Dreamwords
Мистика-2013. Финал

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • © Copyright Dreamwords
  • Добавление работ: Хозяин конкурса, Голосуют: Члены Жюри (15)
  • Жанр: Любой, Форма: Любая, Размер: от 8к до 35к
  • Подсчет оценок: Среднее, оценки: 0,1,2,3,4,5,6,7
  • Аннотация:

    ПРИЁМ РАБОТ ОТКРЫТ!

    • Журнал Самиздат: Dreamwords. Душа сама создает свои Горизонты...
    Конкурс. Номинация "Мистика. Финал" ( список для голосования)

    Список работ-участников:
    1 Ролдугина С. Глаз   24k   Оценка:8.81*27   "Рассказ" Мистика
    2 Маверик Д. Я и мои злые гномики   17k   Оценка:7.58*7   "Рассказ" Проза
    3 Ivanoff А.Н. Смерть герцога Люденгорфа   35k   Оценка:5.80*7   "Рассказ" Фантастика, Мистика, Хоррор
    4   0k  
    5 Рашевский М.В. Простое задание   31k   "Рассказ" Мистика
    6 Мартин И. Уходящие тени   25k   Оценка:9.00*3   "Рассказ" Мистика
    7 Львова Л.А. Барисан   32k   Оценка:9.18*6   "Рассказ" Мистика
    8   0k  
    9 Тихонова Т.В. Воспоминания Ундервуда   29k   "Рассказ" Фантастика, Постмодернизм
    10 Юс. С.С. Созерцание конечной бесконечности   18k   Оценка:9.56*5   "Рассказ" Фантастика, Мистика
    11 Ink V. Третий лишний   19k   Оценка:6.69*4   "Рассказ" Мистика
    12   0k  
    13 Петрова З. Снежаны   30k   "Рассказ" Хоррор
    14 Ефимова М. Миханик   25k   Оценка:4.16*6   "Рассказ" Мистика
    15 Пик А. Коварный притворщик   10k   "Рассказ" Мистика
    16 Дошан Н.В. Обманувшие Смерть   10k   Оценка:9.00*3   "Рассказ" Мистика
    17 Калугина Л. Простишь?..   9k   Оценка:4.32*9   "Рассказ" Мистика
    18 Клеандрова И.А. Маска Психеи   29k   Оценка:7.62*5   "Рассказ" Проза, Мистика, Сказки
    19 Керлис П. Для неё   27k   "Рассказ" Мистика
    20 Вдовин А.Н. Обратный отсчет   39k   Оценка:8.54*7   "Рассказ" Мистика
    21 Царицын В.В. Смерть - дело добровольное?   32k   "Рассказ" Мистика
    22 Кашин А. Под пятницу   8k   "Рассказ" Мистика
    23 Малухин С.С. Которой нет   15k   "Статья" Мистика
    24 Токарева М.Ю. Бесконечно в бамбуковое зеркало текут сны   26k   Оценка:5.67*5   "Рассказ" Проза
    25 Тор А. Seele   24k   Оценка:5.69*9   "Рассказ" Мистика
    26 Крошка Ц. Поводок   19k   Оценка:6.85*4   "Рассказ" Хоррор
    27 Липова М.К. Любава   10k   Оценка:7.53*6   "Новелла" Фэнтези
    28 Мшанкин П. Человек, творивший добро   21k   "Рассказ" Фантастика

    1

    Ролдугина С. Глаз   24k   Оценка:8.81*27   "Рассказ" Мистика



      ГЛАЗ
     
      Проблемы начались, когда Айзек нашел на обочине глаз.
      В тот день погодка была жуткая. Атлантический циклон завалил город снегом, трамваи и автобусы встали; люди бросали автомобили у подножья холмов и к домам шли пешком. Айзек тоже после двух неудачных попыток не стал испытывать судьбу - загнал свою "Ностру" на подземную стоянку при супермаркете, затянул шнурки на капюшоне - и поплелся наверх, сгибаясь пополам от встречного ветра.
      Где-то на полпути, за табачной лавкой, дорога превратилась в узкую, едва расчищенную тропинку между тридцатисантиметровыми сугробами. Перчаток не было, пальцы окоченели, и руки пришлось сунуть в карманы. Айзек уже и не следил, куда наступает, когда вдруг под ногу попалось что-то круглое, скользкое.
      Конечно, не удержал равновесие.
      Конечно, упал, напоролся спиной на какой-то штырь - к счастью, не смертельно, но в глазах ненадолго потемнело от острой боли.
      И, конечно, из карманов выпали ключи и бумажник. Пока Айзек искал их, случайно нашарил в снежной каше и то самое - круглое, скользкое, на ощупь - стеклянное. Машинально прихватил с собой, вместе с ключами и прочей мелочевкой, и только дома вытер, как следует разглядел - и чуть коньки не отбросил.
      - Матерь Божья! Так это ж глаз!
      Глаз был очень красивым, темно-синим и совершенно точно женским - только женщины могут смотреть так уязвимо и требовательно одновременно. Время от времени он моргал, затягиваясь черной пленкой, и тогда нарисованные ресницы щекотали Айзеку ладонь прямо как настоящие. Капли воды от растаявшего снега были точь-в-точь будто слезы.
      - Самайн же вроде, - пробормотал Айзек, рассматривая глаз, потерянно моргающий на ковре. - На Самайн всегда разное случается. Почему нет. Почему нет...
      Сначала глаз перекочевал с ковра на комод, потом - во внутренний карман Айзековой куртки. Иногда он щекотно ворочался и теплел, как живой, но когда Айзек доставал его и смотрел на него, то моргал все так же беспомощно и требовательно.
      Так Самайн прошел, а глаз остался.
     
      Постепенно снег расчистили, заново пустили троллейбусы, а потом витрины и фонарные столбы увили рождественскими гирляндами, и вечера стали светлее. Айзек чаще возвращался с работы пешком - мимо переполненных кофеен, дышащих в морозные сумерки ванилью и горячим шоколадом, мимо стендов, зазывающих на тотальные распродажи, мимо безразличных пластиковых Санта-Клаусов, мимо бездомных собак, потрошащих мусорные баки за университетской столовой, мимо захрясшего в пробках шоссе - линия алых огней по одной полосе, белых - по другой. И постепенно Айзек начал замечать странные вещи... точнее, странные не сами по себе, а из-за концентрации на точку пространства.
      Сначала это был просто мусор. Фантики от арахисовых батончиков, консервные банки, смерзшаяся жвачка, окурки и пластиковые пакеты - такого добра в любом городе много, но обычно в глаза оно не бросается, распиханное по контейнерам и урнам. А тут вся дорога оказалась усыпана разной дрянью, как будто дворники вымерли в одно прекрасное утро. Срезая путь через парк, Айзек даже остановился в одном месте - не выдержал и сгреб вонючий хлам в одну кучу, а потом долго и брезгливо оттирал ботинки в сугробе.
      Настроение в тот вечер было ни к черту.
      Затем появились и другие странности. Трещины в сияющих витринах; провалившиеся крыши в библиотеке и в музее; детские игрушки и разорванные книги, неряшливо сваленные во дворе почти каждого дома; заброшенные автомобили, занесенные снегом едва ли не целиком...
      Однажды Айзеку показалось, что вечернее небо тоже иссечено трещинами - еле заметными, но глубокими, как в толстом слое льда. Цвета вдоль них были немного ярче, точно свет отражался от сколов и разбивался радугой, а из глубины таращилась мгла.
      Самая тоска была в том, что люди вокруг словно и не замечали ничего. Нервы у Айзека сдали, когда однажды он заметил, как две девчонки-официантки из пиццерии напротив стоят посреди улицы по щиколотку в мусоре. Та, что посимпатичнее, блондинка в коричневых лакированных сапогах, топталась прямо по старой кукле. Фарфоровая голова хрустела под каблуком, как свежий наст, и осколки путались в искусственных кудряшках и обрывках голубого платья. Девушка переступила с ноги на ногу, и из-под каблука выкатился стеклянный глаз - почти такой же, как лежал у Айзека дома, в кармане куртки.
      После этого гулять вечерами как-то расхотелось.
      Он стал больше ездить на машине, а когда не получалось - уходить с работы позже, когда улицы становились безлюдными. Сами по себе кучи хлама не так уж и раздражали - к ним можно было привыкнуть.
      Иногда, когда усталость не слишком душила, Айзек отправлялся на уборку. Обычно ближе к ночи, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из соседей. В преддверии Рождества света хватало - перемигивались гирлянды с заборов и фасадов домов, город у подножья холма сверкал рекламой. Айзек надевал рукавицы, брал упаковку пакетов для мусора и выходил на улицу. Собирал все подряд, попутно сортируя - фантики и жвачки в один мешок, книги - в другой, игрушки - в третий, железный хлам, не поддающийся опознанию, - в четвертый... Он сам не знал, зачем делает это, но после каждой такой уборки из груди исчезал противный скользкий комок - на время, конечно.
      Мусор Айзек потом распихивал по бакам, а игрушки и книги приносил домой. Работы хватало на все выходные - подклеить корешки, кое-где подновить обложки, заштопать купольные платья и распоротые заячьи бока, отмыть румяные фарфоровые лица, расчесать спутанные кудри... Синий глаз довольно жмурился с серванта и, кажется, одобрял. Починенные вещи Айзек тайком разносил по всему городу; что-то оставлял у дверей детской больницы или у библиотеки, иногда наугад подсаживал игрушки на порог чьего-нибудь дома. Небольшое кукольное семейство в потертом английском твиде, оставленное у калитки соседей, на следующий день расположилось уже на подоконнике, в уютном тепле, и разглядывало заснеженную улицу нарисованными глазами.
      Ночные вылазки становились все дольше. Иногда Айзек брал с собой термос с имбирным чаем и устраивал небольшие перерывы во время уборки - присаживался на чей-нибудь забор, грелся и глазел на пустой город.
      Тогда-то и он и начал замечать их - "арестантов".
      Первого он принял за припозднившегося прохожего. Мало ли кто и куда может идти ночью по городу? Длинное пальто черно-белой арестантской расцветки подметало обочину, высокий воротник почти целиком скрывал лицо. Проходя мимо Айзека, незнакомец не удивился ни грязным рукавицам, ни большим черным мешкам, наспех сложенным у забора - наоборот, кивнул, как старому знакомому, и слегка приподнял шляпу в знак приветствия. Айзек машинально ответил тем же, и только потом сообразил, что ему показалось неправильным.
      Иглы и ножницы.
      Иглы были заткнуты за рукав - сверкающей стальной полоской, как в наборе для шитья, Айзек уже насмотрелся на такие, выбирая инструменты для своей "мастерской выходного дня".
      Ножницы торчали из кармана - шесть или восемь, судя по количеству ручек.
      Странный прохожий надолго запал в память. Айзек думал о нем целую неделю, до следующего вторника, пока не повстречал второго такого же. На сей раз в веселую черно-белую полоску был комбинезон и шарф. Из нагрудного кармана все так же торчали разнокалиберные ножницы, а вокруг пояса, как пулеметная лента, был обмотан ремень с кармашками для катушек и швейных игл.
      Айзек в этот момент пытался отодрать от асфальта намертво примерзшего плюшевого кенгуру. Задние лапы попали в лужу, а накануне ударили морозы, и теперь игрушке грозило остаться без солидного куска плюша.
      - Помочь? - хрипло спросил человек в комбинезоне. Шарф, намотанный до самого носа, и низко надвинутое кепи не давали толком разглядеть лица, но, судя по голосу и прядям рыжих волос, это был совсем молодой парень - может, даже студент. - С ними так часто случается, особенно зимой.
      - И что делать? - Айзек уставился на нежданного собеседника, дыша на озябшие пальцы. - Может, за кипятком домой сбегать?
      Парень качнул головой.
      - Не надо.
      Он присел на корточки, достал из кармана ножницы и принялся методично и аккуратно сбивать лед. Кое-где приходилось долбить прямо по ткани, но парень умудрился нигде не прорвать ветхий плюш. Кенгуру извлекли, практически целым и невредимым, а потом торжественно усадили на самый большой мешок - любоваться городом. Парень убрал ножницы и натянул на покрасневшие пальцы рукава, чтоб хоть немного согреться.
      Айзек спохватился и полез в сумку за термосом. Горячий чай исходил густым паром, а имбиря было столько, что горло продирало после каждого глотка, как от крепкого алкоголя. Пить из одной крышки с незнакомцами Айзеку раньше не приходилось, но сейчас все вышло настолько естественно, словно он каждую ночь это делал.
      Только разговор не клеился.
      Допив чай и согревшись, парень махнул рукой, замотал получше шарф и пошел вниз по улице. Снег той ночью не шел, и видимость была прекрасная; Айзек некоторое время наблюдал за парнем, пока тот не остановился тремя улицами ниже, у табачной лавки, и начал что-то то ли рисовать на стене, то ли соскребать с нее... От пристального разглядывания у Айзека вскоре заслезились глаза, и он вернулся к своей работе. Хлама по обочинам оставалось еще предостаточно.
      А на следующий день, когда Айзек шел мимо табачной лавки, то заметил, что с боковой стены исчезла здоровенная трещина. Раньше через нее было видно, как продавщица внутри листает учебники, пока нет клиентов, а теперь стена стала целой, как новая. Только вдоль того места, где раньше змеилась трещина, шли мелкие, аккуратные стежки.
      После этого Айзек стал искать людей в полосатой одежде уже специально. Он бродил с мешками не только по окрестным улицам, но и забирался в соседние кварталы. Там хлама было гораздо больше, но и "арестанты" встречались чаще. Выглядели они по-разному. Мужчины и женщины всех возрастов, от стариков до школьников, и объединяло их только одно - черно-белые полоски и швейные принадлежности. "Арестанты" принимали помощь Айзека как должное и сами помогали ему иногда, а он наблюдал за ними - и чувствовал, что медленно сходит с ума.
      В ночь на двенадцатое декабря черно-белые собрались на площади перед библиотекой целой толпой, человек пятнадцать, наверное. Был среди них и рыжий парень в комбинезоне. "Арестанты" откуда-то притащили гигантские, в три этажа, стремянки и расставили вокруг библиотеки, взобрались на них и принялись тянуть что-то - Айзек никак не мог разглядеть, что. А потом проваленная крыша вдруг начала выпрямляться с хрустом и треском, как обледеневший купол сломанного зонтика. Черепичные полотнища хлопали на ветру, словно куски брезента. Рыжий парень тогда заметил Айзека, глазеющего на все вокруг с видом идиота, окликнул его и попросил подержать стремянку, а сам вдруг пополз по крыше вдоль разрыва, орудуя здоровенной иглой, как заправский сапожник. Ближе к утру от огромного разрыва не осталось и следа; парень скатился по крыше обратно к стремянке, спустился, молча пожал Айзеку руку, и все вокруг начали собираться. Через несколько минут остался только сам Айзек - в грязных рукавицах и с пустыми черными мешками для мусора.
      Промаявшись на работе весь день, на следующие две недели он взял отпуск, вплоть до Рождества.
      По ночам Айзек все так же бродил по округе, днем чинил книги и игрушки - сколько мог. На соседних улицах хлама уже почти не было, да и в ближайших районах стало почище. Но с того самого раза "арестанты" словно избегали Айзека - или случайным образом перестали попадаться навстречу. Он маялся, как от гриппа, и с каждой прогулкой заходил дальше и дальше, наворачивая круги по окрестностям. Сторожил "арестантов" у самых больших трещин, одну даже попытался заштопать сам, но то ли иглы были неправильные, то ли нитки, но трещина так никуда и не делась.
      И вот однажды, уже под самое Рождество, возвращаясь из больницы с пустыми руками, Айзек заметил на дороге перед своим домом девчонку в полосатых чулках и в платье с длинными рукавами. Она была босая, но, кажется, ей это не доставляло никаких неудобств, даже в снегопад, на морозе. Ножницы и катушки ниток валялись рядом в беспорядке, а сама девчонка сидела, низко склонившись над чем-то.
      Айзек недолго поколебался, но потом стянул рукавицы, распихал их по карманам и направился к "арестантке".
      - Э-э... Привет.
      - Привет, - буркнула она недовольно. - Отойди, фонарь загораживаешь.
      - Сейчас. - Айзек послушно отступил в сторону. - Э-э... тебе не холодно?
      - Есть немножко.
      Волосы, заплетенные в небрежную косу, свесились через плечо и подметали асфальт. Они были красновато-каштановые и жесткие, почти как у тех кукол в твиде, которых Айзек подкинул соседям.
      - Хочешь, чаю налью? У меня осталось в термосе.
      - Хочу. - Девчонка на секунду замерла. - Только вот доделаю работу...
      Айзек облизнул пересохшие губы. Было слегка нервно.
      Или не слегка.
      - А... а что ты делаешь?
      - Штопаю кошку.
      Айзека прошибло холодным потом.
      - Кошку?
      - Ну да, - сосредоточенно ответила девчонка. - Ее утром сбила машина. А кошка красивая, совсем новая. Жалко.
      - Э-э... - Айзек присел на корточки рядом с "арестанткой". - Игрушечная кошка?
      - Не-а. Настоящая.
      Кошка, которую девчонка штопала, действительно была как настоящая. Свалявшаяся от снега серая шерсть, стеклянно застывшие желтые глазищи, неестественно вывернутая и закоченевшая лапа, кровяные подтеки... Айзек сглотнул и принялся чересчур тщательно заниматься термосом. Расстегнул сумку, вытащил термос, открутил крышку, налил чай, вытер капли с горлышка рукавом, выпил чай, протер крышку снегом, завинтил.
      - Все, готово!
      Голос у девчонки был исключительно довольный.
      Она убрала иглу и нитки в карман платья и на секунду прижала мертвую, закоченевшую до деревянного состояния кошку к себе. Подышала на нее, почесала за ухом, чмокнула в окровавленный нос... И вдруг кошка недовольно зажмурилась и принялась вырываться из слишком крепких объятий - сперва вяло, а потом все активнее и активнее, пока наконец не съездила девчонке лапой по щеке, не выскользнула на дорогу и не убежала, отряхиваясь по пути от снега.
      "Арестантка" из-за царапины, кажется, только обрадовалась.
      - Во, злющая! И красивая, да?
      - Кто?
      Вопрос застал Айзека врасплох.
      - Кошка.
      - Да.
      - Жалко ее было... - со вздохом повторила девчонка и улыбнулась: - Слушай, ты мне ведь чай обещал, да?
      У "арестантки" были красивые синие кукольные глаза, фарфоровая кожа и теплая, человеческая улыбка.
      Айзек механически отвинтил крышку термоса и налил еще чаю. Он был уже не таким горячим, но пар все так же шел. Девчонка выхлебала свою порцию в один глоток и попросила еще, а пока Айзек разливал - разглядывала его руки.
      - Ну-ка, дай, посмотрю.
      Он едва успел отставить крышку и термос, когда девчонка схватила его за руку и потянула на себя, а потом бесцеремонно - и больно - развернула к свету, к фонарю.
      - Да-а... - протянула она, трогая холодными пальцами грубую ладонь Айзека, едва зажившие следы от уколов из-за швейных иголок и порезов от ножниц. - И давно ты занимаешься починкой?
      - Почти два месяца.
      - С Самайна?!
      - Попозже начал.
      - Плохо, - резюмировала девчонка и огляделась по сторонам, наконец отпустив руки Айзека. - То есть хорошо, что ты кругом прибрался, но для тебя - плохо. Скажи, а ты случайно не находил ничего необычного? Ну, незадолго до...
      Айзек сразу понял, о чем речь - еще бы, ведь ответ был прямо перед ним, на фарфорово-белом лице.
      - Глаз. Я нашел ярко-синий глаз. Тогда, еще давно, когда город завалило снегом. Атлантический циклон...
      - А... Ясно. - Она растерянно тронула ножницы. В ее голосе появились неожиданно ласковые нотки. - Тогда все ясно, - повторила она, почему-то избегая глядеть на Айзека. - Слушай, ты ведь недалеко живешь? Сбегай за глазом, хорошо?
      Отказаться Айзек не смог - просто язык к гортани присох при одной мысли об этом.
      Дома было холодно и темно. Айзек забыл включить отопление, уходя на свою ночную вылазку, но заметил только сейчас. Как и скопившуюся пыль на комоде, и посуду - в раковине. В стенах, конечно, не было трещин, да и сломанные игрушки нигде не валялись, но в целом дом сейчас куда больше напоминал выстывшую пустую улицу, чем место, где живут люди.
      Глаз нашелся быстро - он лежал там же, где его оставили, в вазочке на серванте, мигал себе и мигал, грустно и понимающе. Айзек так и не рискнул сунуть глаз в карман - нес в руке, и от нарисованных ресниц было слегка щекотно.
      - Ну, точно, - вздохнула девчонка, когда Айзек показал ей глаз. - Это его, наверняка. Вот же растяпа... Пойдем, вернем глаз хозяину.
      Айзек послушно встал и закинул на спину рюкзак. Руки и ноги словно онемели.
      - Слушай... когда я его отдам, то перестану... видеть?
      Вопрос звучал по-дурацки, но девчонка поняла.
      - Не совсем. И не сразу. Может, до равноденствия еще продержишься, ты же долго его у себя хранил... Эй, ну не грусти, это же к лучшему.
      Девчонка пихнула его локтем в бок, и Айзек только тогда понял, что они уже долгое время идут по незнакомой улице. Кусок памяти словно ножницами вырезали. Вокруг валялось много хлама, очень; не только книги и игрушки, но и машины, и какая-то бытовая техника... Пару раз Айзек заметил что-то похожее на человека, но ему хотелось верить, что это была всего лишь ростовая кукла или манекен.
      - А все это, куклы и вещи... они откуда?
      - Отовсюду, - передернула плечами "арестантка". Платье липло у нее к коленкам, как наэлектризованное. - Что-то выбрасывают, что-то забывают - так хорошо забывают, что оно проваливается оттуда сюда. Ну, ты знаешь, как это бывает. Дети вырастают и все такое.
      - А кошка?..
      - Кошку, наверно, тоже выбросили. Но вообще иногда это происходит случайно. Когда что-то уже не нужно там, но и сюда этому чему-то рановато... А, ладно, сам поймешь когда-нибудь. Или нет.
      Они некоторое время молчали и просто шли. Айзек хотел спросить что-нибудь еще, но тут девчонка заговорила сама, очень тихо:
      - Слушай, ну... а у тебя есть что-нибудь важное? Или кто-то? Девушка?
      - С весны вроде бы нет, - сознался Айзек. Сейчас это уже не казалось трагедией. - Ушла к другу. Моему.
      - Значит, друга у тебя теперь тоже нет?
      - Ну, да. Бывает.
      - Конечно, бывает... А семья?
      - Нет.
      Айзек сказал, как отрезал.
      - Ясно... - пробормотала девчонка и уткнулась взглядом в дорогу. - А у тебя есть... Впрочем, ясно, что нет. То-то и оно... то-то и оно...
      - Ты о чем?
      Айзеку стало уже не тревожно - тягостно. Как во сне, когда хочется проснуться, но не выходит. Фонари перемигивались желтым и синевато-белым, освещая груды хлама и битые автомобили, а вдоль дороги тянулась глубокая трещина.
      - Да так, ни о чем. Мы уже пришли, кстати.
      Они остановились перед большим старым домом. Он весь был в разломах и не разваливался на части, кажется, только из-за грубых ниток, стягивающих края трещин. От калитки к порогу стелился вытертый красный ковер, а через щель в двери сочился мягкий, теплый свет.
      Девчонка пихнула ногой дверь и бесцеремонно шагнула через порог. Айзек ожидал увидеть что угодно, кого угодно... только не того рыжего парня в комбинезоне, методично штопающего потрепанного игрушечного медведя.
      Парень обернулся с интересом, но тут же заскучал и поплотнее подоткнул шарф.
      - А, это ты. Помочь пришла? Я думал, ты по живым.
      - Я думала, ты по игрушкам, - едко передразнила она его и отобрала у Айзека синий глаз. - Ничего не терял?
      - Вроде нет.
      - А это?
      И она небрежно бросила ему глаз, как мячик для пинг-понга.
      Парень вскочил на ноги и в невозможном прыжке поймал его - у самого пола. Потом подбежал к окну, блестящему, как зеркало, повернул кепку козырьком назад, поднес руку к лицу, ойкнул... Когда он развернулся, то смотрел на Айзека и девчонку уже двумя глазами - кукольно синими, кукольно томными и лукавыми.
      Парень моргнул.
      Айзек рефлекторно сжал кулак, чувствуя иллюзорное щекотание нарисованных ресниц.
      - А, теперь правда лучше видно! - обрадовался парень. - Нет, серьезно, я думал, что все, конец теперь... Ты молодец! А это кто? - он ткнул в Айзека пальцем.
      - Тебе лучше знать, - пожала плечами "арестантка". - Твоя ведь работа.
      Он сощурился, недоверчиво моргнул.
      - О, точно. Должны быть такие аккуратные стежки, я старался... Так это у тебя был мой глаз? Спасибо! - и он горячо потряс руку Айзека. - Тогда такая метель была, я все время лицо тер, тер, уронил, стал искать, а нашел тебя, и вот... Спасибо!
      Парень бы еще долго рассыпался в благодарностях, но тут влезла девчонка и решительно отстранила его:
      - Не надо. Ему еще домой возвращаться, а это, сам понимаешь, тяжело... Пойдем. Я тебя отведу.
      Обратную дорогу Айзек запомнил плохо - или, вернее, не запомнил вообще. Девчонка крепко держала его за руку, но все остальное плыло, как в бреду. В память врезалась только страшная черная трещина, рассекающая небо от горизонта до горизонта.
      У калитки дома девчонка выпустила руку Айзека и вздохнула:
      - Всё. Дальше сам. Не пугайся - сначала сложно будет, но потом сообразишь, что к чему... И напросись на Рождество к кому-нибудь в гости, что ли. Мы проследим, чтобы тебя позвали.
      Она улыбнулась и потрепала его по щеке - белой, фарфоровой рукой.
      Айзек как будто от сна очнулся.
      - Погоди... А я еще встречу тебя? Или не тебя, но кого-нибудь из ваших?
      - Ты? - Она наклонила голову на бок, и тяжелая коса мотнулась через плечо. - Да, конечно. Ты - обязательно встретишь, ведь у тебя хорошие руки... Только не скоро.
      Девчонка заставила Айзека наклониться, привстала на цыпочки и поцеловала его в лоб - холодными, кукольными губами с запахом имбиря.
      - Как тебя зовут?
      - Айзек.
      - Возвращайся домой, Айзек. Спасибо тебе за все.
      А дома было пусто, холодно и темно.
      Первым делом Айзек включил отопление. Потом прошелся с мокрой тряпкой по всему дому, безжалостно смывая пыль и грязь. Разогрел в духовке пиццу. Зачем-то позвонил домой напарнице с работы, выслушал массу нелестного о людях, которые трезвонят в пять утра и с облегчением извинился, пообещав все объяснить завтра. Да-да, завтра, в канун Рождества, в офисе.
      Конечно, он туда придет.
      Почему нет?
      Позже, в ванной, Айзек долго стоял под горячей водой, а потом разглядывал спину в мутном зеркале. От лопаток до поясницы, конечно, тянулся еле заметный шов.
      Очень-очень аккуратные стежки.
      Айзек медленно выдохнул и закрутил воду.
      - Завтра, - произнес громко, - завтра все будет по-другому.
      Но подумал, что штопать игрушки и клеить книги некоторое время продолжит. В конце концов, видеть всякое Айзек будет еще до равноденствия.
      А кукла сказала, что у него хорошие руки.
     
