--
"Не спешу, чтоб верила всему"
--
Стезя
--
Молодое Воскресенье
--
"Это место святым"
--
"Там, где сложили ветки"
--
Счастье мое! Юность моя!
--
"Около леса - травы околесица"
--
"Иду по сухому лесу, беря одну чернику"
--
База отдыха "Зеленый бор"
--
"Казанские белые ночи"
--
"Мятущаяся русская душа"
--
В лесу
--
"Я по сути своей не борец"
--
"Я живу... За какую такую провинность"
--
"Я уйду - конский щавель приспустит метелки"
--
"Я не больше, чем другие, знаю"
--
Дерево
--
Колодец
--
"О, эти стылые российские пространства"
--
"Я все искал нездешние мотивы"
* * *
Не спешу, чтоб верила всему.
Я писал, что сердце диктовало.
В чаще слов темно и диковато -
все же высказаться дай ему.
Никогда не свидимся уже...
Улыбнись же, заглянув в былое:
и божественное, и земное, -
и вздохни без облачка в душе.
Стезя
По лыжне бегут
потоки света,
в листве твоих губ -
лето!
Наст под ногой
хрустит,
в день голубой
не грусти!
Хорошо скользят
лыжи чувств,
пролегла стезя -
улечу,
укачу, убегу
с потоками света
в листве твоих губ
слушать лето!
Молодое Воскресенье
То ли вьюге на терзанье,
то ли в белое спасенье
уносили твои сани
Молодое Воскресенье!
Был печален чтой-то парень, -
весела зато девчонка!
- Он любим или в опале? -
не могла понять сторонка.
- Он влетает на пригорок
всех надежд или в распадок?
- Он красив или же дорог? -
пели ветры из посадок.
А полынные откосы
нежной горечью касались...
Что была тогда за осень!
Что за сказочные сани! -
то ли к зимушке ревнивой,
то ли в белое спасенье
уносящие равниной
Молодое Воскресенье!
* * *
Это место святым
про себя назову:
полевые цветы
и платок на возу.
По росе, на заре
кто еще кроме нас тут?
Далеко на бугре
только дуб коренастый.
* * *
Там, где сложили ветки,
уже озорной малышок
в красной поднялся беретке -
вечерний костерок.
Сидим на сосновых шишках
и смотрим, как небольшой
наш с тобою мальчишка
играет с темнотой.
Счастье мое! Юность моя!
Ветер сосну клонит к земле,
Солнце уже не посетит.
Радость моя! Юность моя!
Жил я тогда светлой мечтой,
полной душой, полой водой.
Сердце мое! Юность моя!
Солнце уже не посетит.
Как же я ждал нашей любви!
Жаден я был, донельзя пьян
чувством к тебе - сильным, большим.
Бурной любви краток костер,
ветер пригнул пламя к земле,
треплет и гнет, душит дождем.
Солнце уже не посетит.
Счастье мое! Юность моя!
* * *
Около леса -
травы околесица,
листвой и цветами
здесь око лечится.
Ополье не меряно.
Очами чайными
живу здесь намеренно...
На земле лишь
случайно.
* * *
Иду по сухому лесу, беря одну чернику,
на красную сыроежку смотрю в один глазок.
На светлой лесной поляне ломаю я ковригу
и медленно пью сухого вина холодный глоток.
Такое вокруг сиянье от солнечной короны,
всем летом отполирована, надо полагать.
И вовсе не кроны сосен, высоких сосен кроны -
плывут в синеве высокой зеленые облака.
База отдыха "Зеленый бор"
Смешанный лес у реки
воздухом с Волги продут.
Там липа, береза и дуб
расталкивают сосняки.
"Что же я - хуже рыжей?" -
и липа вслед за сосной
где-то под синей крышей
едва шевелит листвой.
В подлеске звенит орешник,
Вороньего глаза тьма.
В дуплах лесных проплешин,
как совы, сидят дома.
В них утром свежо, пожалуй,
и сумрачно среди дня.
А пляж, что сродни пожару,
огнем обдает меня.
Отмель зеленая в брызгах
от бронзовых твоих ног.
