт апрельское вино
мой грустный мальчик,
идёт титаник наш на дно,
а как иначе?
Все други вышли из игры,
и мне не поздно,
но я привык сжигать миры
и вешать звёзды.
Я уезжаю в листопад,
и в этом танце звезда,
слезинка, бриллиант
дрожит на пальце.
В конце тоннеля яркий свет
других отелей.
"Я возвращаю Ваш портрет"-
поют метели.
ГОРОД СФИНКСА
Я мальчик, я заснул осенним сном,
и спит любовь во мне с улыбкой Сфинкса,
ей снится город под цветным зонтом,
библиотека, сосны и провинция,
губерния, трубящий паровоз,
военные оркестры, голубятни,
полковник лечит печени цирроз
немецкою слезой гомеопатии;
там хорошо и на похоронах,
там просто хорошо и много света,
а осенью приедет Патриарх
с былой заметной выправкой кадета.
А я ботаник, я почти дурак
в нелепых ботанических ботинках,
над домом виснет нидерландский флаг,
и граммофон четвёртый год в починке,
китайцы продают вино и щёлк,
а шляпы присылают из Парижа -
в той жизни был какой-то свежий сок,
как будто даже небо было ближе.
Все эти звёзды, осень, фонари
мне брызжут в сон неоном, акварелью,
плывут в ночной сирени короли,
а Патриарх укрыл меня шинелью.
П И С Ь М О
В старом зеркале уголок сада с шиповником,
за зеркалом я спрятал бутылку вина,
ещё не осень, но уже не лето:
междуцарствие.
Письмо из Берлина пятьдесят третьего года,
пластинка Вадима Козина
запилена в доску и шипит:
Когда простым и тёплым взором
ласкаешь ты меня,
мой друг,
необычайным
цветным узором
земля и небо вспыхивают вдруг.
Позолоченный жук на кожаном ремешке,
мятая солдатская фляга с водой из родника.
ПРЕЗИДЕНТУ НЕ ДАЮТ РАБОТАТЬ - говорят по радио.
А мне мешает работать
слон в военных татуировках,
скелет почтальона в красных перчатках
и т.н.летучие обезьяны,
прилетевшие из Заира,
чтобы воровать мои яблоки, мою черешню.
Есть ещё сундук с детскими страхами
и набор сексуальных фантазий:
к чему не прикоснусь -
всё обращается в фаллический символ.
Наверное, поэтому люблю собирать грибы.
Кстати,
письмо я ещё не читал.
Подожду ещё года два.
СКАРБОРО
Ночной портье не слишком ли был молод,
чтобы служить простым ночным портье?
Я, слава богу, знаю этот город
и как специалист татуировок
заметил треугольник на плече.
Мой город странный,
Скарборо соборный,
отель старинный
и ночной причал,
два педа с кокаином,
дом игорный
и, в общем,
сатана здесь правит бал.
Осенний алкоголь.
Что там в России?
Вдруг память, как игральный автомат
сдаёт всю мелочь. А на литургии
хор мальчиков сопровождает в ад.
Мне говорят:"Титаник"- джин и тоник,
континентальный завтрак, и меню
а ля картэ, но если алкоголик,
то можно не просохнуть к октябрю.
Что ж, зацветём и заблогоухаем,
до свадьбы месяц - можно и в заплыв,
пока бастуют негры на Урале
и поезда пускает под обрыв.
Здесь остро пахнет зеленью морскою,
как терпко, странно я люблю тебя
- так золотой фонарик под водою
зажёг тот, кто не спасся с корабля.
* * *
До русского ли Рождества, когда так гладко
мой пароходик белый - к Нидерландам,
к Ван Гогу, солнцу, старым медным лампам,
судьба, судьба, смешная гувернантка.
И снег пойдёт. И будет рваться шарик
из рук моих. А снег пойдёт так тихо,
как выцветшей шарманки сонный валик -
одно и то же. Скучная музыка.
Одно и то же, друг, одно и то же,
в какой пейзаж я только был не вписан,
но смелый мальчик в золоте и в коже
завидовал бы патриаршим ризам.
И знаешь, точно русский чёрт со скрипкой
бежит за мной по набережной лунной,
лицо своё леплю из пластилина,
и день неуловим как шарик ртутный.