     
     
     
     

    END


     
     
     

    2

    Маверик Д. Я и мои злые гномики   17k   Оценка:7.58*7   "Рассказ" Проза


     Доктор, вы тоже кормите гномиков? Что значит - каких? Вот же у вас на полу блюдечко с молоком и кусочек печенья. Это сыр? А мои раньше любили печенье. Они были настоящими сластенами, мои гномики. Зефир, пастилу, мармелад, сладкие булочки - все разбирали на крошки и тащили в свою норку, в углу, за шкафом. Никто, кроме меня, не знал, где они прячутся. Теперь они едят только сырое мясо. Свежее, с кровью. Гномики, которые хоть раз попробовали кровь, уже никогда не будут такими, как прежде... Нет, к психиатру мне не надо. Правда, не надо, и диагнозы мне не нужны. Если хотите послушать, как это случилось, могу рассказать... Хотите?
     Первый раз я увидел их накануне рождества. Мать хлопотала на кухне, отец мастерил гирлянды из проволоки и цветной бумаги и развешивал их по стенам, протягивал под потолком, закрепляя одним концом на карнизе, а другим на тяжелой латунной люстре с тремя рожками. Я, пятилетний мальчик, аккуратно причесанный и одетый, скучал у накрытого стола. Под рождественской елкой стоял большой пенопластовый гном, а у его ног, на усеянных опавшими иголками ватных сугробах искрились сахарные звездочки, леденцы в прозрачных обертках, маленькие шоколадки в яркой разноцветной глазури. За окном ранние сумерки клубились стылой синевой, а в комнате пахло хвоей, сдобной выпечкой и свечным воском. Я смотрел на гнома, на бутафорский снег, на перебегающие по ветвям крошечные огоньки, и мне казалось, что там, под елкой, постепенно создается некое пространство чуда. Что-то необычное должно было произойти, сказочное и неприменно - хорошее.
     Они высыпали гурьбой из-за шкафа - проворные, как мышата, и нарядные, точно расписные фарфоровые фигурки. Гномики, самый крупный не больше новорожденного котенка, а самый мелкий размером с фасолину. Все в зеленых камзолах и желтых чулках. Я поспешно вылез из-за стола, подошел ближе и присел на корточки. Осторожно, чтобы не испугать. Вгляделся. Гномики копошились в рыхлой вате, пытаясь вытащить из нее скользкий леденец. На меня они не обращали внимания.
     "Эй!" - окликнул я их шепотом, и крохотные существа, как по команде, замерли, задрав кверху увенчанные красными колпачками головки. Я взял со стола кусок кекса и положил на пол, потом налил в блюдце яблочного сока и поставил рядом, а сам немного отступил назад. "Ешьте, - прошептал. - Это вкусно."
     Они обступили блюдечко и принялись пить, погружая в сладкую жидкость ладошки, гномик-фасолинка чуть не бултыхнулся в сок... а потом раскрошили кекс и унесли с собой. Так началась наша дружба. Я все время старался угостить их чем-нибудь вкусным. Ломтик яблока, долька апельсина, орешки. Когда ничего другого не было, корочка хлеба - они ели все.
     Нет, я их совсем не боялся тогда и не удивлялся даже. Маленькие дети весь мир видят волшебным. Помню, окна детской выходили на поросшую газонной травой полянку, которая в лунные ночи становилась серебряной, словно устланной мятой кофетной фольгой. Полянку со всех сторон обступали ели, сквозь ветви которых так заманчиво блестели звезды, словно звали куда-то, очень далеко. В такие дали, откуда не возвращаются, а если возвращаются, то изменившимися. На этом газоне, прямо под моими окнами, каждую ночь разыгрывалась сказочная мистерия. Из-за елок выпрыгивали оленята с золотыми рогами и алмазными копытцами, волчата и ежики, огненные белочки с длинными хвостами, мягкие, словно плюшевые, зайцы и смешные медвежата. Они резвились на траве, скакали, кувыркались и играли в догонялки.
     Вот, хотите верьте, хотите нет. Я верил. Так почему бы я стал удивляться гномикам?
     Через два года после того рождественского вечера умер мой отец. Тогда я не знал, отчего. Позже мне сказали, что у него во сне лопнула аневризма в мозгу. Oн лежал на кровати, мой отец, скрюченный и очень бледный, как будто сделавшийся меньше ростом. Потом пришли какие-то люди в оранжевых жакетах и забрали его. Мать забрали тоже, у нее случился нервный срыв. А еще через полгода в нашем доме появился Ханс. Узкоплечий, в пятнистой форме Бундесвера, с темным ежиком волос и тонкой полоской усов над верхней губой. И глаза словно черные дыры, из которых тянуло сквозняком.
     Дядя Ханс, я должен был его называть. С его появлением все стало по-другому. Детскую Ханс переоборудовал под свой кабинет. Развешал по стенам оружие - он состоял членом охотничьего клуба или что-то в этом роде. Меня переселили в бывшую кладовку, маленькую комнатку без окна, в которой едва умещались моя кровать, тумбочка и ящик с игрушками. Я больше не мог любоваться перед сном волшебной полянкой, а сладости для гномиков теперь клал не на середину гостиной, а осторожно проталкивал за шкаф. Чтобы Ханс не увидел. Я его боялся, до судорог, до головокружения. Не то чтобы он меня часто бил. Он меня даже не замечал, вернее, замечал, как некую досадную помеху, которую можно отпихнуть сапогом или взять за шкирку, как котенка, и зашвырнуть в самый дальний угол. Но он бил мать. Сначала изредка, затем все чаще, все сильнее. Все более жестоко. Иногда при мне. Собственно, мое присутствие в этот момент его не беспокоило, мои слабые попытки вступиться за маму всегда заканчивались одинаково - ударом под дых, после которого я отлетал в другой конец комнаты и корчился на полу от боли. Иногда утаскивал в спальню, и я, съежившись под дверью, вслушивался в крики и всхлипывания матери, и мне было так больно и страшно, что самому хотелось кричать.
     Не знаю, почему моя мать продолжала жить с Хансом, вряд ли любила. Хотя чужая душа - потемки, а душа близкого человека порой и вовсе - безлунная полярная ночь.
     Как-то раз я сидел на полу в своей комнатушке, полуплакал - полудремал, привалившись спиной к постели. Горел тусклый ночник. Не хотелось ложиться спать, выключать свет... вообще, ничего не хотелось. Игрушки валялись рядом, ненужные. Вдруг что-то мягко ткнулось мне в руку, и я, вздрогнув, очнулся. Передо мной стоял гномик. Давно он не показывался, кажется, немного вырос с тех пор, как я видел его последний раз. Все в том же зеленом камзоле, теперь слегка тесном, в деревянных башмачках и красной шапочке. В нем было что-то забавное и грустное, и он ластился ко мне, как доверчивый щенок.
     Я наклонился, погладил своего маленького друга по выбившимся из-под колпачка светлым кудряшкам и, глядя ему прямо в глаза, беззвучно приказал: "Фас! Он там, в спальне... Ату его!" Гномик встрепенулся, сделал боевую стойку, словно тушканчик, вставший на задние лапы. Завертелся юлой, принюхиваясь, точно сторожевой пес, и бросился вон из комнаты. За ним тенью скользнул еще один, пониже... и еще один... и еще...
     В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал и смотрел в темноту. Потом тихо встал, сунул ноги в мягкие тапочки, вышел в коридор - толстый ковролин скрадывал мои шаги - и подкрался к двери родительской спальни. Отчим спал беспокойно: ворочался, кряхтел, стонал сквозь стиснутые зубы - так мне, во всяком случае, казалось - как будто сражался с полчищем кусачих насекомых.
     Утром, за столом, вид у него был помятый, сникший, глаза тусклые. Он не кричал на мою мать, ничего не требовал, как обычно, только хмуро кивнул и уткнулся взглядом в тарелку. После завтрака я заметил, как мать украдкой сунула в бак с грязным бельем окровавленную простыню. Меня захлестнул страх и одновременно злая радость: теперь-то он поймет, как больно нам с мамой! Я открыл холодильник, извлек оттуда большой кусок суповой говядины и, отрезав тонкую полоску, протолкнул ее за шкаф. К вечеру кусочек мяса исчез. Через три дня отчима увезли в больницу, и больше мы с матерью его не видели.
     Мы остались одни. Я снова перебрался в детскую, ружья забрали родственники Ханса вместе с остальными его вещами. Все вернулось на круги своя, да только не совсем. Что-то случилось со сказочной лужайкой... то ли елки вокруг нее стали гуще и выше, то ли луна теперь освещала ее иначе, но трава больше не серебрилась в слабом сумеречном свете, и веселые зверюшки не резвились под моим окном ночь напролет. Они исчезли, убежали искать другие полянки и других - счастливых - ребятишек.
     Жили мы скромно, мать выучилась на парикмахера, пошла работать, но получала немного. Большую часть зарплаты съедала плата за воду, газ, электричество, телефон. На сладости денег не хватало, мясо тоже покупали не каждый день, но когда покупали, я не забывал делиться со своими маленькими друзьями. Они стерегли мой покой днем и ночью, как верные стражи, никого даже близко не подпуская к нашему с матерью семейному очагу. Наточили когти и клыки. Одежда сделалась им мала, они скинули зеленые камзолы и обросли густой бурой шерстью. Я не сомневался, что стоит мне только моргнуть, и любой недруг будет растерзан. Не могу сказать, что часто просил их о помощи, но, бывало, приходилось.
     Я учился в шестом классе, когда ко мне привязался мальчик на год старше, Ференц из седьмого "f". По дороге в школу подкарауливал, оттеснял в тупиковый переулочек и заставлял выворачивать карманы. Потом рылся в портфеле, перетряхивал пенал и учебники, находил всю мелочь, до последнего цента, как бы тщательно я ее ни прятал. Почти все ребята брали с собой хоть пару евро - в школьном буфете выпекали вкусные вафли и брецели, и мы бегали, покупали их на переменке. Не знаю, почему Ференц повадился обирать именно меня, может, из-за моей хрупкой комплекции - думал, что не дам сдачи - или потому, что я жил дальше всех. К тому же, у меня была репутация молчуна, я мало с кем общался, и никогда ни о ком не сплетничал.
     Сначала я терпел. Перестал брать в школу деньги и покупать брецели. Вместо этого заворачивал в фольгу бутерброды, потому что уроки заканчивались поздно и я успевал жутко проголодаться. Ференц злился, вытряхивал мой завтрак на землю и топтал ногами. Я пытался жаловаться учителям, но мне не верили - отец Ференца возглавлял родительский совет класса и без труда убедил всех, что его сын никогда ничего такого... Хотел поговорить с матерью, но она посмотрела на меня так устало, что от непроизнесенных слов запершило в горле.
     В конце концов я не выдержал. Просовывая за шкаф мясо, поманил пальцем одного из гномиков и прошептал ему на ухо имя своего обидчика. В тот же день Ференц угодил в реанимацию с изуродованным лицом, почти перегрызенной шеей и рваными ранами на теле. Что случилось? Покусали собаки. Чьи, откуда? Никто не мог понять. В нашем городе бродячих животных нет, муниципалитет следит за этим. Сам мальчик, когда немного оправился от шока, клялся, что не собаки на него напали, а настоящие чудовища. Что ж, он был недалек от истины.
     Ференц выжил после того случая, но сделался тихим, ходил бочком и слегка прихрамывая, никому не смотрел в глаза, а меня обходил большим полукругом. Наверное, чувствовал что-то... Было еще несколько похожих эпизодов, не столь драматичных.
     Мои чудовища постепенно набирались силы, росли. Самый маленький стал размером с крысу, а самый крупный - с кошку. Когда однажды я по старой памяти предложил ему кусочек творожной запеканки, он зашипел на меня, выгнул спину и чуть не впился острыми зубами в мой палец. Я едва успел отдернуть руку.
     По ночам они громко топали, шуршали обрывками газет, хрюкали и визжали, пугая мать. Впрочем, недолго. Моя мама так и не сумела оправиться от смерти отца и от жизни с Хансом. Она медленно угасала. К шестнадцати годам я остался сиротой. Пришлось бросить школу, хотя учился я неплохо, и пойти работать в автомастерскую. Вечерами я подолгу бродил по улицам, подсвеченным бледными фонарями, и до рези в глазах вглядывался в черные зрачки окон, за каждым из которых чьи-то детские сказки превращались в кошмарные сны. В моем сердце еще теплилась глупая, отчаянная надежда на чудо - что вот сейчас за занавеской, словно тоненькая свечка в окне, мелькнет огонек чьей-то доброты.
     И чудо пришло в мою жизнь. Самое настоящее, не призрачно-лунное, как серебряная лужайка перед домом, не мимолетное, как запах воска и хвои в рождественскую ночь, а живое, теплое, с волосами тяжелыми, как соцветия сирени, и мудрыми руками, которые тут же навели порядок в квартире, выбросили весь сор, хлам, старые газеты и старую боль, смахнули паутину со стекол и зеркал. В комнаты хлынул такой яркий свет, что даже злые гномики присмирели, попрятались по углам, как сумеречные тени.
     Чудо звали Паула. Она напоминала мне маму, такую, какой та была давно, молодую и энергичную, хозяйку от Бога. Есть такие женщины, для которых инстинкт гнезда главнее любых других инстинктов. Конечно, жизнь не видеокассета, ее не отмотаешь в начало. Но с появлением Паулы меня не покидало странное чувство, как будто в некой игре обнулили счетчик и теперь все, что я ни делал, я делал как бы впервые. Без оглядки на прошлое. Это значило, что можно любить без страха потери, радоваться без чувства вины, засыпать безмятежно, не вслушиваясь в цокот острых коготков по полу, в фырканье, шебуршение и голодное чавканье. Гномики затаились, притихли. Притворились безопасными домашними зверюшками. Они даже соглашались есть овощи. Тайком от Паулы я готовил им обеды: нарезал ломтиками морковь, свеклу, редиску и выкладывал на блюдо вместе с листьями шпината... Обязательно добавлял сверху два-три кружочка колбасы. Мои гномики так и не стали до конца вегетарианцами. Паула ни о чем не догадывалась. Только однажды ей показалось, что из комнаты в кухню прошмыгнула большая рыжая кошка. Мелькнула и словно провалилась сквозь землю, вернее, сквозь пол. "Да что ты, дорогая, Бог с тобой! Откуда тут кошки?" - пытался я ее успокоить, фальшиво смеясь. Паула долго терла глаза, недоверчиво озиралась по сторонам, а потом рассмеялась вместе со мной. В другой раз она проснулась посреди ночи, села рывком на постели, в темноте испуганно пытаясь нащупать мою руку. "Янек, тебе не кажется, что у нас дома завелись крысы?" Я помотал головой, хотя Паула, конечно, не могла этого увидеть. Луну скрывали тучи, и комната словно была до самого потолка набита липкой черной ватой. Крысы. Видела бы ты их вблизи.
     Я понял, что надо бежать. Подальше от квартиры, населенной страхами, от воспоминаний, от самих себя. Несколько раз предлагал Пауле уехать, уговаривал, умолял, но она смотрела на меня удивленно и непонимающе.
     - Зачем, Янек? Куда?
     - Куда глаза глядят. Все равно. В другой город, в другую страну... Снимем где-нибудь домик или квартирку на двоих.
     - Но... Янек, мне здесь нравится. У тебя очень уютно, правда. А газончик с елками... в нем есть что-то волшебное. Как будто попадаешь в сказку, - она вздыхала и прижималась ко мне. - Я бы хотела, чтобы наш малыш... у нас ведь будет когда-нибудь малыш?... спал в этой маленькой комнатке, с окнами на лужайку, и каждую ночь...
     - Нет! - перебивал я торопливо.
     Отдергивал занавеску и с неприязнью всматривался в бархатную, залитую светом полянку. Волшебство давно упорхнуло, и лишь коротко стриженная трава глупо золотилась на солнце.
     И так - каждый раз, все время одно и то же. Мы начали ссориться. Сначала по пустякам, несерьезно, без злобы. Говорят, милые бранятся - только тешатся. Вот только утешения не было, одни обиды. Они множились, застревали комом в горле, так, что ни сглотнуть, ни выплюнуть. Любая мелочь раздражала: немытая чашка в раковине, карандаш на трюмо, непогашенная лампочка в кладовке. Мне хотелось осветить всю квартиру, каждый темный уголок, а Паула твердила, что это расточительство. И непростительная безалаберность. Как она меня только ни называла, и недотепой, и мотом, и ничтожеством, и лодырем... Для того, чтобы сделать человеку больно, не нужно много слов, достаточно одного-единственного, такого, чтобы перевернуло все внутри, и жгло потом долго, как пощечина.
     Почему именно слово "грязнуля" меня взорвало? Не потому ли, что частенько слышал его от отчима - небрежно брошенное, вроде бы даже не со зла, но за ним всегда следовала скорая и жестокая расправа. Наверное, я побледнел. В какое-то мгновение мне показалось, что я сейчас, как Ханс, не совладаю с собой и ударю Паулу. Сжал кулаки, и черты ее лица вдруг поплыли, словно обожженные кислотой моей ненависти.
     Конечно, я ее не ударил, просто повернулся и вышел из комнаты. А ночью... В ту же ночь я проснулся от страшного крика. Вскочил, подхватил Паулу на руки. "Тише, тише... Что случилось? Что с тобой? Это всего лишь сон..."
     "Нет, не сон, - она захлебывалась слезами. - Монстры... они укусили меня в сердце. Больно... укусили". Я носил ее по комнате, грел дыханием остывающие губы, вглядывался в бледное, искаженное судорогой лицо. К утру Паула умерла. Сердечная недостаточность, сказали врачи. Кто бы мог подумать, никогда не жаловалась на сердце.
     А теперь... Что теперь? Так и живем. Я и мои злые гномики. Да нет, все понимаю, когда-нибудь они сожрут и меня. Я ведь сам себя ненавижу. По ночам я зажигаю в спальне свечи - десяток в изголовьи кровати, десяток в ногах, еще несколько на полу, на тумбочке, штук пятнадцать на зеркальном трюмо. Когда свечи отражаются в зеркалах, мне чудится, что вся комната тонет в море огня. Гномики боятся открытого пламени. Так и спасаюсь от них... пока.
     Я вижу, вы кормите гномиков, господин Фриц? Ну что вы, ничего плохого в этом нет, пока сыром и молоком. Ручная крыса, говорите? Да какая разница, крысы или гномики... главное - не кормить их мясом.
     
     
     
       Copyright: Джон Маверик, 2010
     

    3

    Ivanoff А.Н. Смерть герцога Люденгорфа   35k   Оценка:5.80*7   "Рассказ" Фантастика, Мистика, Хоррор


    Смерть герцога Люденгорфа


      Я дописываю эти строки в минуту крайнего возбуждения. Мое сердце бешено стучит, будто паровой молот, и я не уверен, вырвется ли оно из груди в следующий момент или остановится навечно. Руки дрожат, проливая капли чернил на рукопись -историю смерти моего друга. Дверь содрогается от ударов, и я не знаю, что ожидать от существа в черном плаще. Теперь я уверен, что видения, которые преследовали меня в последние дни, не игра моего воображения. Человек в маске существует! Но человек ли это? Сегодня он пришел за мной, и маска ему более не нужна. Постигнет ли меня участь Вильгельма или мне предначертано нечто более ужасное?
     

    ***


      Мне выпала честь быть не только лечащим врачом герцога Вильгельма Люденгорфа, но и другом. Мы познакомились более десяти лет назад, сразу после его переезда из Германии. Мне пришлись по вкусу смелые и безрассудные идеи герцога, его современная алхимическая лаборатория, опыты Вильгельма произвели на меня неизгладимое впечатление. На предложение переехать к нему и стать личным врачом я - доктор с дипломом, но без гроша за душой и практики - охотно согласился.
      Кроме увлечений наукой и книгами, нас объединяла еще одна страсть - любовь к шахматам. Герцог был сильным игроком. От природы пытливый ум и склонность к наукам нашли свой путь к этой замечательной игре. В отличие от высшего общества города, клуб шахматистов буквально боготворил Вильгельма, который был не только сильным, непревзойденным игроком, но к тому же щедрым меценатом клуба. Его интересовало все, что касалось шахмат. С известными игроками того времени он был знаком лично. Я не помню случая, чтобы ему отказали в визите известные шахматные мастера, хотя склонен полагать, что не только возможность сразиться с сильным игроком, но и слухи о непревзойденном поваре способствовали любопытству наших гостей. Не единожды мне приходилось слышать хвалебные отзывы о медленно запечённом нежном гусе на вертеле и неповторимом соусе нашего повара. Герцог встречался с учеными и мастерами шахматных искусств, переписывался с теми, с кем не имел личных свиданий, всюду собирая секреты и постоянно совершенствуя свое исскуство игры в шахматы. Специально отведенная комната содержала тринадцать досок, на которых одновременно велась игра с шахматистами разных уголков мира.
      Стоит отметить замечательную коллекцию досок и фигур, принадлежащую герцогу. От выполненных из слоновой кости шахмат ручной работы до причудливых шахмат, вырезанных из корней деревьев монахами аббатства Шпрингерсбах, в котором герцогу довелось побывать.
      Я помню, как в один из вечеров, покончив с тушеной, покрытой зарумяненной коричневой корочкой уткой, поедая гусиный паштет и запивая славным рейнским вином, Вильгельм рассказал, что ему удалось разыскать и выкупить в одной лавке шахматный набор. Герцог назвал приобретение не иначе как шахматной доской, используемой в автомате Мельцеля.
      Приобретение не впечатлило меня, за исключением тяжести доски и фигур. При внешнем осмотре мне не удалось распознать металл, из которого были сделаны фигуры. Позже тайком я попытался определить состав металла, но мои опыты не увенчались успехом. Кроме того, что материал с металлическим отливом обладал чрезвычайной прочностью, был устойчив к кислотам и огнеупорен, выяснить ничего не удалось. Впрочем, эти факты только подтверждали предположение Вильгельма о происхождении шахмат. Шахматный автомат Мельцеля, прозванный Турком, сгорел в 1854 году в Филадельфийском музее. Я допускаю, что не все помнят историю происхождения автомата, поэтому позволю себе напомнить некоторые детали.
      Изначально автомат был создан Вольфгангом фон Кемпленом, физиком-изобретателем. В один из февральских дней 1770 года в венском дворце Хофбруг Марии-Терезе и ее придворным был представлено странное устройство - кукла в виде фигуры турка, облаченного в пестрый восточный наряд. Изобретение поразило публику, автомат выигрывал партии в шахматы одна за другой.
     
      - В ящике спрятан человек! - раз за разом в отчаянии восклицали пораженные противники, и раз за разом Кемплен демонстрировал устройство турка, открывая ящик за ящиком, при этом поворачивая автомат из стороны в сторону.
      Через десять лет в 1781 году сын Екатерины Второй, будущий император Павел, в гостях у императора Иосифа Второго знакомится с изобретением Кемпела.
      Шахматный турок настолько понравился Павлу, что он уговаривает Кемплена отправиться в тур по Европе. Механик проводит год в уединении, совершенствуя свой аппарат, который уже может не только играть в шахматы, но и отвечать на вопросы. В 1804 году Кемплен умер, унеся с собой тайну Турка.
      Но на его место пришел другой талантливый механик и изобретатель, Иоганн Непомук Мельцель. Автомат громит Наполеона, голландского короля Вильгельма Первого, встречается с французским королем Луи Филиппом. Англия, Франция, Германия, Голландия... Европа становится тесна для Мельцеля, и в 1825 году он отплывает к берегам Америки.
      Попытки разоблачить автомат Мельцеля не прекращаются и в Америке. Мы с герцогом, как люди просвещенные, склонялись к распространенному мнению: в аппарате прячется человек. Аргументы других людей, лично участвовавших в осмотрах, где по их словам негде спрятать и шляпу, не принимаются.
      Было высказано много предположений и догадок, написаны десятки статей и памфлетов в журналах и альманахах, но загадка так и осталась нераскрытой.
     
      Однажды в субботний вечер, когда мы после плотного ужина не спеша приступили к десерту, состоящему из вишневого пирога с взбитыми сливками, нежными, тающими во рту эклерами и свежеиспеченными марципанами, раздался звонок дверного колокольчика. Погода за окном была отвратительной. Резкий дождь, словно коготки мышей, стучал по крыше, солнце уже час, как скрылось за горизонтом. Трель звонка нетерпеливо раздалась снова, и я услышал шаги нашего дворецкого.
      - Кто там, Джеймс? - спросил я, выйдя из столовой.
      - Господин Нуарье, - громко произнёс дворецкий, сверившись с визитной карточкой гостя, - желает аудиенции его сиятельства.
      Джентльмен был одет в черный фрак, в цилиндре и с тростью. Несмотря на дождь, без плаща и зонтика. Я выглянул в окно, но машину или экипаж, доставивший позднего визитера, не обнаружил. Как не увидел и капель на костюме незнакомца, который должен был промокнуть до нитки в такую непогоду.
      Увидев меня, джентльмен коснулся верха цилиндра рукой в белой перчатке.
      - Валентин Нуарье, с частным визитом, - представился он.
      - Джеймс, - обратился я к дворецкому, - проводите гостя в библиотеку.
      Вечер выдался свободным, и я не ошибся, пригласив мужчину в дом. Вильгельм охотно согласился принять его.
     

    ***


      - Прошу прощения за позднее вторжение, - начал Валентин Нуарье, - но у меня дело чрезвычайной важности, и я позволил себе эту бестактность.
      Герцог неторопливо раскурил одну из своих сигар, кивнул, одновременно указывая рукой на удобное кресло напротив. Гость остался стоять на месте.
      - Дело в том, что к вам попала вещь, которая принадлежит мне.
      Люденгорф чуть приподнял правую бровь в недоумении.
      - Что вы имеете в виду, сударь?
      - Мне стало известно, что вы приобрели доску и фигуры шахматного Турка. Не так ли? Я долгое время охотился за этими вещами, неделю назад я получил письмо из Балтимора от моего знакомого, который нашел шахматный набор. Но вы опередили меня.
      - Что ж, наша жизнь похожа на скачки, - пошутил Люденгорф, - в этом забеге, я пришел первым.
      - Моя жизнь долгое время была связана с этим автоматом, - продолжил поздний гость, - и этот шахматный набор - все, что осталось от моей прошлой жизни. Прошу вас, уступите мне его. Я вам предложу сумму в три раза больше потраченной на приобретение этого набора.
      Герцог не торопился отвечать, поигрывая дымящейся сигарой в губах.
      - Я коллекционер, - ответил Вильгельм, - кроме того, я игрок, очень азартный, позволю себе заметить. Деньги сами по себе мало для меня значат, всего лишь средство для получения некоторых жизненных благ. Я отказываюсь продавать вам набор Турка.
      Гость напрягся, черты его лица обострились, руки в перчатках сжались в кулаки.
      - Но... - Люденгорф замолчал в раздумье, - вы можете получить его даром!
      Настала очередь Валентина изобразить удивление.
      - Вы, должно быть, неплохой игрок? Долгие годы, странствуя вместе с аппаратом, вы, вероятно, неплохо усвоили технику игры Турка? В чем его секрет? Внутри ящика прятался человек? Если вы раскроете мне секрет шахматного аппарата, я готов заплатить вам такую же сумму.
      Гость покачал головой.
      - Так я и думал, - кивнул Вильгельм, - следуйте за мной.
      Валентин Нуарье вышел из комнаты следом за герцогом, я за ними.
      Пройдя слабо освещенными коридорами, озаряемыми вспышками молний, мы вошли в шахматную комнату. В центре на низком столике стоял приобретённый набор Турка. Фигуры тускло поблескивали, отражая пламя витых восковых свечей.
      Гость застыл на пороге, словно увидел своих брошенных в темницу детей, которых он не видел долгие годы. Непроизвольный вопль, похожий на рев загнанного зверя вырвался у него из груди.
      - Продайте... прошу вас... они должны быть моими!
      Вильгельм со скрещёнными на груди руками неподвижно стоял справа от доски с шахматными фигурами.
      - Нет! - герцог был непреклонен. - Предлагаю вам пари. Три партии в шахматы, две победы, - рука указала на доску. - Если вы выиграете, шахматы ваши, если выиграю я, вы мне раскроете секрет Турка.
      - Нет, нет, я не могу, только не это... только не снова. Я не имею права, это выше моих сил.
      Я видел, как на лице Валентина выступили крупные капли пота. Мимолетный приступ слабости внезапно прекратился, выражение лица изменилось, и Нуарье бесцветным, лишенных сомнений голосом ответил:
      - Я согласен.
      - Прекрасно. Через неделю жду вас у себя на обед и обещанную партию.
      Краем глаза я заметил тень слуги, проскользнувшую мимо шахматной комнаты. Порок любопытства был неискореним.
     

    ***


      Слух мгновенно разнесся по городу: Черный Герцог вызвал на шахматную дуэль владельца непобедимого Турка. Шахматный клуб бурлил, обсуждая новость, и следующие три дня посетители с визитами осадили наш дом. Несмотря на настойчивое желание многих влиятельных людей города присутствовать на матче, герцог вежливо, но твёрдо отклонил просьбы. Были приглашены лишь несколько немногочисленных друзей герцога и постоянных членов шахматного клуба.
      Повар в этот день превзошел себя, холодные блюда из форели и бекаса были неподражаемы, знаменитые балтиморские синие крабы, устрицы во льду и омары были поданы на закуску.
      Валентин Нуарье прибыл вовремя, он появился у порога, словно возникнув из воздуха. Во время обеда был малоразговорчив.
      - Скажите, правда, что Турок играл с Наполеоном, императором Павлом и обыграл их?
      - Да.
      - У Турка можно выиграть?
      - Да, такие случаи были.
      - Значит, в машине был спрятан человек! - голосом, не терпящим возражений заметил Френк, председатель городского клуба. - Машина, сконструированная побеждать, не может проиграть!
      - Турок был самообучающейся машиной, к тому же машины тоже могут ломаться. Все внутренние пространства были предоставлены публике неоднократно.
      - Иллюзия! Обман! Человек мог перемещаться внутри машины, - зашумели со всех сторон.
      - Господа, я здесь только из-за пари, навязанного мне мистером Люденгорфом. Прошу меня оградить от нападок и обсуждений шахматного аппарата. К тому же его больше нет!
      Герцог постучал десертным ножиком по хрустальному бокалу, привлекая внимание.
      - Господа, что же вы накинулись на нашего гостя. Месье Нуарье оказал мне честь сыграть со мной партию в шахматы, а вы набросились на него, будто стервятники. Обратите внимание лучше на этого молодого теленка, фаршированного зайчатиной с овощами, он томился всю ночь на медленном огне, ожидая вас. Неужели вас не интересует канадский копченый окорок и гусь в кляре, может быть, рагу с пряностями? Господа, выпейте молодого бордо или холодной старушки Клико наконец!
      Гости прекратили спор и с двойным усердием застучали серебряными приборами по украшенным фамильным гербом фарфоровым тарелкам, прерывая шум посуды звоном бокалов из богемского хрусталя.
      Первая партия длилась полтора часа и была закончена за сто четыре хода. Вопреки ожиданиям, Валентин оказался посредственным игроком. Уже в миттельшпиле герцогу удалось получить тактическое преимущество и закончить партию сильным эндшпилем. В конце партии месье Нуарье пожал руку герцогу, так и не сняв за вечер своих белых перчаток, поздравил с победой, откланялся и покинул дом Люденгорфа.
      Вторая партия была назначена ровно через неделю. Настроение у Вильгельма было приподнятое, и он приказал принести лучшего вина из своих погребов.
      Были поданы легкие закуски и десерт.
      Постепенно обсуждение партии и неспешная беседа перешла к самому месье Нуарье.
      - Нуарье, Нуарье, не припомню его имени на афишах показа шахматного автомата Мельцеля.
      - Месье француз?
      - Скорее бельгиец, судя по акценту.
      - У них в Бельгии принято есть в перчатках? - пошутил кто-то.
      - Да, - подхватили все, - этот Валентин на редкость дерзок. Пожать руку герцогу, не снимая перчаток.
      - Что вы ожидали от человека, не умеющего играть в шахматы, - сказал Вил Рунер, и одобрительный смех раздался со всех сторон.
      - Неужели дорогой Вильгельм узнает тайну автомата, я сгораю от нетерпения, господа.

    ***


      На следующий после партии день Вильгельм пришел ко мне с жалобой на головную боль и несвойственное ему онемение пальцев правой руки.
      Я прописал отвар трав, ограничение в еде и хороший сон, списав всё на нервное напряжение, связанное с игрой.
      Через день симптомы усилились, герцог не только не чувствовал кончики пальцев правой руки, но и с трудом держал нож во время обеда.
      В день матча Луденгорф с трудом шевелил пальцами. Я рекомендовал отменить встречу, но герцог был непреклонен.
      - Я всего лишь в шаге от раскрытия тайны шахматного автомата Мельцеля. Доведем дело до конца! Мне нужна всего лишь одна победа.
      Вильгельм начал партию королевским гамбитом, на удивление партнер на этот раз следовал последним рекомендациям дебютной теории и удивил всех изысканным продолжением в миттельшпиле. Страсти на доске разгорались. Присутствующие, напротив, затаились, наблюдая за баталией на шахматной доске.
      После четырех часов игры Вильгельму так и не удалось переломить партию, и Валентин продолжал доминировать на поле.
      За окном стемнело, зажгли свечи. Герцог был бледен и попросил воды. Я видел, как он здоровой рукой сжимает кисть правой руки, морщась от боли. Если на лице герцога отразилась гримаса боли, значит, она была выше человеческой. Мне рассказывали, что когда герцог попал в лапы германской инквизиции, все что им удалось добиться от Вильгельма, пытаемого раскаленным железом на дыбе, - это сатанинский смех, а не признание грехов.
      - Как врач, я требую прекратить игру, - заявил я. - Герцогу необходимо принять лекарство и свинцовые примочки. Отложим партию до завтра.
      Присутствующие бурно поддержали предложение, но все смотрели на Нуарье.
      - До завтра, господа, - безразлично ответил он, встал, взял свой цилиндр со стола и двинулся в сторону выхода.
      Все молча смотрели ему вслед.
      - Это не человек, господа, - медленно произнес Френк, - это и есть шахматная кукла. Вы обратили внимание, он не снимал перчатки опять. А его глаза, разве они выражают хоть какие-то эмоции? Два куска стекла. Я слышал, господин Мельцель имел целую группу механических автоматов. Они пели, танцевали, играли на трубе. Перед нами кукла, уверяю вас, - горячо убеждал нас господин Вонг.
      - Он не притронулся к еде.
      - Да, но он пил вино! - возразили ему.
      - Это только видимость для отвода глаз!
      - Автомат не нуждается в пище. Я сам видел механических плясунов-циркачей. Очень изящная работа, движения, мимика, эмоции настолько естественны, что если бы не показ этих фигурок перед представлением и их малый размер, можно было бы с полной уверенностью сказать, что перед вами живые артисты.
      - Нет, господа, в этого месье Нуарье вселился дьявол. Я хотел проводить его и отдать ему его шарф, но стоило ему лишь выйти за порог, как он исчез, - подхватил господин Морган, держа в руках шарф Нуарье.
      - Он чернокнижник, шахматы заколдованы! Я слышал об опытах оживления мертвых, может, этот Мельцель и не механик, а колдун и демонстрировал не кукол, а зомби, оживленных африканским методом?
      - Что вы думаете, Вильгельм, кто этот Нуарье по-вашему?
      Герцог сидел в кресле, опершись на трость с костяным набалдашником в виде черепа.
      - Довольна странная перемена, следует заметить, господа. Сам автомат в свое время вызывал много пересудов. Несмотря на мое преклонение перед изобретениями господина Мельцеля, я склоняюсь к мнению, что не обошлось без фальсификаций и человеческого существа внутри машины. Сначала я думал, что шахматным турком управляет карлик. Позже мне пришла в голову более безумная идея. Существует рецепт выведения гомункула, знаменитый Парацельс в подробностях описал процесс его выращивания. Эти существа обладают малым ростом и, возможно, располагают развитыми умственными способностям. Признаюсь, я сам проделывал подобные опыты и сторонник анималькулизма. Вам, господа, конечно известна теория Антония Левенгука о нахождении в спермии существа в миниатюре. Достаточно создать благоприятные условия для семени, и результатом будет живое существо. Я не хочу сказать, что месье Нуарье - искусственный человек, но на протяжении первой и второй партии я не мог отделаться от ощущения, что он может читать мои мысли, предвидеть мои ходы и заставлять делать ошибочные.
      - Постойте, но если это так, то не является ли наш месье Нуарье последователем месмеризма?
      - Не знаю, кто он, кукла или дьявол, но человек не способен обучится игре за неделю. Вы сами видели, какой он игрок.
      - Мне кажется, я слышал, как работают механизмы внутри него, когда он передвигал фигуры.
      - Дьявол!
      На этом мне пришлось покинуть общество, так как у Вильгельма начался приступ головной боли, и его бросило в жар.
      Ночью Вильгельму стало только хуже, рука онемела наполовину, и я опасался начала гангрены. Дом не спал, слуги, напуганные слухами, только преувеличивали и выдумывали несуществующие детали.
      Кто-то говорил, что это сам князь Тьмы пожаловал к Черному Герцогу потребовать свой долг.
      Когда я просил теплой воды, Джеймс был крайне напуган и продолжал креститься, словно уже похоронил герцога. Мне пришлось хорошенько прикрикнуть, чтобы привести его в чувство. В моей голове созрел план, и только увесистая золотая монета позволила мне заручиться поддержкой нашего дворецкого.
      В назначенный час партия продолжилась. Разработанный за ночь вариант контратаки не сработал, жертва коня только усугубила ситуацию.
      Джеймс предложил шампанского гостям и отдельно поднес бокал красного вина Нуарье. Не доходя одного шага, дворецкий споткнулся о ножку стула, и бокал вина с громким звоном разбился о стол, забрызгав партнеров.
      - Джеймс, как ты неловок, - крикнул я, бросаясь к Валентину. - Боже что, это? Вы ранены? У вас кровь на руке.
      Не давая ему ни секунды опомниться, я моментально оказался у кресла Валентина.
      - Позвольте, я доктор!
      Одним движением я сорвал перчатку с руки Нуарье. Рука была мало похожа на человеческую: крючковатые бугристые пальцы, облезлая, гниющая по краям ладони кожа, покрытая кошмарными шрамами и рубцами предстала перед моими глазами.
      - Прекратите, - воскликнул Нуарье, - со мной все в порядке.
      Он выхватил перчатку из моих рук и натянул на прежнее место.
      - Это не кровь, а всего лишь вино!
      - Простите нашего неуклюжего дворецкого! Прошу вас, пройдите в следующую комнату, слуги принесут вам свежую рубашку, - пробормотал я.
      - Ничего не надо! Партия завершена, через два хода будет мат!
      Я ухожу!
      1:1. Увидимся в субботу, господа!
      Дверь за месье Нуарье захлопнулась.
      - Что все это значит? - спросил герцог.
      - Какие ужасные ожоги, - сказал я, - теперь понятно, почему он не снимает перчатки.
      - Так значит, он человек?
      - Конечно, ах как неловко мы обошлись с этим месье Нуарье. Мы должны принести ему наши извинения. Бедняга, наверное, изрядно настрадался.
      - Ожоги, какие ожоги?
      - Вы разве не заметили? Его правая рука до локтя покрыта страшнейшими ожогами, кстати, и слой пудры на лице наложен для того, чтобы скрыть ожоги.
      Значит, господин Вонг недаром принял неподвижные глаза Нуарье за стекла. Человек сильно пострадал от пожара, его глаза - всего лишь навсего протез глазного яблока.
      - Позвольте, не тот ли это пожар в Филадельфийском музее пятьдесят четвертого года? Я читал в некоторых газетах свидетельства очевидцев, которые слышали крики сгоревшего заживо человека.
      День был испорчен. Ни жареные куропатки, ни сом в сметане не развеяли мрачного духа, повисшего в комнате.
      Болезнь герцога разыгралась во всю силу, стали появляться приступы горячки. Кровопускание приносило лишь временное облегчение пациенту.
      Рука полностью онемела и висела плетью вдоль тела.
      - Нужно ампутировать руку, - сказал я, ощупывая начавшие темнеть бесчувственные пальцы герцога. - Если не сделать этого в ближайшие два-три дня, может быть поздно.
      - Делай, что считаешь нужным, но только после матча!
      Герцог стал одержим идеей узнать тайну автомата. Все свое время, когда он был не в кровати, он проводил за шахматной доской и в лаборатории.
      - Я приготовил сюрприз Нуарье, в этот раз ему будет нелегко одолеть меня. Во что бы то ни стало, я должен победить!
      Третью встречу предварял как всегда обед, который прошел почти в полной тишине. Слуги опасливо косились на Нуарье, герцог лишь поковырял в тарелке жаркое.
      Партия началась.
     
      Не ограниченные во времени противники тщательно обдумывали каждый ход. После пяти часов непрерывной игры позиции были по-прежнему равные. Герцог держался на нервах, не обращая внимания на недуг. Остатки яркой зеленой жидкости на дне колбы в покоях герцога склонили меня к мысли, что без алхимии сегодня не обошлось
      После часового перерыва партия возобновилась.
      В какой-то момент я перестал следить за игрой и, когда стрелка минула полночь, начал клевать носом. Меня привел в чувство крик. Было около трех часов ночи.
      Герцог, невозмутимый, хладнокровный герцог кричал, словно ребенок.
      - Я выиграл, я выиграл!
      - Не может быть? - изумлялся Нуарье, - здесь какая-то ошибка.
      - Извольте убедиться. Шах и мат, - победоносно говорил Вильгельм.
      - Вы победили, но вряд ли ваша победа доставит вам удовлетворение, - произнес Валентин Нуарье.
      Но его никто не слышал. Гости горячо поздравляли герцога.
      - Прошу вас, Нуарье. Секрет шахматного автомата Мельцеля, - громко потребовал Люденгорф.
      Шум стих.
      - Я проиграл! Но я не обещал давать публичное заявление. Секрет предназначен только для ваших ушей!
      Гости недовольно зашумели опять
      - Ну что ж, прошу вас в мой кабинет!
      Вильгельм и месье Нуарье вышли из шахматной комнаты.
      Несколько гостей и мистер Френк, покинули дом, не дожидаясь возвращения Вильгельма, остальные, борясь со сном, решили увидеть развязку и первыми узнать о тайне шахматного турка.
      Прошло более двух часов, когда шум закрываемой двери вновь пробудил меня от полудремы.
      - Что это, Джеймс? - спросил я слугу.
      - Месье Нуарье покинул дом, - объявил он.
      Я поспешил в кабинет Вильгельма. Дверь была закрыта изнутри. На мой настойчивый стук никто не отозвался. Я прильнул к замочной скважине. Герцог сидел в кресле напротив двери, его руки беспомощно свисали, глаза дико вращались, на губах пенилась слюна, но ни звука не исходило из его рта.
      - Джеймс, - изо всех сил позвал я.
      Появился перепуганный дворецкий.
      - Ломайте дверь!
      Мы навалились плечами, но крепкая дубовая дверь лишь слегка поддалась. Гости уже спешили на помощь. Мы выломали дверь, и я бросился к Вильгельму.
      - Мои руки, мои руки, - шептал он, - я не чувствую их.
      Ситуация была скверная. Левая рука была черной, со всеми признаками гангрены поздней степени. Буквально на моих глазах гангрена миллиметр за миллиметром поднималась к предплечью. Невероятно! Времени для раздумий не было.
      - Джеймс, горячую воду, чистые тряпки и мой саквояж. Всем остальным покинуть комнату.
      - Молитесь, Вильгельм, - сказал я, когда начал надрез на коже герцога и приступил к экзартикуляции. Конюх в это время держал склянку с эфиром, заставляя Вильгельма вдыхать дурманящие испарения.
      Болевой шок мог в любой момент остановить сердце герцога. Отдельные слова, фразы вылетали из его рта. Он вращал глазами, не обращая внимание ни на меня, ни на конюха с кузнецом, которые удерживали его тело.
      Глухо ударилась об пол омертвевшая, отрезанная рука герцога, когда мы втроем подняли его со стола, чтобы окунуть культю в кипящее, пузырящееся масло. Предплечье герцога покрылось ожогами и волдырями. Конюх зарычал, когда капли масла попали ему на пальцы, рука дернулась, и открытая банка с эфиром опрокинулась на лицо Вильгельма.
      - Растяпа! - крикнул я.
      Медвежья фигура конюха отшатнулась и задела подсвечник, искры упали на лицо герцога и воспламенили жидкий эфир, не успевший испариться. Вспышка пламени обожгла и обезобразила пол-лица Вильгельма, по-прежнему нечувствительного к боли.
      - Эти шахматы прокляты, - прошептал герцог и потерял сознание.
      Мы принялись за вторую руку. В тайне я был рад, что герцог лишился сознания. Бог уберег его от мучений, иначе бы он умер от болевого шока прямо здесь на столе. Две операции не выдержит ни одно сердце. Потом мы перенесли Вильгельма на постель.
      Наутро герцог пришел в себя, его глаза наполнились разумом, но лишь на мгновение. Он посмотрел на меня и повторил.
      - Эти шахматы прокляты, не прикасайся к ним. Они отняли у меня рассудок.
      Обезображенное ожогом лицо без ресниц и бровей, помутневшие от безумия глаза до сих пор заставляют меня содрогаться при воспоминаниях.
      Он умер в страшных мучениях, агония длилась два часа. Крепкое тело не хотело сдаваться безумному разуму, боли, которая захлестнула его, но всему приходит конец. В последний раз тело выгнулось в дугу, невозможную для человека в нормальном состоянии, и рухнуло на постель.
     
      Герцога похоронили на местном кладбище в склепе, с лицом, закрытым серебряной маской.
     
      Минуло три года. Мне пришлось съехать из дома. После смерти герцога появились многочисленные наследники, которых я никогда не видел при жизни, и дом продали. Часть библиотеки и коллекция шахмат достались мне по завещанию герцога.
      Я долго ломал голову, что же произошло в тот вечер. С момента гибели герцога более никто не видел месье Нуарье. Немногочисленные друзья и гости, присутствовавшие на похоронах, строили самые разные догадки, горячо отстаивая свои доводы. Но, как говорил Галилей, 'Не слушайте учения тех мыслителей, доводы которых не подтверждены опытом'. Несмотря на плачевное состояние моих финансов и потерю работы, распродав всю шахматную коллекцию Вильгельма, я решительно отказался продавать шахматный набор Tурка.
      С чрезвычайными предосторожностями я вернулся к проведению опытов.
      Я проводил свои эксперименты с фигурами в подвале дома, в котором снимал жилье. Хозяин согласился на это в обмен на лечение его застарелой подагры. Я пропускал через шахматы ток, до испарины на лбу вращая ручку электрической машины Хоксби, подвергал фигуры одна за другой воздействию кислот - все безрезультатно. Однако моя настойчивость была вознаграждена, мне удалось выяснить некоторые прелюбопытные подробности.
      Фигуры не реагировали на магнит, но стоило мне поднести обнаженную руку, как рассыпанный беспорядочным образом порошок железной руды выстраивался в удивительные узоры на доске.
      Поиски ответа заставили меня обратиться к архивам и газетам того времени. После долгих часов в библиотеке я пришел к выводу, что редкие проигрыши автомата Мельцеля непременно связаны с гибелью победителя. И только знаменитому Филидору удалось избежать этой участи. Никому не удавалось выиграть у Турка более двух раз. Было даже высказано предположение, что шахматному Турку свойственна демоническая способность красть знания шахматистов и тем самым повышать свой уровень до непревзойденного игрока во всем мире.
      Из-за чрезмерного увлечения опытами моё здоровье ухудшилось. Я редко выходил из дома, и мои глаза стали болезненно реагировать на дневной свет. Кроме того, меня стало преследовать чувство, что за мной кто-то непрестанно наблюдает. Однажды на улице я заметил странную высокую фигуру. Человек стоял на углу неподвижно.
      Неприятный дождь моросил весь день и с наступлением темноты не прерывался ни на минуту. Сизые тучи заволокли все небо. Я бы не заметил его, если бы внезапно яркая луна не вырвалась из плена хмурых туч и осветила площадь перед домом. Высокая фигура на фоне луны показалась мне зловещей, мне даже почудилось, что струи дождя искривляются, не касаясь плаща незнакомца. Луна спряталась, и улица вновь погрузилась в темноту. Я стоял неподвижно и смотрел в сторону человека в черном плаще, который слился с темной стеной дома. Резкая молния разорвала липкую тьму, и я увидел его лицо. Дрожь пробрало мое тело. Яркий свет молнии отразился от металлической маски с прорезями для глаз. Мне стало не по себе, и я поспешил укрыться в своём доме, плотно прижавший спиной к обратной стороне двери.
      В какой-то момент я поймал себя на мысли, что не только тайна Турка привлекает меня и заставляет спускаться в подвал каждый день. Было что-то еще.. Шахматы в подвале манили меня, я мог часами смотреть на них и любоваться их формами, впадая в какой-то непонятный транс.
      Однажды после долгих опытов я уселся перекусить за столом. Черствая краюха хлеба да ломоть чеширского сыра - вот и вся моя снедь за день, о роскошных обедах герцога остались только одни воспоминания. Крошки сыра и хлеба, неосторожно упавшие на доску привлекли внимание крыс, и без того беспардонно шаставших под ногами. Одна из них, мерзкая тварь с безволосым полуметровым хвостом, учуяла запах сыра и спрыгнула откуда-то с потолка прямо на доску. В этот самый момент все мои приборы пришли в бешенство, магнит прилип к доске, стрелка прибора Ампера металась из стороны в сторону. Яркая вспышка озарила подвал. Воздух наполнился запахом озона. С корон двух наэлектризованных фигур королей сорвалась ослепляющая молния, пронзив насквозь огромную крысу с розовыми глазами. Тварь упала замертво, и запахло горелой шерстью.
      Этот случай заставил меня обратить внимание на теорию Франклина. Если предположить, что во всей вселенной разлита особая чрезвычайно упругая тонкая жидкая материя, производящая все явления, называемые электрическими, а все тела имеют в себе известное количество сей материи, то можно заключить, что наблюдаемое мной электрическое явление произошло, когда материя сия перешла из одного тела в другое.
      Определенно была связь между шахматами и живыми существами. Но вот какая? Мне, доктору, очень не хватало совета моего ученого друга Вильгельма. Странный симбиоз существовал между шахматами и живой плотью. Не поэтому ли месье Нуарье так настойчиво пытался возвратить шахматы?
      Глубоко за полночь я покинул свою лабораторию, накрыв мертвую крысу стеклянным колпаком с намерением продолжить опыты завтра.
      Когда я вернулся и зажег свечи, ужас сковал меня. Стеклянный колпак был разбит, а крыса исчезла. Фигуры на доске, до того стоявшие в боевом порядке друг напротив друга, изменили свое положение. Вернее, одна пешка, но это перемещение привело меня в состояние необъяснимого накатившего страха.
      Белая пешка переместилась с поля Е2 на Е4.
      Партия началась.
      Я бросился вон из подвала, опрокинув на бегу алхимические колбы со стола. Я поклялся больше не возвращаться и не прикасаться к шахматам.
      Сильным ударом я распахнул дверь, и застыл на месте, оцепенев от ужаса.
      В дверном проёме, заслоняя путь к отступлению, стояла фигура в черном плаще.
      - Меня зовут месье Нуарье, - представился человек.
      Он неловко протянул руку в перчатке, которую я машинально пожал, и тут же одернул ладонь, почувствовав вместо живой плоти кисть протеза. Рука, точно такая же рука была у механического Турка. Я посмотрел ему в лицо, и кровь застыла в моих жилах. В нем были знакомые черты. Нет, не того месье Нуарье, которого я знал три года назад. На белом напудренном лице вместо безразличных мертвых глаз Нуарье я узнал глаза моего друга, герцога Люденгорфа, такие знакомые и в то же самое время абсолютно чужие...
      Преодолевая приступ страха, окатившего меня, я захлопнул дверь и придвинул тяжелый письменный стол. В следующее мгновение сильный удар заставил прогнуться доски двери. Листки бумаги рассыпались по полу. Моя рукопись о смерти герцога Вильгельма Люденгорфа была почти закончена. Я схватил перо с надеждой в свои последние минуты предупредить будущих владельцев шахмат, чтобы они избавились от них любой ценой и не прикасались к фигурам, не иначе как порожденных самим дьяволом.
      Новый удар, летящие во все стороны щепки...
      И голос исчадия ада, исходивший, словно из самой преисподней, прозвучал как приговор.
      - Ваш ход, сударь!
     

    4

      0k   

    
		
		
		
    5
    Рашевский М.В. Простое задание   31k    "Рассказ"  Мистика 

    

 
 

    

    

    
Простое задание

    

    

      -"О-о-о, неизвестный солдат. Вот так вот ты нашёл своё имя", - подпевал Игорь, слушая одну из любимых своих песен. Настроение было прекрасным, как и погода за стеклом машины. Солнечный день. Пугающее своей глубиной голубое небо. Сверкающий чистый снег. Заваленные сугробами грунтовки, уводящие в сторону от шоссе. Быстрый полёт воробьёв и крошечные облачка пара в прозрачном воздухе.

      Игорь смеялся, и не пытался себя сдерживать. "Мороз и солнце, день чудесный, чего-то там мой друг прелестный", - попытался продекламировать он. - Да, давненько не получалось вырваться из оков цивилизации. Совсем забыл, как чудесно за городом зимой". 

      Цепи на колёсах негромко цокали, когда его "девяносто девятая" выезжала на свободный от снега асфальт. Хоть печка и работала вовсю, в салоне было не особо жарко. За стеклом стоял мороз. 

      

      -Готовь сани летом, - три часа назад сказал Игорю менеджер по снабжению, - слышал такую пословицу? Конечно, слышал. Ты человек у нас новый, но... А ну-ка, в чём успех нашей фирмы?

      -Качество продукции, - полувопросительно пролепетал молодой снабженец. 

      -Именно, - менеджер выпустил струю сигарного дыма. - А знаешь, почему наша фирменная обувь и одежда по качеству превосходит европейские аналоги?

      -Мы изготовляем продукцию штучно... по заказу... народные технологии... рецепты, - Игорь мучительно пытался вспомнить, что ему рассказывали другие, более опытные снабженцы.

      -Ладно, не напрягайся, - менеджер усмехнулся, вспомнив себя в точно такой же ситуации, когда сам был рядовым снабженцем. - Действительно, успех нашего предприятия заключается в эксклюзивности и оригинальности изделий. И изготовляем мы их по народным технологиям из материала, полученного по народным же рецептам. Потому зимние сапоги жена премьер-министра заказывает у нас. На приёмах ходит в туфлях из Италии, а между приёмами - в наших сапогах... Ну так вот. Материал для изделий, как ты знаешь, самый лучший именно натуральный. То есть шкуры для изготовления кожи приобретаются у местного населения. Правда, лишь у избранных фермеров. С ними мы заключили договоры. Каждый год индивидуальные контракты возобновляются или нет, в зависимости от качества поставляемого материала... Чёрт, что-то я как на лекции. В общем, Игорь, в твою обязанность входит навестить одного поставщика, с которым мы сотрудничаем уже давно. Шкуры у Майстрюка отменные. Наши мастера до сих пор в догадках: как он таких кабанов умудряется растить, с диких вепрей снимает, что ли? Зато, - он заговорщически подмигнул молодому сотруднику, - кожаное бельё из этого странного материала идёт нарасхват. Дамочки аж пищат... Хм, мы вообще поначалу думали, что кожа эта не совсем чтобы и... Нда, - менеджер передёрнул плечами, словно отгонял неприятные мысли. Встрепенулся, стрельнул глазами по молодому снабженцу. - Живёт Майстрюк, правда, далеко в глубинке. Потому по сотовой связи с ним связаться невозможно. Ну, так у тебя целый день впереди... Задание лёгкое, раз плюнуть. Вопросы есть? 

      -Нет! - Игорь получал своё первое поручение на фирме и готов был отправляться хоть к чёрту на Кулички. 

      -Бумаги и адрес получишь в бухгалтерии. И карту. А чего ты удивляешься? Ферму его только с компасом отыскать можно... Шутка. Осенью и весной вообще не пробраться... Машина-то у тебя хорошая? 

      -Ну-у..., - Игорь набрал воздуха побольше, чтобы рассказать о почти лысой резине колёс да о барахлящем на морозе карбюраторе, но менеджер тут же его прервал, словно ткнул спицей в надувающийся шарик:

      -Транспортные расходы оплачиваются. Свободен.

      Это было первое серьёзное задание для Игоря, потому он взялся за его исполнение тотчас же, успел лишь цепи на колёса одеть. Судя по ксерокопии кем-то нарисованной карты, ферма Майстрюка была в пяти километрах от второстепенной дороги, которая в свою очередь была тупиковой веткой какого-то безвестного лесозаготовительного предприятия, которая в свою очередь... В общем, та ещё глушь. Единственным названием, к которому можно было привязаться, был хутор, от которого, как говорили другие снабженцы, в настоящее время только название и осталось.

      

      Солнце уже коснулось горизонта. Лучи его несмело красили облака в розовое. Жестяная выщербленная пластина дорожного знака колыхалась под порывами ветра и, жалобно скрипя, билась о железобетон накренившегося столба.

      Лишь эти удары да шум ветра, бросавшего снежинки в стёкла машины, были слышны в морозном воздухе.

      Где-то за хутором, судя по карте, была дорога, ведущая к той транспортной ветке, от которой... Ох и глухомань! Как только Константин Пафнутьевич смог отыскать этого фермера? Игорь представил, как элегантная Alfa-Romeo менеджера пробирается через снежные заносы... застревает... как его начальник пытается вырваться из плена непогоды. "Нда, а ведь и мой ВАЗ не внедорожник, - подумал Игорь. - Что будет, если машина застрянет? До ближайшего села - двадцать километров, а в совсем не зимних туфлях и плаще далеко не пройдёшь. Замёрзнуть можно. Нет, всё-таки надо было заехать домой, переодеться. Как там в отделе говорят? "Хорошая мысля приходит...". Нда".

      Коротко взрыкнув, машина поехала вдоль молчаливых домов заброшенного хутора. Заколоченные горбылями окна; двери, висящие на одной петле, колыхающиеся от ветра; повалившиеся заборы - всё это действовало угнетающе. Вспомнились покинутые двухэтажки в родном городе, где он ещё пацаном с компанией играли в "войнушки". Бывало, заигрывались допоздна, и в темноте эти дома пробуждались от дневного сна - ведь жили они только ночью. Тогда казалось, что стены смотрят на тебя глазами давным-давно ушедших отсюда. Просыпались звуки, стоны сменялись вздохами, скрипы - бормотаниями. За ноги цеплялись обломки, из полов вырастали руки привидений, тянулись прямо к ним. Бр-р-р. Игоря передёрнуло от некстати вспомнившихся детских страхов. 

      Он чуть вжал педаль газа, машина набрала скорость. Дома за стеклом слились в единую чёрную массу. Их жуткие глаза, источавшие угрозу, теперь лишь злобно смотрели вслед, чёрные зевы дверей раскрывались в немом крике отчаяния - добыча ушла!

      Стоп! Чёрт! Так разогнался, что пролетел дорогу. Цепи проскрежетали по ледяному насту, снежная крошка, поднятая тормозящей машиной, медленно оседала. В красноватом свете солнца казалось, что машину облепляет кровавая пелена. Или эта пелена была в его глазах? Игорь медленно поднял к лицу руки. Они подрагивали.

      Ч-чёрт, что ж так страшно-то стало?.. Может быть, потому, что вокруг - ни души? Заброшенное жильё... оно пугает своей пустотой, скрывает в себе что-то... кого-то, заполняющего собой эту пустоту. Люди ушли отсюда. Оставили свои страхи, горе и беды - и ушли. Домам одиноко, они лишились хозяев. И вот появляюсь я. Тот, на ком можно сорвать эту злобу. И тогда они... Ну, хватит! Хватит придумывать оправдания своему страху.

      Игорь решительно развернул машину и въехал на дорогу, выделяющуюся серой лентой на белом снегу. Машина виляла, её заносило, но всё же она продиралась сквозь снежные заносы. Следы протекторов и цепей быстро заносило позёмкой. Немой хутор медленно, но неотвратимо уменьшался в размерах, пока вовсе не исчез за холмом.

      

      Игорь, не глядя, вставил диск в проигрыватель. Из колонок полилась попса. Нормально. "...А я сижу в Пе-жо-в-Пе-жо-пе!" - подпевал Игорь. Настроение его улучшалось. До фермы Майстрюка оставалось совсем немного: он уже ехал по той самой заброшенной ветке леспромхоза или как там его. Почти совсем стемнело, хотя на циферблате было всего полчетвертого дня. "Ничего, доберусь до фермы к пяти, улажу все дела, а в десять буду дома, - лениво размышлял снабженец. - Главное, не застрять нигде, тьфу-тьфу-тьфу". 

      Через двадцать минут он уже ехал по следу полозьев от саней. Почти неприметная грунтовка уводила в сторону от "леспромхозной" дороги. Вот она, думал Игорь, и должна привести к ферме, судя по той "карте", что тряслась на соседнем кресле. 

      Горизонт выделялся лишь тонкой полоской зашедшего солнца, да облака кое-где ещё ловили свет невидимого уже светила. На темно-синем, почти чёрном небосводе высеяло звёздами, полная Луна вставала над чернеющими деревьями.

      Медленно ползли цифры на счётчике километража. Один, два... четыре. До предполагаемой фермы Майстрюка оставался километр или чуть больше. Но дорога превратилась в сущий кошмар автолюбителя: сугробы были настолько велики, что приходилось их таранить, чтобы продвинуться ещё на пару метров. Двигатель натужно ревел, по днищу скребся лёд, сугробы по краям дороги, бывало, доходили до середины окон. Машина словно по камням ехала - переваливалась с одного боку на другой. И вот настал такой момент, когда, ткнувшись радиатором в очередной сугроб, его ВАЗ всхлипнул пару раз, но не продвинулся и на метр. Игорь сдал назад, попытался пробить с разгону - и это не вышло. Сунулся вправо, влево, но там были наносы не меньше переднего.

      "Ну всё, приехали, - Игорь зло надавил на клаксон, словно это сдвинуло бы машину с места - Что же теперь, разворачиваться и ехать назад? В каком-то километре от цели, к которой добирался долгие пять часов?.. Твою мать, а?! Нет, так дело не пойдёт. Вот что я сделаю - дойду по следу до фермы и попрошу помочь мне дотащить машину до их жилища, улажу все дела и опять же попрошу помочь добраться до шоссе. Думаю, не откажет мне этот фермер. Не прохожий ведь какой-то, а представитель фирмы, с которой Майстрюк бизнес ведёт. Раз у него как минимум сани есть, то вытащить машину будет несложно. А? Нормально? Нормально. Только сколько же до него тащиться? Эти километры что, кто-то мерил? Сказали - пять, так может не "пять", а "пять-десять". По "карте" не разберёшь. Н-да, а туфли-то на тебе стильные, но совсем не зимние. И плащик. От почти пятнадцатиградусного мороза не спасёт. Уши, во всяком случае, точно отпадут... Ладно, хватит. Или назад - или вперёд. Покурим, пойдём. Это же лёгкое задание... раз плюнуть! Нда.

      

      "Чёрт! Холодно-то как. Зачем закрывать машину, вокруг ни души! - разговаривал он сам с собой - Инстинкты чёртовы, теряешь драгоценное тепло. И так напялил на себя чехол от кресла. А пальцы уже немеют. Вперёд, вперёд. Чёрт, по колено. Прощайте, туфли мои, придётся стоимость вашу на "транспортные расходы" списать. И зд-д-д-доровье прощай. Уже зуб на зуб не попадает. Чай обжигающий с мёдом и лимоном. А лучше - самогончику стакан. И на печку. Уж печка-то у них должна быть?!" 

      Дорога петляла, то взлетала на очередной холм, то проваливалась в ложбину. С одного края тянулась не то широкая посадка, не то лес, с другой - чистое поле. От чёрных деревьев веяло угрозой. 

      "Интересно, тут волки водятся? - Игорь оглянулся по сторонам. - А то с собой ничего, только этот контракт чёртов. Сколько я уже топаю?"

      И только он это подумал, как впереди замаячил огонёк. На вершине одного из холмов чёрным силуэтом на фоне звёздного неба и серовато-синего снега выделялось большое здание. Двух, а скорее трёхэтажная усадьба, какая-то вышка: не то водогонка, не то наблюдательная башня, крыши небольших строений. И вокруг - высокий забор. В окне усадьбы светилось окно. Скорее, от свечи - свет был слишком тусклый, да и проводов что-то не заметно.

      "Ну, слава Богу, дошёл. А то ног уже почти не чувствую. И рук. - Он подул на скрюченные от холода пальцы. - И головы. Вообще чудом ещё конечности переставляю. Быстрее, быстрее в тепло!"

      Игорь, ежесекундно оскальзываясь и спотыкаясь, взбирался на холм к усадьбе. Шёл уже напролом, свернув с колеи, лишь бы быстрее. Дошёл.

      -Хозяева! - хриплым голосом крикнул Игорь. - Майстрюк! - с трудом вспомнил имя-отчество. - Свен Ружинович! Откройте!

      Он, как ему показалось, сильно ударил по забору. Но тот даже не ответил гулом, а руку отшвырнуло. "У фермеров бетонная ограда?" - подумал снабженец. Ударил ещё, ещё раз. Тщетно. Глухо. Надо искать калитку. Игорь, с трудом переставляя ноги, цепляясь за заледеневший забор, побрёл по периметру. Пару раз его рука за что-то цеплялась, словно снаружи висели какие-то связки, скрещённые палки, мишура какая-то. Пытался рассмотреть, но было слишком темно. И холодно, так что тратить теперь уже драгоценные секунды на "осмотр достопримечательностей" посчитал излишней роскошью. Забор шёл вкруговую. Наконец Игорь вышел на освещённую сторону. А когда вновь взглянул на ограду, отшатнулся и чуть не упал в снег. Весь забор, сделанный из цельных брёвен, был увешан распятиями, связками каких-то трав, черепами животных. В свете полной Луны, закрываемой иногда на миг быстро проплывающими облаками, казалось, что черепа шевелятся, пытаясь слезть с крюков, на которые были насажены. Колеблемые ветром смёрзшиеся пучки травы и деревянные распятия гулко ударяли о брёвна.

      "Чёрт побери, уж не набрёл ли я на древнюю молельню? Или на секту каких-то шизанутых фанатиков? Здесь ли ты живёшь, Майстрюк?" - калитка всё не показывалась, и Игорь решил взобраться на забор. Да не тут-то было. Озябшие руки только скользили по обледенелым брёвнам. Снабженец решил "постучаться" снежком в подсвеченное окно, да забор мешал.

      "Может, взобраться на соседний холм и попробовать докинуть?" - у Игоря мысль от дела не далеко стояла: мороз подстёгивал. Вскарабкаться на холм было нетрудно. Сложнее было заставить вытащить из подмышек руки и зачерпнуть ими такой холодный снег. Но не успел он замахнуться снежком, как скрипнула дверь в доме - и во двор с гавканьем и воем вырвалась собаки. Они увидели чужака, и через секунду по ту сторону забора рычала и лаяла вся свора. Вновь скрипнула дверь - и на крыльцо выскользнула женщина. Она держала керосиновую лампу, и неяркий свет выхватил то тёмные, то почему-то светлые пряди волос, резко вычернил складки кожи. Хмурится.

      -Э-э-эй! - крикнул снабженец. Вернее, хотел крикнуть. Вместо вопля из горла вырвался хрип. Игорь замахал руками

      -Кто там? - звонко крикнула женщина. Подняла выше лампу. Собаки исходили хриплым лаем. - Кто? - С непонятным страхом в голосе, вновь спросила фермерша. Наконец, она сделала поменьше огонёк и скользнула взглядом поверх брёвен забора. Тут же разглядела вечернего посетителя. Лицо её исказилось, рука дёрнулась, лампа полетела в сугроб. Зашипело раскалённое масло.

      -Убирайся, откуда пришёл! - женщина вскинула руку в крёстном знамении.

      -Извините ради Бога, я ищу ферму Майстрюка Свена Ружиновича, - крикнул Игорь. - Моя машина... 

      -Убир... что?

      Вновь хлопнула дверь, чуть не ударив застывшую столбом женщину. На крыльцо выскочил с факелом и рогатиной наперевес мужчина, тут же куда-то побежал.

      -Где? - резко крикнул он. Женщина не успела ответить. Ещё один мужчина выскочил на крыльцо. В руках его блеснул металл. Всклокоченная борода воинственно вздыблена, изо рта вырываются густые клубы пара. За мужиком протиснулся паренёк с факелом.

      -Вон, на заборе! - звонко крикнул он, указывая на Игоря.

      -... застряла, а я, - прошептал Игорь. До него ещё не дошёл смысл всего происходящего. Мороз и усталость привели его в заторможенное состояние, - пешком добрёл.

      -Убирайся, чужинец! Назад, в свою тьму убирайся! - Бородач вскинул руки. Снабженец с ужасом осознал, что фермер целится в него из ружья.

      -Я представитель фирмы... что вы сказали? - прохрипел Игорь.

      -Тато, не трогай его, это человек! - женщина повисла на руках бородача. - Тато, он Бога поминал, он живой, он настоящий!

      Лай собак, скрежет запоров калитки.

      -Пусти меня, дочка! - хрипло прокричал фермер.

      Ба-бах! - расколол воздух выстрел. Если до этого Игорь мешкал и не успел додумать, бежать ему или всё же подойти к близкой уже калитке и рассказать, кто он и зачем здесь, то теперь все сомнения отпали. Да они всерьёз хотят его убить! Ничего себе "раз плюнуть"! Прочь отсюда, быстрее, а то собак спустят, рогатиной заколют, дробью угостят.

      -Уходите! - кричала женщина. - Быстрее уходите, а то поздно будет! Они скоро придут!

      Игорь не заставил просить себя дважды. Он кубарем скатился с холма и что было сил побежал прочь. За забором ругались и кричали, собаки рвались наружу, а над острозаточенными брёвнами появились факелы. Чехол от кресла слетел, за пазуху набилось снега, запорошило лицо. Сердце бухало в груди. Получившие заряд адреналина ноги несли его по полю, словно бежал он не по снегу, а по асфальту. Каждую секунду ожидая выстрела, Игорь ухитрялся ещё и вилять из стороны в сторону. Поскальзывался, падал и вновь вскакивал на ноги. Прочь, прочь!

      Мысли крутились у него в голове снежным вихрем. "Да что же это происходит? О ком они говорят? Что значит, "он живой"? А какой ещё? Какого хрена они пытались меня убить? Я что, бандит какой-то? Они ведь и не слушали меня. Что за хрень такая?! Ох, и вставлю я менеджеру по первое число! "Простенькое задание"! Х-ха!"

      

      Очнулся он только тогда, когда выбрел на колею и заметил свои почти засыпанные позёмкой следы, которые оставил каких-то двадцать минут тому назад. Горячка проходила, и всё больше давал знать о себе мороз. Игоря трясло, он шмыгал носом, кашлял. "Не хватало ещё пневмонию подхватить".

      На негнущихся ногах он вышел к своей машине. "Быстрее внутрь, да печку на всю мощность!.. Проклятые ключи, проклятый замок, проклятый день!.. Ну, наконец-то".

      Игорь дрожал, пальцы еле двигались, ему с трудом и не с первого раза удалось завести машину. Прохлада салона сменилась сомнительным теплом, но для продрогшего снабженца температура в десять градусов тепла была намного жарче июльского солнцепёка.

      "Да пошёл он, этот Майстрюк! К чёрту это "лёгкое задание"! Сейчас прогрею машину, и сам прогреюсь - и назад. Да чего там ждать! Сейчас же!"

      Но машина и не думала трогаться с места. Даже колёса не крутились. Напрасно ревел двигатель, напрасно Игорь жал на педаль газа - машина стояла как вкопанная. Не хотелось вновь вылезать наружу, а пришлось. Колёса словно срослись с дорогой. Измочаленный цепями наст облепил протекторы и смёрзся так, что только ломом теперь и можно было его сбить. Час от часу не легче! Игорь выматерился, облегчив душу. "Ладно, сделаем. В багажнике фомка есть, так что всё решаемо. Раз плюнуть! Но - через полчаса. Надо отогреться".

      В салоне он закурил чуть влажную сигарету, откинулся на сиденье. Фары не включал, CD молчал. Не до музыки сейчас. Грелся.

      Было тихо, лишь ветер выл за окном, да тихо урчал двигатель автомобиля. Игорь дрожал, и теперь было не понятно - от чего больше. То ли от холода, то ли от внутреннего жара. Простыл. Перенервничал. В отчаянном положении. Сейчас бы чаю горяченького... Или в баньку...

      

      Вдруг ему показалось, что у недалёкой кромки леса мелькнул огонёк. Раз, другой. Словно кто-то шёл сюда с фонарём или факелом. Хотя, нет. Это не живой свет, не свет огня. Скорее, это похоже на салатовую неоновую трубку, но откуда здесь неон? Если бы не зима, можно было подумать, что в банку посадили десяток светлячков, и они освещали дорогу идущему. Огонёк мелькал среди деревьев, то взлетал вверх на двух-трёхметровую высоту, то опускался чуть ли не до земли. Что-то ищут? Или "кого-то". 

      "Да что же ты сидишь пнём?! Там люди проходят, а ты сидишь! Помощь, я спасён! - но не успел снабженец додумать эту мысль, как пришла следующая. - А вдруг это Майстрюки? Или...те, кто "должен убираться во тьму?"

      Рука отцепилась от ручки замка и потянулась к фомке.

      -Тщщщ, - прошептал Игорь, выключая зажигание. Но поздно. Огонёк дрогнул, остановился. Затем нерешительно поплыл к завязшей машине. _чёрт, чёрт, чёрт, - Игорь лихорадочно обежал глазами вокруг. Пустота. Никого. Только убийца-мороз. И невидимый "кто-то", уже заметивший его машину.

      Огонёк приближался. Казалось, человек, державший его, то ли слишком много выпил, то ли намеренно идёт к нему странным зигзагом. Вправо-вниз, вверх-влево.

      Вдруг Игорь заметил ещё один огонёк... и ещё. И ещё два... десять... много! Они появлялись из леса, возникали среди поля, появлялись на вершине холма. И, помедлив чуть, так же раскачиваясь, направлялись к нему. Игорь оглянулся вокруг. Огоньки приближались к нему со всех сторон. Луна скрылась за облаками, звёздный свет почти не пробивался, а по земле стелился невесть откуда взявшийся туман, в котором сотнями уже роились зеленоватые огоньки, всё ближе и ближе.

      -Мамочка моя, - всхлипнул Игорь. - Помогите. Машина застря.... 

      Ему стало страшно. Очень. Он не понимал, что происходит, но одно почему-то знал наверняка - это НЕ люди. И к нему они приближаются не для того, чтобы помочь вытащить машину из ледяного плена. В голове было пусто, билась всего одна мысль: "Конец. Сожрут. Конец. Сож..."

      Зеленоватое дымчатое марево придвигалось неотвратимо, необъяснимо. И вместе с ней, словно воздух от лавины, накатывал страх. Он заползал в свободную от мыслей голову, вгрызался в мозг, полз по позвоночнику, пеленал. Игорь не мог отвести взгляд от придвигающихся уже сплошной стеной зыбких теней. В голову лез шёпот, приглушённые неразборчивые крики, вопли, словно отдалённые расстоянием. Лязг железа перемежался сухим треском, хруст - шипением, хлопки - шелестом. 

      Жуткая какофония звуков звучала в его голове всё громче и громче. Игорь хотел зажать уши, но не смог поднять рук. Он пробовал отвести взгляд от приближающейся серо-зелёной стены, но его глаза словно примёрзли к одному месту. Пытался крикнуть, но крик застрял в горле.

      А тени всё приближались. Из марева стали проглядываться фигуры. И стали слышны их шаги! Сначала - как едва различимый в общем гуле звуков мерный хруст. Затем в этом хрусте стали тонуть остальные звуки, пока, наконец, громогласный слаженный топот не заглушил их все.

      Топ! "Боже мой, Господи Иисусе Христе, помоги и спаси!"

      ТОП!! "Мамочка родная, спаси-и-и..."

      ТОП!!! "Они меня сожрут, эти твари меня сожрут, эта нечисть меня сожрёт!!!"

      Игорь, наконец, смог оторвать глаза от приближающейся смерти. Не отдавая себе отчёт в том, что делает, он перебрался на заднее сиденье, и там сжался, дрожащими руками закрыл голову. "Только не больно. Только быстро. Я вас прошу, кто бы вы ни были, пощадите! Я... я не хотел вам мешать. Я не знал. Откуда мне... Не убивайте! Я ещё жить хочу. Господи, КАК я хочу жить!"

      Не сразу до него дошло, что вокруг - тишина, и в голове у него - тишина. Они... оно... ушло? Игорь медленно опустил руки. Медленно поднял голову. Медленно открыл глаза.

      И встретился взглядом с покойником. В десяти шагах от машины стеной стояли усопшие. Мертвецы со светящимися глазницами. Сотни, а может и тысячи. Ноги их скрывались в дымчатой пелене, фигуры расплывались, истлевшая одежда обрывками свисала с плеч, сквозь прорехи просвечивали гнилые кости. На некоторых были обрывки ремней, на головах куполообразные шапки, в руках некоторые держали смутно знакомые железки.

      Глаза. Они все смотрели на него. Каждый взгляд, словно игла. Боже, как больно!

      -Что... что я... вам нужно? - у Игоря заплетался язык, от ужаса происходящего он не понимал, что говорит и зачем.

      Из пустых глазниц черепа на него накатывала волной смертельная тоска вкупе с безысходностью и усталостью. Значит, вот как чувствуют себя после смерти.

      "Я не хочу! Твою мать, не хочу я!" - билось у Игоря в голове, но любая мысль тонула в накатывающем сонме чувств. Он погибал. Мёртвые высасывали из него жизнь. Каждый взгляд - по капле. А если взглядов - десятки сотен?

      -Идите! Идите нахрен! - Игорь захрипел, отмахнулся слепо фомкой. - Я не хочу! Я... твою мать! - слова цеплялись друг за друга, застревали в пересохшем горле. Спасаясь от жгучих взглядов, Игорь закрывал глаза рукой, но мёртвым это было не помеха - они смотрели сквозь руку.

      Как снабженец очутился вновь на переднем сидении, так и осталось загадкой. Его мутило, он почти не осознавал, что делает. Рука упёрлась в клаксон, вторая шарила в поисках ключей, хотя те торчали в замке зажигания.

      Серые, зеленоватые и чёрные тени стеной придвинулись на шаг. И ещё.. Ревел клаксон, а в голове шептали мёртвые. Рывками ревел клаксон, а в голове говорили мёртвые. Молчал клаксон, в голове кричали мёртвые. 

      Игорь оглянулся. Вокруг машины стояли мертвецы. Стена скелетов, обряженных в полусгнившую одежду, они вдруг протянули к нему руки. Все! Протянули к нему кости. Заскрипели костяшки по металлу, по стеклу. Стук и шелест, шёпот и крики.

      И вдруг.

      "... ррраааа! За Родину! За Стааа... Schonungslos vorgehen! Пленных не брать! Вперёд! Vorwarts!!! Батюшки, как больно, как печёт, уберите от меня, аааа... Soldaten! Братцы, горим! Вылазь, братцы!.. Ich verwunde! Стреляй его, падлу! Уррраа! Nicht shießen! Nicht shießen! Прощайте, товарищи, умираю, но не сдаюсь!.. Темно, дайте свет, дайте свет, о, мои глаза! Oh, Mein Gott! А-а-а! Помогите, кто-нибудь, на помощь!! Sanitater, zu Hilfe! А-а-а... ААА!!!"

      Боль, жуткая запредельная боль, безысходность, тоска, СМЕРТЬ - вот что было в этом сонме. Игоря задавило криком, окунуло в грязь, расплющило воем падающей мины, оглушило взрывом. Это его разрывало очередью крупнокалиберного пулемёта, это ему отрывало по локоть руки, давил гусеницами танк, его насаживали на штык и дырявили пулями. И БОЛЬ. Всепожирающая и всепоглощающая, вечная, растянутая на десятки лет, намного, намного хуже телесной. Что по сравнению с ней боль в раненом животе, когда умирать приходится не день и не два и помощи ждать неоткуда?! Что по сравнению с ней боль в полуоторванных ногах, которые клюёт ворон, а сил нет даже рукой махнуть?! Что по сравнению с ней боль в раздавленной груди, когда сам на дне заваленного окопа и знаешь, что никто на помощь не придёт, потому что и некому?! Крохи!

      Эта боль струилась из пустых глазниц мертвецов, скребущих в окна, толпящихся на капоте, облепивших крышу. Она была повсюду, и вся она предназначалась Игорю.

      "Помоги! - приходило вместе с болью. - Hilfe! Ради всего святого, спаси! Rette mich!"

      -Как? Чем? Как я могу вас спасти? Что мне сделать?! Что?! - кричал он, а из глаз лились слёзы ужаса и боли, жалости и отчаяния.

      "Спаси! Schmeryhaft! Больно! Hilfe! Помоги! По...хо...ро...ни..."

      Крики отчаяния и боли сменились общим воплем безысходности. И это было последней каплей, доконавшей Игоря. Его многострадальные нервы не выдержали - и он провалился в спасительную черноту.

      

      Он лежит на чём-то мягком, укрыт чем-то тёплым. Холодный мокрый снег падает на лицо. Мягкие руки гладят его голову, убирают налипшие волосы. Он хочет оттолкнуть их, но слабость не даёт. Эта слабость во всё теле, словно всю ночь таскал мешки с цементом.

      Игорь с трудом открыл глаза. Над головой - серое зимнее небо. Вот появилась разлапистая снежинка, зацепилась за ресницу, машет ручонками, приветствует. Вот появилась красивая, но загрубевшая ладошка, провела мягкой губкой по лбу, смахнула налипший снег.

      -А представь, каково нам? - со скрытой болью говорит женщина, на чьих коленях лежит его голова. - Тебе ещё повезло. Ты остался в своём уме. ("Откуда ты знаешь?" - хочет он спросить и не спрашивает. Какой смысл в вопросах? После всего произошедшего и происходящего сейчас он не знает, что ему сейчас больше всего хочется - плакать или смеяться.) А половина наших... не живут уже, а существуют.

      -Кто они? - хрипло спрашивает он.

      Девушка догадывается, о ком спрашивает Игорь. Молчит несколько мгновений.

      -В сорок третьем здесь была большая битва. Русские победили. Но наступление было таким быстрым, что павших не всех предали земле. Что там! Тяжелораненых - и тех бросили. Немцы, русские. Они долго умирали здесь. Днями. Пока их не убивали бродячие псы или боль. Их не отпели, не простили. Забыли... Такое здесь каждый вечер, ночь. Лишь стемнеет - ищут живых. Они покоя хотят, боль утихомирить. Пытались поначалу помочь - они нас с ума сводили. Теперь же только весной и осенью хороним. Как кости выкопаем - хороним. Ещё на одного меньше станет... А ты нам помог. Сильно помог. Смотри, - она приподняла его голову.

      Вокруг его машины высились груды костей. Человеческих. Черепа, грудные клетки, ступни, кисти. Кости валялись даже на крыше. Истлевшие гимнастёрки и чёрные мундиры эсэсовцев, ржавые каски и останки автоматов. Двое молодых, но уже седых усачей аккуратно брали кости и складывали их на подводу. Мальчишка с глазами старика сдерживал прядущую ушами лошадь.

      Игорь чувствовал, что силы потихоньку возвращаются к нему. Он уже смог опереться на руку и взглянуть на собеседницу. Девушка (дочка фермера?) смущённо откинула чёрно-серебристые локоны за спину, посмотрела в глаза ему печально.

      -Ты извини тато. Мы только внутри спасаемся. К ограде они подходят, а пробраться вовнутрь не пытаются. А тебя увидели, подумали, что уже через забор лезут, вот и... Тато троих детишек уже похоронил, мать.

      -Зачем?..

      Она, нахмурившись, отвернулась.

      -Зачем вы всё ещё здесь? Почему не уехали? - он попытался поймать её взгляд.

      -Дедушка мой где-то тут, отец тато... Мы должны его похоронить, - грустно улыбнулась.

      -Сумасшедшие! - он застонал, схватился руками за голову, - Боже мой, какие вы все тут сумасшедшие! А пригласить священника, окропить святой водой - нет? Не пробовали?

      Она посмотрела на него так, что все вопросы так и застряли в горле. Конечно, пробовали.

      -Хутор, который ты проезжал. Посёлок лесозаготовщиков. Они пустые. Люди ушли отсюда. Не выдержали. Ушли. А мы остались. Мы должны их похоронить, понимаешь? Просто должны.

      Игорь кивнул. Спорить не хотелось, да и не было повода. Он согласился с её убеждённостью. Он был слабее, не было у него такой силы духа.

       

      -Приезжай летом, - сказал ему Майстрюк, отдавая в руки подписанные бумаги. - Мёдом угощу, кабанчиком жареным, пивом домашним. - Он улыбнулся печальной улыбкой, подумав, что, как и все его нечастые гости, Игорь сплюнет или попросту обматерит. Но у него брови взметнулись вверх, когда услышал:

      -А можно, я лопату с собой возьму? - в глазах парня не было издёвки. Свен, не раз смотревший мёртвым в глазницы, мог это определять.

      -Я дам тебе плуг, - улыбнулся старый мастер. - Сумеешь?

      -Да раз плюнуть! - улыбнулся в ответ Игорь.

      

      Под колёсами шуршал снег, счётчик отмерял километры домой, а Игорь мучительно вспоминал, где же именно погиб его дед в той самой кровавой и "пропавшей без вести" войне. И он твёрдо знал, что, как только сойдут снега, у Майстрюков появится ещё один наёмный работник.

      








		
		
		
    6
    Мартин И. Уходящие тени   25k   Оценка:9.00*3    "Рассказ"  Мистика 

    

    
 
 


    

      

    

    
Я узнал, как ловить уходящие тени,

    

    

    

    
Уходящие тени потускневшего дня,

    

    

    

    
И все выше я шел, и дрожали ступени,

    

    

    

    
И дрожали ступени под ногой у меня.

    

    

    

    
(Бальмонт)

    

    

      

      У тебя есть три сестры.  Две родные и одна сводная. Всем троим за сорок, они очень похожи на вашего отца. Блондинистые, круглоглазые и чахлые, точно всё детство таились в катакомбах, а теперь их вынудили выйти на солнечный свет.  Тонкими костлявыми пальцами и сколиозными спинами мои сёстры напоминают химер Нотр Дама.  Между собой они очень дружны ещё с самого  детства, когда отец привел в дом пятилетнюю Ингу.  Мае и Софии тогда было два и три года соответственно. Твоя мать, очень добрая и душевная женщина, на удивление легко приняла в дом девочку, рожденную  на стороне и брошенную отцу ветреной литовской танцовщицей, как кость собаке.  

      Инга, Мая и София всегда были очень добрыми и хозяйственными, помогали матери по дому и не гнушались никакой работы.  Они до сих пор живут вместе и очень привязаны друг к другу. 

      Сестры росли и воспитывались в одинаковой безликой чопорности и готовности покорно принимать любые превратности судьбы. Довольствуясь обществом друг друга,  они даже не удосужились завести себе хоть каких-то подруг.

      Ты родился тоскливым холодным апрельским утром, прямо в вашем большом и дружном деревенском доме.  Мать сразу решила, что в больницу не поедет, потому что добираться туда слишком долго, тяжело, да и не на чем.   Папин маленький запорожец никак не мог преодолеть весеннюю закись дорог. Она лишь смогла договориться с одной пожилой женщиной из соседней деревни, прежде работавшей акушеркой.  Но когда в ночи отец примчался за ней, оказалось, что накануне её разбил радикулит и она не в состоянии подняться с кровати.

      Поэтому рожать пришлось дома. И хотя самой старшей - Инге на тот момент было всего лишь пятнадцать, девочки приняли роды у матери ничуть не хуже любой сельской медички.  Тихо, слаженно, без лишней суеты, точно всю жизнь этим только и занимались. Льняные простыни, эмалированные тазики, портновские  ножницы - всё по старинке.   Ты родился быстро и легко, толстый, красный и орущий.  С первого же дня не похожий на отцовскую породу, весь в мать.  Имя  тебе выбрала Мая. "- Герман, - сказала она, - означает - родной брат". Мать заикнулась было про святки, но неверующий отец с энтузиазмом поддержал имя космонавта.   

      Твой отец не пил и работал плотником. Очень хорошим плотником, правда, иногда он мог уехать на месяц, а то и на два, когда строили дом в другом районе.  Мать  же занималась хозяйством, живностью и огородом. Не сплетничала и вообще чуралась местных тёток. Наше семейство в деревне всегда считалось странным.  Особенно сестры - нелюдимые молчальницы. 

      После твоего рождения, обнаружив  тягу к медицине,  они одна за другой поступили в городское медучилище.  Тогда в народе  осуждать их стали как-то тише и мягче.  Отныне им прощалось отсутствие макияжа, улыбок и даже парней.  

      Теперь они все трое работают медсестрами в соседнем поселке. Инга в родильном отделении, Мая в терапии, а София в морге. У них нет ни детей, ни мужей. На всём белом свете у них только ты и есть. Отец с матерью оставили вас в один год, незадолго до твоего девятилетия.  Той зимой отец уехал на строительство с новой бригадой, да так больше и не вернулся.  А мама, спустя месяц, опрокинула на себя ведро кипятка и скончалась на кухонном полу до того, как сёстры вернулись домой.  Хорошо в этом странном совпадении только одно: мать так и не узнала об исчезновении отца, а тот - о её трагической и нелепой гибели.  

      Тогда мне пришлось приехать и забрать тебя из этого дома. Девочки были ещё слишком юны, чтобы взвалить на себя заботу о мальчишке. Несколько раз,  тётя Шура, которая вскоре после того события увезла меня к себе в Псков, пыталась выяснить что я помню о том дне, где был и что делал. Но совершенно точно и не кривя душой, я могу сказать, что вообще ничего не могу вспомнить не только об этом, но о прежнем себе в целом.

      Сестры редко писали  письма, да ты и никогда и не интересовался.  Они присылали фотографии, но я, глядя на их мраморные, белолобые лица, никак не мог поверить в наше родство.  Мои смутные воспоминания о них полны неясной тревожности и холодного трепета.  Тягостная стойкая безэмоциональность делала их какими-то неживыми и безумно далекими.  Должно быть я был слишком мал, чтобы запечатлеть детали, случаи, слова, но каждый раз, заслышав в звенящей морозной тишине монотонный гул самолета или очутившись в лабиринте незнакомых улиц чужого города, я ловил себя на мысли, что силюсь вспомнить их. 

      Ты рос общительным, красивым и успешным. Я гордилась тобой так, как если бы ты был моим ребенком.  Однако о родителях никогда не спрашивал, а я разговоры не заводила. Знай, у меня нет причин упрекнуть тебя в чем-либо.  Я старалась вырастить хорошего человека и мне кажется, у меня получилось.  Есть только одна вещь, которая никак не дает мне покоя. Думаю, тебе нужно было ездить к девочкам, хотя бы изредка. Но я по каким-то глупым, эгоистичным причинам при жизни никак не решилась на это. Теперь же пообещай выполнить мою последнюю просьбу! Просто пообещай не терять связи с ними, а ещё лучше, сам поезжай туда. Ведь, как бы там ни было, они - часть тебя и твоей истории. Увы, я поняла это только сейчас.

      Тётя Шура умерла в марте, а с визитом к сестрам я дотянул аж до осени.

      

      Поезд, электричка, извилистая лесная километровая дорога.  Мая предлагала встретить меня на станции, но я отказался,  пытался почувствовать хоть что-нибудь пока шел. Глубоко вдыхал воздух - авось растревожит. Но нет, родные места не откликались.  Они не были рады мне. Лес полнился таинственными звуками: скрипел, шуршал, свистел и каркал.  Тяжелые осенние тучи, едва удерживаемые верхушками деревьев, грозили вот-вот обрушиться на землю холодным ливнем.   Поэтому, когда из-за очередного поворота вдруг выскочил велосипедист,  я отпрянул слишком нервно и резко, оступился, и чуть было не упал.  Мальчишка засмеялся, помахал мне рукой и, не останавливаясь, умчался прочь. Тогда я понял, что не хочу идти дальше, что слишком напряжен и одновременно подавлен.  Моё внутреннее я, моё подсознание, сопротивлялось голосу разума изо всех сил, и чем ближе подходил к деревне, тем яростнее становился этот отпор.  

      Одна из сестер, которая из них я сразу и не понял,  ждала меня возле околицы.  Тонкая, изможденная, в красном демисезонном пальто нараспашку. Внешне, значительно старше сорока.

      - Привет, - сказала она так, будто я всего лишь вернулся из магазина. Словно с момента нашей последней встречи прошло около часа, а не двадцать один год. - Ты успел к ужину.  

      - Привет, - отозвался я, немного стесняясь. - Рад тебя видеть.

      - Ну, да, - она шла рядом, но даже не смотрела, не разглядывала меня. - Мы знали, что рано или поздно ты приедешь.

      -  Всего на один день. Я вас не стесню? 

      - У нас есть спальные места. Впрочем, кажется, тебе Инга по телефону это уже говорила.  Один день, один месяц, один год... Не вижу разницы.  Хочешь - живи.  Раз уж приехал.  

      - Спасибо не нужно, - её отстраненность разозлила меня. - Это визит вежливости,  дань тёте Шуре. Я её любил. 

      -  Хорошо. Мы ей тоже многим обязаны, - прозвучало слишком буднично и формально.  Так, что я не выдержал:

      - Послушай, я вообще вас не помню и не знаю.  Только письма и слова тётки, только фамилия. 

      - Согласна. У нас ничего общего. За исключением родителей. 

      Мы подошли к дому, и тут в первый раз за всё время меня пронзило неожиданное узнавание. Три ровненьких окошка в ряд, веселые резные наличники, любопытное око мансарды и беснующаяся стрелка флюгера на крыше, казалось, были рады мне гораздо больше, нежели две  печальные женщины на крыльце.  Одну высокую и очень худую  я опознал - это была Инга.  Другая, точная копия той, что шла рядом, только волосы убраны наверх тугим пучком.

      - Здравствуй, Герман, - поздоровалась Инга. - Проходи. 

      - Я София, - сказала женщина с пучком. Она даже не улыбнулась. 

      Если бы не Мая, преграждающая путь к калитке, я бы, наверное, развернулся и ушел.  Складывалось ощущение, что я самый последний человек, которого они когда-либо хотели видеть.

      В доме было чисто, уютно и пахло борщом.  Меня проводили на кухню, усадили и оставили одного перед пустыми тарелками. Краем уха я слышал их монотонные бубнящие голоса, сестры о чем-то спорили, но слишком тихо, чтобы разобрать слова. Потом они пришли и расселись вокруг стола. 

      Мая открыла позолоченную супницу и разлила  суп по тарелкам.

      - Если что-то интересует - спрашивай.  О тебе мы всё знаем, так что можешь не утруждаться, - сказала Инга без неприязни. 

      В голове крутился всего один вопрос, и я его задал напрямик: 

      -  Почему вы со мной так невежливо?  Можно было хоть вид сделать...

      - Мы никогда не делаем вид, - отрезала София. - Мы такие, какие есть.  Говорим то, что думаем и ни под кого не подстраиваемся.

      - А чего не так? - Мая удивленно подняла брови. - Не шибко рады? Что есть, то есть.  Но не бери в голову. Это пройдет. Признаюсь, мы надеялись, что ты не приедешь.

      Инга же пристально посмотрела на меня и заявила прямо без обиняков, грубо, однако, ничуть не повысив голос:

      - По-нашему ты просто урод. В нормальном таком деревенском смысле. Чужой, не наш, называй, как хочешь. Мы не обязаны тебя любить.

      Другие сёстры замерли с ложками возле рта, выжидающе и с любопытством.

      Убедившись, что имею дело с ненормальными, я попытался взять себя в руки.

      -  Послушайте, если вы намерены поливать меня грязью, просто от того, что вам тут скучно, то я не самая подходящая кандидатура.  Благодарю за ужин. Надеюсь, больше не увидимся.

      Я встал и направился к выходу, попробовал размашисто распахнуть дверь, но лишь больно ударился запястьем.  Она была заперта.

      - Так бывает, когда кто-то собирается выйти отсюда с дурными мыслями.  Он сейчас успокоится и выпустит. Не волнуйся, - сказала Мая, точно приободряя.

      - Кто успокоится? - не понял я.

      Однако сёстры, проигнорировав вопрос, продолжили молча хлебать суп.

      Я снова подергал за ручку дверь, пнул её ногой и понял, что начинаю терять самообладание.

      - Откройте, пожалуйста, дверь, - закричал я, стараясь оставаться вежливым. 

      - Он не послушает, даже не проси. Лучше иди за стол, сейчас пироги достану, - предложила  София миролюбиво.

      - Могу и через окно выбраться, - пригрозил я.

      Инга поднялась и подошла ко мне. 

      - Ничего не выйдет, и не пробуй.  Он у нас такой, если чего удумает, то будет упрямиться до последнего.  Мая не права, это он не со злости, а от старой обиды. Чует кровь.

      Внезапно свет в доме погас и через секунду зажегся снова. - Вот, видишь, я права.

      - Прекратите меня запугивать! - Я почувствовал острый приступ паники, выхватил из кармана мобильник и принялся тыкать на кнопки.  - Связи нет. Почему здесь нет связи?

      - Потому что далеко от вышки. Не добивает, - пояснила Инга. - Да и кому ты будешь звонить? Не в полицию же.

      Мысли, взбудораженные адреналином, волчком закружились в голове. Я судорожно прикидывал, что если и смогу справиться с тремя худыми деревенскими бабами, то понятия не имею, кто там ещё скрывается у них.  Они меня ненавидят и задумали нечто страшное и мстительное. Хорошо лишь то, что я так и не притронулся к еде.  Предчувствие меня не обмануло.  А вдруг у них есть оружие? Охотничье ружье, например. Пристрелят как зайца, делов-то.  Но за что?! И это последнее, было обиднее всего. Родственник, в конце концов, младший брат. Может я в детстве пакостил им? Сыпал в туфли гвозди или жвачку подкладывал на подушку. Может, замучил кошку? Нет, кошку никак не мог. Я люблю животных. 

      -Пойдем, - прервала мой поток сознания Инга и, протянула руку, указывая на лестницу ведущую наверх. 

      Я отшатнулся и, пулей подлетев к столу, плюхнулся на своё место.

      - Пожалуй, подожду здесь.

      - Вот, и правильно, - одобрила София. - Пироги, между прочим, с грибами. А туда ты ещё успеешь.

      - Все мы туда успеем, - буркнул я машинально. 

      Так, мы продолжили обед. Больше они ко мне не цеплялись, но и не разговаривали почти.  Пироги пришлось попробовать, но отравы в них не оказалось. Должно быть, они приготовили меня для чего-то другого.  Возможно для некого магического ритуала или жертвоприношения. Однако за всё время пока мы сидели, тот кем они мене угрожали так и не появился. А я наелся и даже осмелел:

      - Предложение задавать вопросы всё ещё в силе?

      - Давай, - разрешила Инга.

      - Почему ты назвала меня уродом? 

      Инга улыбнулась, видимо ей понравилось, что я вспомнил об этом.

      - Потому что ты не такой как мы. Ты родился без тени, без связи с прошлым и с домом.  Ты рос маленьким противным шкодником и хотел всё разрушать.  Ты кричал, что тебе темно и перебил все цветные витражи на террасе. Тебе всё время не хватало воздуха, поэтому ты проделал в крыше дыру.  А потом ты сказал маме, что когда вырастешь, то станешь как папа - строителем и сломаешь этот старый скрипучий дом, а вместо него построишь новый - чистый и светлый, как в кино, - пока она  говорила, её ясные серо-голубые глаза ни разу не моргнули. - Ты заставил маму поверить, что ей здесь плохо. Что есть какая-то мифическая лучшая жизнь. Кстати, ты никогда не замечал отсутствие собственной тени?

      Я оглядел себя со всех сторон:

      - Нет. Не замечал. Но то, что ты говоришь ерунда - каждое физическое тело отбрасывает тень. Вне зависимости от рода, материала или интеллекта.  Вот уж здесь со мной не поспоришь. Могла бы придумать что-нибудь поинтереснее. Это лишь оптическое явление, а не качество человека. 

      - Оптическое? - София всплеснула руками и будто бы рассмеялась, - Ха-ха-ха. Конечно не качество. Тень - это прошлое, это память, это опыт, это то, что едино для всей семьи. У каждого рода есть своя тень. У каждого дома есть своя тень.  В тени сокрыты все секреты и ответы,  она может быть ужасной и губительной, но без неё нельзя увидеть благодатный свет будущего.

      - Всё ясно, - я даже не попытался скрыть насмешки, - эзотерический фольклор.  Хотя, такое слышу впервые. У меня есть знакомая женщина, она любит ездить по деревням и собирать народные сказки. Я ей дам ваш адресок...

      - Но ты же сам знаешь, что ничего не помнишь, - подала голос Мая. 

      - А мне и не нужно, - фыркнул я. - Для чего? У меня и так всё хорошо.  У меня отличная работа, замечательная жена, квартира в городе. Зачем мне какая-то идиотская тень? За этим меня отправила тётя Шура? 

      - Так мы никогда не договоримся. Не знаю что делать, - Инга тяжело вздохнула и посмотрела на сестер. - Я не умею быть злой, во мне и обиды не осталось ни капли. Ничего не меняется, ничего не подходит, ни одно объяснение не работает. Пойдемте все спать. Завтра новый день, у меня дежурство, отвлекусь - может, что в голову придет.

         

      Я поднялся наверх, в большую и просторную мансарду. Здесь было светло и прохладно.  Деревянные стены дышали смолой и пылью.  Возле окна - железная кровать, напротив - комод, ближе к двери дубовый платяной шкаф. И повсюду зеркала - много маленьких окошечек - зеркал.  Казалось, здесь кто-то всё ещё живет.  Мужская рубашка на спинке стула, стакан с водой на тумбочке, знакомый запах туалетной воды. Но в комнате никого не было. Ни единой живой души.  Сестры дурачили меня, издевались. Вымещали на мне своё тёмное деревенское неблагополучие.  Или может они просто играли со мной, заполняя тем самым однообразные одинокие будни?  Таким как они в голову могла прийти любая  безумная фантазия.  А может здесь и в самом деле кто-то был, но теперь исчез. Страшно подумать, а ведь София работает в морге. Ей ничего не стоило пристроить труп.

      Я сел на кровать и осмотрелся. Обстановка выглядела мирной и, пожалуй, уютной.  Отражая верхний электрический свет, одномерные квадраты зеркал горели, подобно зажженным окнам вечернего городского дома - приветливо и маняще. Нет, я определенно городской житель.  Только в городе есть настоящая жизнь, только там человек становится нужным и полезным.

      Там сбываются все мечты, бурлит и вздымается поток будущих свершений, смывая омертвевшие  и заскорузлые роговицы древности. Моё сердце всецело было где-то в одном из этих окон, но ночевать мне предстояло здесь, в допотопном трухлявом доме, в чужой, хоть и свеженакрахмаленной постели.  По вполне понятным причинам засыпать я опасался, поэтому взялся за осмотр содержимого тумбочки, шкафа и комода.  В верхнем ящике тумбочки обнаружилась стопка железнодорожных билетов из города до здешней станции, точно таких же как  и мой. Никогда не понимал, зачем хранить билеты.  Но знаю, что некоторые люди коллекционируют их как память. Попробовал пересчитать, но сбился и не стал.  Вместо этого положил туда свой, до кучи.  Несколько книжек в мягком переплете, пакетик черного чая, металлическая пуговица. Второй ящик оказался пуст. Зато комод ломился от  пропахших лавандой и апельсиновыми корками шмоток. Было очевидно, что когда-то возможно даже совсем недавно здесь жил мужчина.  По большому счёту ничего удивительного, пусть старые и не очень привлекательные, сестры имели право на личную жизнь. 

      Зато тёмные недра шкафа выглядели поистине безразмерными. Первым делом, я извлек оттуда здоровущий ящик с детскими игрушками: разноцветными кольцами пирамидок, машинками, кубиками, резиновыми зверушками и прочей трогательной ерундовиной.  Когда-то они были моими - это я точно знал. Перед глазами закрутился калейдоскоп разрозненных цветных воспоминаний.  Мама в пестром байковом халате выходит из ванной, папа на крыльце  чинит удочку, мы с мамой кормим злого петуха, сооружаем пугало из болоньевого плаща. Затем вытащил кособокий скворечник и миниатюрный бочонок - это папа учил меня плотничать.  Оранжевый дырявый сачок, самокат, санки, красную пластмассовую лошадь на колесиках.  Вещи, бывшие прежде такими важными и нужными, до сих пор хранящие память и как сказала бы София - тень прошлого.  Это тёплое и болезненное чувство отчего-то разозлило меня. Казалось ещё немного, и я сломаюсь, не сдержусь, расплачусь или выкину какую глупость.  Больше ничего  доставать не стал, запихал барахло обратно, крепко-накрепко сомкнув покосившиеся дверцы.   

      Прилег на кровать и уставился в потолок.  Там далеко стучала электричка, шумел лес,  лаяли дворовые собаки,  гудели высоковольтные провода.  Всё так же, как было когда-то в какой-то другой жизни. Чьей-то чужой. Не моей.  В моей жизни всё было хорошо.  Высокая зарплата, красивая жена, куча замечательных друзей, комфорт. Зачем же тётка отправила меня сюда, где таким как я просто не место? 

      Мне снилось лето, одуванчики, собачья конура и ветер.  Добрый и ласковый ветер, он сдувал пушистые шапки с одуванчиков, играл кружевными занавесками и хлопал развешанными простынями.  Он щекотался и трепал чёлку.  Он кидался крохотными зелеными яблоками, осыпал сливу  и, подхватывая случайных бабочек,  уносил прочь, в дальнюю даль, должно быть куда-то за пределы мира. Мама тоже была там. Она шла к колодцу и несла пустые ведра, чтобы потом варить бельё. Зачем-то она всё время варила бельё.  Тогда дом начинал вонять, как умирающий больной, наполнялся зловонными парами безысходности и загнивания. Я всегда уходил играть с ветром, когда это начиналось, и теперь, глядя вслед пёстрым крыльям бабочек, я снова мчался за ними, чтобы никогда больше не вернуться.

      Когда я проснулся, в комнате было уже светло. Электрический свет по-прежнему горел, но соперничать с веселым сентябрьским солнцем уже не мог. Все мои вечерние страхи казались теперь смешными и надуманными.  Ничего плохого не произошло.  Внизу кто-то звенел посудой, пахло оладушками.  Я спустился вниз с легким сердцем.

      - Доброе утро, - сказала Мая, колдуя у плиты, - как прошла ночь?

      - Замечательно, - отозвался я. - Даже не думал, что так хорошо высплюсь.

      - И? - София за столом чистила овощи.

      - Что? - не понял я.

      - Может, надумал остаться? - пояснила она.

      - Да, нет, что ты. У меня полно дел. Нужно возвращаться. Я побыл у вас. Обещание, данное тётке, сдержал. Зачем ещё тратить время?

      - Ну, вдруг тебе захотелось побродить по двору, или сходить  на могилу к матери, или... -  несмело протянула София.

      - Ах, да. На могилу, конечно, хорошо было бы сходить, это я что-то не подумал. Забыл как-то. Но теперь видимо уже не получится. Глотну кофейку и побегу, а то на электричку не успею.

      - Понятно, - сказала Мая.

      

      На электричку я успел.  Уселся и всю дорогу глядел в окно, пытаясь сообразить, чего мне не дает покоя. Так бывает иногда, когда то ли слово вертится на языке, то ли  дело какое. То ли имя не можешь припомнить, то ли сон.  От станции до города каких-то полчаса. Добрался, вышел, постоял на перроне.  Зачем же я туда ездил? Ничего же не узнал, не понял, не получил. Точно и не ездил совсем.  Оглядываюсь назад - пустота. А может и не ездил?   Потому что если бы я там был, то наверняка знал бы, зачем меня отправляла тётка.  Ведь я должен был выполнить обещание.  Я достал из кармана её письмо, развернул и начал читать:

      

       У тебя есть три сестры.  Две родные и одна сводная. Всем троим за сорок, и все, как одна - вылитый отец. Между собой они очень дружны ещё с самого  детства, когда отец привел в дом пятилетнюю Ингу.  Мае и Софии тогда было два и три года соответственно. Твоя мать, очень добрая и душевная женщина, на удивление легко приняла в дом девочку, рожденную  на стороне и брошенную отцу ветреной литовской танцовщицей, как кость собаке. ..

      

      Дочитав до конца, я направился к кассе и купил билет.  Что ж, не зря же я здесь оказался, поеду взгляну, что это за сестры такие, о которых я почти ничего не помню.

      

      - Не стой на холоде, - сказала София, - он вернется не раньше чем через двадцать минут. Продрогнешь совсем.

      - Ничего, хоть проветрюсь немного.  Я так устала от всего этого, - отозвалась Мая. - Мне кажется, он никогда не вспомнит, и дом его никогда не отпустит. 

      - Но ведь однажды отпустил. Тётя Шура смогла увезти его тогда.

      - Это потому что она была материной сестрой, родная кровь и всё такое. Ты же сама знаешь. Но теперь не даст.

      - Не даст, - согласилась София. - Я его в прошлом году лично до города довезла, в поезд усадила, а потом он снова вернулся. Помнишь?

      - Меня больше всего напугал тот раз, когда жена за ним приехала.  Как он скандалил тогда! Обвинил нас в колдовстве, дверь вышиб.

      - Ещё бы. Ведь она ему открытым текстом - мол, ты псих и всё такое. 

      - В том-то и дело, что там его уже давно никто не ждет. 

      -Может опять попробовать ему всё рассказать?

      - Всё-всё? Даже про маму?

      - Нет. Про неё он должен сам вспомнить. Иначе бесполезно.

      Неожиданно Мая насторожилась:

      - Слышишь, птицы разорались? Идет уже, а ты говоришь -  двадцать минут.  С каждым разом на раздумье он тратит всё меньше и меньше времени. 

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      



    
		
		
		
    7
    Львова Л.А. Барисан   32k   Оценка:9.18*6    "Рассказ"  Мистика 

    

    
 
 


    

                                                                                                                                        Барисан                                                 

       Призывно горели костры   стойбищ Верхнего мира. Галчи  вздохнул.  Из-под   рёбер вырвались воздушные струйки, колыхнули  источённую временем рубаху.    Трудно  отказаться  от единственного утешения  -    побродить в  ночной сырости,    под   свежим ветром, который пахнет    сосновыми  кронами.  Пора...  Нечего медлить...   В низинах поредел  туман,  высыпало  серебро на  высоких травах.  Скоро полиняет край неба, и лоб  заломит от птичьего свиста.   А там, внизу, в  тишине,    его ложе выстлано трухой.  Корни деревьев сплелись в лодку. И Галчи  поплывёт в ней по Нижнему миру. Поплывёт с надеждой однажды подняться  на блестящую твердь  Верхнего.   Зацокают по ней  копыта белой кобылицы.   Выйдут навстречу родичи, и  он обнимет застенчивую  Бадарму. 

      

      ***

      Металлоискатель распищался.  Тимоха  восторженно завопил: "Йээс!". Колян,   жевавший  бутерброд в машине, поставил на заднее сиденье термос и,  давясь  на ходу, бросился к другу.

      - Ну  чё? 

      - Смотри на индикатор, чудак!

      -Ух ты! Серебро! Да как близко! - Колян  захотел  было обнять друга, но раздумал. Побежал за лопатой. Это ведь он, Колян,   почуял удачу и настоял, чтобы проверить  здесь.  

      Тимоха сантиметр за сантиметром утюжил песчаный пятачок среди сосен.   Писк металлоискателя радовал душу. Счастливый  Колян стоял рядом с лопатами и чуть ли не подпрыгивал от нетерпения.

      - Вот тут  рыть  будем, - сказал Тимоха. 

      По-хозяйски, расчётливо, очертил ребром лопаты прямоугольник, первым вонзил в дёрн специально заточенную сталь.  Но травяной покров не поддавался, словно кто-то держал его снизу.  Скинули накомарники и футболки - душно, как в бане. Ветер хоть бы подул, что ли. Тимоха пошёл за водой к машине. Колян крикнул:

      - И мне принеси. Только не из термоса, а минералки. Освежиться надо.

      - Мне плесни... - прозвучало за спиной.

      Колян  натужно ухнул и  отбросил очередной  дерновый пласт.   Выпрямился.  Конкуренты, ети... Весь их  двор свихнулся на поиске. Мешали друг другу, на пятки наступали. Видно, проследили за Тимохой с  Коляном и   незаметно подкрались.

      Оглянулся и  удивился до минутной немоты. 

      Вместо знакомых пацанов - тщедушный  бурят  в рванье. В чёрных глазах - горе горькое. Широкие скулы обтянуты  коричневой кожей, похожей на спёкшуюся картофельную кожуру.  Лиловые губы потрескались.

      - А ты кто такой? Чего попрошайничаешь?

      Бурят  промолчал. Дунул ветер, но косматые, в сосульках, волосы  не шевельнулись, не колыхнулись и лоскуты рубахи. А по Коляновой спине мурашки   пробежали - то ли от холодного порыва, то ли от страха.   

      - Колян, иди сюда. Пожрём и отдохнём заодно. Перекурим, - позвал Тимоха.

      Он что, не видит? Или  не придаёт значения тому, что чужак рядом отирается? А вдруг сейчас подтянутся   кореши этого бурята?  Прощай, находка! Нет, с места, где обнаружили клад, он с Тимохой не уйдёт. А если с незнакомцем  по-свойски поговорить? Колян повернул голову. 

      Никого... 

      Вгляделся в кусты и  тени соснового леса. Привиделось, что ли? Бывает... Колян, пока мелким был, много чудес понатворил. До сих пор знакомые  потешаются.

      

      Пожевали. Бутерброды были безвкусными и   слегка пахли дымом.  Минералка   отдавала тухлятиной.  Колян  не мог выкинуть из головы мысли о парне-буряте:  он же местный, может, за своими побежал. Побоялся в одиночку разбираться, сейчас всю свору притянет.

      - Чего-то жратва не лезет. В брюхе бурчит, а жевать лениво, - сказал Тимоха. - Вон  сколько всего осталось. Пока до Сальска доберёмся, стухнет.

      - Муравьям в лесу бросим. Пошли копать. А то понабегут сейчас...

      - Кто понабежит-то? Наши  отправились в верховье  Китоя. Суслик нашёл где-то старые карты с посёлками, вот они и рванули.

      - Я про местных. Ошивался тут один...

      - Ты чё, Колян?.. Чё мне не сказал?.. Постой... Дуришь, да? Тут на пятьдесят  кэмэ вокруг пусто. 

      - А...  разве ты  бурята не видел?  Он возле меня стоял.

      Тимоха выплюнул кусок, прополоскал рот минералкой. Вылез из машины, потянулся:

      - Дремотно стало. Сейчас бы давануть часок-другой на свежем воздухе. Копать нужно.  Вот в Сальск вернёмся, ты, Колян,  иди к врачу. Забодали твои приколы: то тебе дохлые овцы мерещатся, то люди в заброшенной  деревне, то бурят среди сосен. 

      - Но ведь...

      - Что ведь?  В прошлый раз все поняли:  на том месте раньше  кто-то жил. Холмики рядком, где избы были, вроде как  улица. А ты - люди, люди... Вот и сейчас тебя глючит. 

      Тимоха направился к  расковырянной земле.  Колян    расстроился, потёр лоб.  Ну за что это ему? С детства в дурачках. С тех пор, как оборвалась цепь...

      

      ...Ох, и раскачались же они! Вот-вот завертятся "солнышком" вокруг перекладины. Такое только старшаки могут. Крутят "солнышко" под ругань дворовых старух и мамашек с колясками.  А сегодня Колюня  и   Иринка  из второго подъезда залезли на доску, подвешенную на скрипучих ржавых цепях. Было страшно,  в животе будто ледышки бултыхались. Когда взлетали, даже кроссовки от доски отрывались. Но девчонка хохотала, косички взвивались  над головой.  Вдруг наверху  что-то взвизгнуло, сильно дёрнуло, поволокло     вниз. Мелькнула  многоэтажка, и всё пропало.

      

       Когда открыл глаза, тошнило очень. Тётки вокруг.  Их рты раскрывались, а вместо голосов -  какое-то гудение. Потом врач на "скорой"  приехал. Колюне было стыдно: первый раз раскачал девчонку, и вот... звезданулся с качелей. Иринка, наверное, и смотреть на него больше  не станет.  Высмеивать будет. Вот она, рядом с носилками идёт. Вымазалась вся, точно банку с малиновым вареньем на себя опрокинула. Чудная. А у него на груди шарик надувной, и откуда только взялся. Радужный,  глазам больно  смотреть. Иринка красной пятернёй к нему потянулась, но Колюня отстранился - ещё заляпает.  Девчонка   рот открыла, полный малины, а в ней -  белые  крошки. Пусть ревёт, не отдаст он шарик. 

      

      И в больнице к нему Иринка приходила, ночью. Варенье на её голове засохло, неприятно почернело. Поэтому он глаза зажмурил и дождался утра. Рассказал маме  про грязную девочку. Она  не удивилась, только странно так посмотрела. Когда  из больницы выписался, про Иринку забыл. Через год увидел её маму, спросил, где  дочка. Женщина ничего не сказала, обошла стороной, глядя поверх его макушки. А потом  Колян  снова всё забыл.   И когда узнал, что Иринка разбилась и давно похоронена, не расстроился. Только вот с того случая его все считают придурком, потому что Колян бережёт свой блескучий шарик, сторонится людей. А вдруг нечаянно раздавят? Что-то важное связано с   шариком. Может, это Колянова душа? 

      

      Эх, чего рассиживаться-то. Колян достал из багажника перчатки-диэлектрики, грохот с крупными ячейками,  сито, полотняные мешочки и вёдра. Поплёлся к Тимохе, который стоял уже по колено в яме и с остервенением  что-то вырубал. 

      - Корнями всё позаросло... мать вашу... Первый раз такое вижу...

      Друг   бросил лопату, опустился на колени и потянул моток корней на себя,  побагровел от натуги.

      Колян захотел сказать, что сейчас они в четыре руки быстро справятся, но не успел. Тимоха  заорал благим матом.  Чего это он? Вдруг травма? Тогда беда -  Колян  на кровь смотреть не может, потому что трясучка нападает.  А напарник   замычал, подняв рыжие от песка  перчатки  к лицу.

      - Тимоха, потерпи, я щас... Тимофей... Аптечку из машины достану...

      - А-а-а... это удача... а-а-а... Смотри сам! - провыл друг и протянул Коляну что-то чёрное и... ужасное.

      - Думал, ты поранился. Что это?

      - Да я... я каждый день готов такие раны получать, - ответил   товарищ.

      Вскарабкался на край ямы, чуть не целуя находку.

      - Что это?   Хорош орать, покажи.  

       В горсти  лежало что-то вроде громадного чёрного краба.

      Колян протянул руку, но Тимоха прижал находку к груди. 

      - Щас... погоди... дай полюбуюсь...

      Колян   с трудом  определил  в грязном переплетении  проволок   странный обруч, с которого  словно был готов сорваться всадник на восьминогом коне.

      -Эх, оплавилась майбхаши,  пообломалась  местами, - продолжил бормотать, как зачарованный, Тимка. - Ну ничего, мы сейчас всё просеем, найдём. У мамульки ювелир знакомый есть, выровняет и  подлатает.

      Колян мало что понял в чепухе, которую нёс счастливый Тимоха, но стал помогать.  Вычерпывал  песок, вываливал его на грохот. Напарник  взвизгивал в экстазе: в маленьком ведре росла куча  грязных покорёженных блях, монеток, витых цепей и каких-то обломков. Коричневые конские кости откидывали  за спину, а вот человеческих не было. И слава Богу!..

      - Тим... а тут... это... - промямлил Колян. - Покойничка-то нету, что ли? 

      - А зачем тебе он? - весело поинтересовался друг. - Познакомиться желаешь?

      Коляна почему-то замутило. Несмотря на резиновые сапоги и перчатки до локтя, песчинки кололи и царапали тело. В голове шумело.  Но не поддержать шутку - нехорошо,  и он через силу ответил:

      - А как же? Посидеть, отметить встречу.

      Тимоха довольно заржал. Всегда сомневался в Коляне, сторонился его. А он свой в доску пацан, нечего и рассуждать.

      

      К вечеру "улов" - два ведра металла - был устроен в багажнике и хорошенько прикрыт.  Тимоха достал свои бумажки о членстве в каком-то отряде и положил в бардачок. Мало ли что. Последнюю воду вылили на руки. Колян даже шею пытался смочить.

      - Дома помоешься, гусь лапчатый, - сказал Тимоха.

      - Почему гусь-то? - вяло удивился Колян. 

      - Да поговорка такая у бабки была, - ответил друг, заводя машину. - