- Это твоя вина, отец.
Два вгляда, жёлтых глаз и фиолетовых, перекрещиваются в звенящем от холода воздухе.
Говорят, если долго и искренне смотреть друг другу в глаза, взгляды постепенно начинают тонуть друг в друге, растворяться, смешиваться...
Эти два - не сольются никогда.
Сколько ни пытайся.
- Потому что ты воспитал его таким. Как и меня.
- Я сделал всё, что мог. И если бы я оставил вас тогда, всё было бы ещё хуже, - равнодушно надломленным голосом произносит Софу.
- Разумеется... Кто я такой, чтобы разрушать твою веру.
- Не издевайся надо мной.
- Тогда не издевайся над моим сыном.
Вспыхивают пламенем фиолетовые глаза. Холодным, уравновешенным.
Такое равновесие нужно, чтобы не дать сорваться тому, кто балансирует на тонком волоске, натянутом над пропастью.
- У него должен быть выбор.
- Он любит меня. Этого достаточно.
- Любит? Он принимает тебя как данность. Как закон, как стихию, которой нельзя воспротивиться.
- Это и есть любовь, сын...
- Другой ты и не знаешь.
Не глядя на отца, ками быстро уходит прочь.
Ключевое - не расплескать горечь последней фразы из голоса. Словно остывший ядовитый уже чай из хрупкой чашки. Словно потемневшее до пурпура море из глаз.
Он занавешивает лицо длинными волосами и тихо уходит. Кажется, не в первый раз.
...И где-то далеко отсюда усталому человеку снится холодное тоскливое море, и в этом сне ему снова не хватает сил, чтобы развести на песке костёр и согреть его хотя бы вспышкой пламени у берега.
...И где-то далеко отсюда юный ками опускает на стол чашку и сжимает озябшими пальцами бледные виски.
...И где-то далеко отсюда новый полузнакомый человек бросает на кресло рубашку и пистолет и долго смотрит на свои дрожащие руки.
Круги по воде расходятся.
Вода помнит их все.
Другой ты и не знаешь.
- Кто я такой, - без выражения, почти без голоса шепчет Софу, опустив лицо в ладони, - чтобы разрушать твою веру...