Вот лёгкою походкой вдоль канала
идёт поэт, который был поэтом,
но всё равно - привет из Амстердама,
с забытой улетающей планеты.
МАЛЬЧИК ИГРАЕТ ИГРУШКАМИ
Мальчик играет игрушками.
Игрушки играют мальчиком.
И бьются кусты смородины
в зеркале золотом.
Не то, что придумал Лермонтов,
но Тютчев приходит с ласточкой,
но я-то люблю Державина -
ему передам пион.
Здесь был кто-то точно выпивши,
принёс виноград и яблоки,
но я-то люблю Державина,
а гость себя не назвал.
Можно я буду кем-нибудь
или, хотя бы, чем-нибудь,
хотя бы как зайчик солнечный
скользну по следам твоим.
Да вот ещё зайчик солнечный,
а можно я буду... Господом?
Тогда я тебя придумаю
и будешь всегда со мной.
Придумаю я Голландию
с размахом во всю Вселенную
с Кремлями и динозаврами,
с глазами и под зонтом.
Прости меня, ночь с игрушками,
прости меня, Тютчев с ласточкой,
зачем разбудил Державина
не помню в какой стране.
* * *
Чистым Духом крещён и выкупан
в небе тёплом живом и в ратушах,
этот город для нас был выдуман-
амстердамские Нидерландыши.
Белый город, искомый, найденный,
обретённый, давно обещанный
на планете Андрея Найтова,
всё познавшего, кроме женщины.
Это небо не заштриховано
ни дождями, ни жирным грифелем,
это небо нам уготовано -
небо новое старым жителям.
* * *
Пишу давно на языке,
которого не понимаю,
но мальчик с веточкой в руке
плывёт к небесному Китаю,
плывёт фонарик по воде,
плывёт как будто из России,
а я три года на кресте, и
мне ещё невыносимей,
уже давно трещат по швам
моя природа, плоть и слово,
точнее, я себя сожрал,
совсем невинного такого.
Мне в небе пагода звенит -
все колокольчики Пекина,
там полируют малахит
и сочиняют сон с жасмином.
Ты будешь там, среди меня
как ученик в слезах и бусах,
в горящей тоге короля
и бронксовских тяжёлых бутсах.
Я сам смотрел в хрустальный шар-
осенний сумрак золотистый,
где смерть мигает. И шуршат
почти как шёлковые листья.
КОРАБЕЛЬНЫЙ СВИТОК
Болезнь моя морская,
боязнь моя земли,
до древнего Китая
построим корабли,
снарядим снаряженье
и повезём товар
в созвездие оленье,
в небесный Занзибар;
осенней инфлюэнцы
военные слоны
плывут как иноземцы
с Ростова до Луны,
плывут ладьи Эллады
и ботики Петра,
вплетаются канаты
в попутные ветра,
звенят с морозом звёзды
как Сергиев Посад,
и мне ещё не поздно
идти на парусах,
и мне уже не рано
поверх застав, засад
уплыть без капитана
в высокий зоосад.
Не страхи со свистками,
но боль Всея Земли
стучала молотками,
строгала корабли -
сосновой рощи мачты,
берёз карельских твердь,
и пишет письма мальчик
из Петербурга в Тверь,
плывёт ко мне из детства
кораблик из коры,
достались мне в наследство
горящие миры
как шары новогодние,
как гроздья икры,
развешанные на осенних деревьях,
летящих без парусов.
Но я найду штурвал в этом доме,
полном музыки, луны и старых игрушек,
разбросанных на паркете.
По стене плывёт парусник.
Денис Белкин уезжает в Занзибар.
Ливерпуль 1993
Б Р О Н К С
Я скажу, что южный Бронкс
как прокуренные бронхи,
я в него зубами врос
(платиновые коронки),
и на бритой голове
выколоты львы и змеи.
Хорошо лежать в траве,
обнимать твои колени,
как росу, пить гордон-джин,
в облака стрелять на крыше
и взрывать, как ассасин,
исторические ниши.
Кожа, цепи и свисток,
звон бутылок, нож под коркой,
гардеробный номерок
выпадет на кафель морга.
Надевай смелее, мэн,
золотые рэи-бэны,
южных бронксов супермен
(перламутровые вены).
* * *
Жить осталось на краешке,
но живут и на краешке -
в пропасть кидают камешки,
жуют китайские шанежки.
ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ
Луна опускается на дно океана
бьет в барабан астроном
мальчик трубит в ракушку
и дети на гигантских стрекозах
летают в весеннем небе
а я глазами азиатскими дикими
смотрю на небесный БРАЙТОН
и пишу на песке
БРАЙТОН = ЛЮБОВЬ
ЛЮБОВЬ = БРАЙТОН
скоро закончится ферментация моей личности
и я продиктую повесть
о дикой луне
о шиповнике
колониальных слонах
и конечно не забуду
про надувного оранжевого крокодила
выпиваю шесть пинт ирландского эля
кокни-парнем
мне почему-то хочется поцеловать
татуированного скорпиона на его левой груди
черные кэбы трубят сквозь осень, Джайлз
глаза оленьи глубоки
и в песнях шотландских спит Лермонтов
английские мальчики плаксы и неженки
к тому же в публичных школах
их учат не только риторике
так говорил бармен или бар-стюарт
один скотч один бурбон и одно пиво
это блюз
но вдруг понимаешь
что судьба одного русского человека
написана под диктовку Божьего клоуна
и что вся жизнь
всего лишь ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ
* * *
Сквозь смерти глубину смотрю -
как будто золото расплескано,
дом с витражем и арабесками
плывет в шотландскую зарю,
ты сквозь шиповник в темь судьбы
смотрел оленьими глазами,
но гирям с медными весами
твоей не взвесить головы,
в гостиной ржавое копьё
и тень Святого Христофора,
а запах роз и хлороформа
летит с тобой в небытиё.
Побудь со мной, не уходи,
диктуй своё повествованье,
и этим скорбным утром ранним
всё растворяется в любви.
* * *
Что Господу до тлена моего?
Окончен бой.
Уходят в рай солдаты.
И все мои награды как стигматы -
терновник и осеннее вино.
Еще была распахнута калитка
в опустошённый сад. В той тишине
простой рябины
тихая молитва
мне самому напомнит обо мне.
* * *
Ошибка памяти. Ошибка.
Ошибка памяти моей.
На рукаве твоем нашивка
и монреальский соловей.
В горячей трубке телефонной
мне птицы райские поют.
Канадцы с веточками клёна
идут толпой на Страшный суд.
* * *
среди видений полудымных
среди тропических растений
и длинных в темноте бутылок
разбитых ампул и созвездий
и затонувших кораблей
я жил простой и тихой жизнью
когда рождались умирали
справляли праздники и тризны
тела и имена людей
я знал двух-трех из прошлой жизни
с одним особенно был близок
других я просто знал в глаза
среди садов с ландшафтом рая
в банкетных залах и притонах
в соборах и фамильных склепах
в одном не лучшем из миров
среди комет летящих низко
и пирамид стоящих вечно
сверяя свой маршрут по звездам
веду свой путевой журнал
* * *
The night will burst with hail, and the rain
Will pour down like sayings from the cabbalah,
While autumn carries slender glasses
Filled with hot amber.
A different, brightly coloured wine
The harlequins once
brought me,
With stars and rubies all inside it,
And ships sinking down to the bottom.
Like under a chimera's wing
I sit along next to an ancient book
where three pages of wild strawberries
Are blooming under a bronze cross.
I am adept and hence I know the magic
Inside the sealed sea bottles and under the roots -
But you have called it all
Boyish pranks and tomfoolery.
I might be going down to Hell
Through the dark windowless wells
And there I kiss Demon himself,
Dictating a tale amid falling leaves.
* * *
Город в осени был,
лейтенант, генерал или кто,
сам влюблён по глаза. За такие погоны
и бровью не вскину.
За такие медали, чудак,
и курортный роман
как дешёвку, бестселлер не стану -
такую ляпню и малину
покупают любовницам клерки.
С улыбкой пройди
знаменито-советской,
армейской, плакатной
и что там
шевельнётся в штанах
или стукнет в геройской груди...
Не пора ли на родину?
Выпейте перед полётом.