Твои руки холодные, и больше не греют так.
Но почему вижу в памяти их с острым желанием?
Ведь даже если ты снова сделаешь шаг,
Сможешь ли быть не мыслью ночью, не воспоминанием?
Ответственность, да, я понимаю, так или иначе
Но если не хочешь-не надо
Спрашивать лично меня крича
Через всю улицу, бульвар, бардюр
Мысль есть, реализована бредово.
Ты мне чужой, но почему-то
Знаю твой любимый цвет-бордовый.
А, нет, это мой. Выходит между нами смута
Ты должен по идее
Обо мне наверно больше знать.
Если ты запоминал тогда, будучи мне интересен,
Все мои строчки, что я по буквам была готова называть.
Я захлопнула страницу ветхой книги.
Стерла воздухом из губ остатки лепестков.
И что-то капнуло, соленое, как пики,
Но я не предала значения сей были городской.
И тут же резко облаженные писания слегли:
И нет тут больше смысла в инновациях,
Всё попросту зашло в исскольженный тупик.
И вовсе не осталось смысла просыпаться.
Гниют опарыши в лесном гробу.
Озябшем, склизком и суровом
Как будто не записывала кровью я мольбу.
Как будто сквозь реченья не общалась с богом.
Сквозь навостренные столбы гремит гроза,
Показывая молнией на домик одинокий.
Смотрю-а на руке опять слеза.
Румянец прожигает. Умей читать сквозь строки.
Веки безутымежно тяжелые,
Руки словно фосфор на сковороде.
Соль сыпется с дивана на поножи
И нынче только мне заметен этот бред.
Тело оковано томящим шаром.
Пылью поднялся слой власти,
Исходивший давно уже пламенным паром.
Мои пальцы не дают собираться.
-А завтра напишешь мне снова же, да?
Учащенное волнами дыхание в трубке.
Искрят капли снега по проводам,
Подворачиваю скрюченный воротник на куртке.
Диалог промелькнул поздним жаром,
Выключая кротко свет в спальне.
Нож и тарелка на кухне лежали,
Они как никогда концептуальны.
Я поняла. Перепишу завяленную громкую главу.
Всё напрасно никогда не происходит.
И если уж далось послушать сей парфюм-
Так пусть теперь и запахом лишь к одному нас сводит