Выйдешь и бросишь: "Брысь-ка!
Хватит давить песок".
Встаю и с разбега - в воду!
И в затяжном нырке
мелькнет вдруг: "Кому в угоду
в душном я жил мирке"?
* * *
Казанские белые ночи -
метельные дни в декабре,
когда меня снова заносит
в безумства
его кабаре.
Заслушаюсь виолончелью
соперника-ветра... Не в снах -
склонюсь головой над метелью,
помедлю щекой в волосах.
Руками охватит мне шею,
в усы поцелует, в глаза...
Почувствовав, что уж хмелею,
она ли умерит азарт?!
Что только тогда я не вспомню:
и юность свою, и любовь...
Горячностью снега восполню
разлитую буднями кровь.
Казанские белые ночи -
свеченье снегов в декабре,
когда у зимы тыщи строчек,
но скомканы все во дворе.
О, белые ночи Казани -
снега на земле декабря,
в которых таится сиянье:
свет окон твоих, фонаря.
Давно вы - мое ожиданье,
вы радость моя, наказанье.
Как ваше люблю я касанье,
о, белые ночи Казани!
* * *
Мятущаяся русская душа,
не высказанная пока Поэтом...
В логичном мире, деньгами согретом,
Любовь и Правда ей нужна.
Неравнодушная во все века
к идеям и поступкам справедливым,
она к пропащим более близка,
чем к сытым, преуспевшим и счастливым.
Сжигаемая внутренним огнем
достичь глубин, а также совершенства,
она скорей отравится вином,
чем серости признает верховенство.
Ее спасенье - постоянный труд,
извечный поиск да в пыли дорога.
А если и дороги не спасут,
то только зов родимого порога...
Мятущаяся русская душа,
упорная в своем стремленьи,
как тот костер, в который не спеша
бросаю я сосновые поленья.
В лесу
Иду лесной и сумеречной глушью,
включая кедами светильники полян.
Сухие ветки, как включатели ножные,
далеко, резко щелкают в траве.
Я так люблю мешать прохладу леса
с горячностью любви, мечты, стихов,
я так люблю бродить по тропам лета
среди сосновых и березовых лесов.
Моя душа - из бересты березы,
а позвоночник - из ствола сосны.
Источник мой в седом бору берется,
где таволги так влажны и сонны.
Лети, плещи сердечко - лист осины,
по рощам, по заброшенности пущ,
не жди, пока проляжет след лосиный -
у нас с тобой воздушней все же путь.
* * *
Я по сути своей не борец,
по натуре мне лидерство чуждо.
Если я со стихами и лез,
то надеясь скорее на чудо.
А борцу надо твердость иметь.
Я для этого слишком доверчив,
ну, а если в глаза посмотреть, -
добродушен, раним и застенчив.
Если в жизни я кем-то и был,
то обидчиком разве - не зверем,
по живому не резал, не бил -
до сих пор я еще в этой вере.
Если счастье на свете и знал,
то короткое, с привкусом горечи.
Моя боль - что нередко сдавал
я его торжествующей сволочи.
Вот что быть заставляет борцом,
вот что сводит мне скулы и губы,
и на месте почти что пустом
подбивает быть жестким и грубым.
* * *
Я живу... За какую такую провинность?
Что плохого я сделал там - в небытие?..
Но и то хорошо, что меня поманила провинция
и в стогу воспитала на клевере и лебеде.
Все чего-то я ждал, и горел, и к чему-то все рвался.
Было мало мне просто и ровно дышать тишиной.
В остром запахе трав мне послышалось слабое "Вася"...
Но никто не пришел...
Тогда кто же мне пел за травой?..
Как мучительно было ломать ее - не приведи кому! -
эту душу, силком принуждая к жестокой земле,
и кричать по ночам, просыпаясь, утробно, по дикому,
ну, а днем, как всегда, копошиться пугливо во зле.
Как записано - время нас лечит. И боль забывается.
Я так счастлив теперь, что меня поманила земля.
Я и холоду радуюсь... Солнышко зимнее мается -
и его пожалею, всех бедных по-русски любя.
* * *
Я не больше, чем другие, знаю,
и не дальше вижу, чем другой.
Может быть, лишь чаще прикасаюсь
к травянистой нежности земной.
Может быть, лишь только чаще плачу
и чуть больше, может, у реки
мыслей и воспоминаний трачу,
наблюдая времени круги.
Знает - как? - ньютонова лишь призма
разложить на части белый свет...
Изучал основы я марксизма,
и тянул по Гегелю билет.
Грыз я Соловьева и Бердяева,
но нашел ли смысл бытия?..
Сердцем прозревая, бередя его,
надо жить - нашел я для себя.
Лишь любя, сочувствуя, жалея,
втоптанную можно подобрать
розу, не тревожа зря аллею
книжным оправданием добра*.
Истины другой пока не знаю.
И чем старше солнце надо мной,
тем сильней и чаще прижимаюсь
к травянистой нежности земной.
* - "Оправдание добра" - сочинение
Владимира Соловьева.
* * *
Я уйду - конский щавель приспустит метелки,
загрустят лисохвост и костер луговой,
и обронят по шишке суровые елки,
и береза обмякнет шумливой июльской листвой.
По весне, забывая всю святость заветов,
я, убогий, ломал их и рвал, но они, -
они знают, что я их любил беззаветно,
и душе моей не было ближе на свете родни.
Они знают, что я виноват перед ними,
что страдая и каясь, зарывшись в листы,
я учился терпенью у самых ранимых,
очищался душой в тихом свете земной бересты.
Были, были минуты слепых помрачений, -
оставались за мною лишь комли в золе.
Моя боль и печаль на дороге вечерней -
это плата за то, что я жил не один на земле.
Дерево
Я - последнее дерево
с веселыми глазами.
Из душной бегу Казани
в заветное Кильдереево.
На теле моем - следы
ножовочек и ножей,
воздействия среды -
на зелени ветвей.
Когда мои листья рвут,
сдирают мою кору, -
молчу я и не гоню
лишенных... И не корю.
Есть право сильного - быть
безжалостным до поры.
Есть право слабых - не жить,
задуть зеленый порыв.
Меня ты поймешь... Поймут
смотрящего на простор:
что смерть моя - есть мой суд,
защита и приговор.
Сегодня погибну я,
а завтра - береза, дуб...
Ой, вынесет ли Земля?..
Накликают, ой, беду!..
Я - последнее дерево
с веселыми глазами.
Из душной бегу Казани
в заветное Кильдереево.
Колодец
Ворот расколот и цепь истерлась -
кого только он не поил на веку.
Теперь стоит, по самое горло
заросши травой, в зеленом кругу.
А стежки-дорожки другой источник
теперь окружают и боготворят,
и сруб у забытого червь источит,
и влажный от счастья померкнет взгляд.
* * *
О, эти стылые российские пространства!
Кто их не любит? Где их не костят?
Душе - свобода в них, а телу в них - тиранство;
там крови горячо и холодно костям.
Для грусти и мечты там залегли дороги.
Ночь в блестках звезд прочнее валуна.
И месяц уж не просто зверь двурогий,
Луна глазастая - не просто вам Луна.
Там месяц - друг, а небо там - посредник
между душой и светом мрачных сил.
Я затеряюсь в них - не первый, не последний,
страдая, что костил, надеясь, что любил.
* * *
Я все искал нездешние мотивы,
хотел вместить Вселенную в строку.
Напрасно для меня шумели ивы,
я глух был к их живому говорку.
Пока искал возвышенные темы,
небесные сравненья и слова,
в бору прохладно вытянулись тени,
и в ночь России ухнула сова.
Листок прохладный и продолговатый
уже качался в сумрачной реке,
когда я уши вытащил из ваты
и дольний мир отобразил в строке.
И этот мир мне показался чудным,
и он бы полюбился всей душой,
когда б за ликованьем сердцем чутким
я не услышал скорби мировой.
Теперь едва ли стану я счастливым,
хотя, как знать... Не зря на берегу,
когда шумят, качая кроны, ивы,
я не всплакнуть, не вспомнить не могу...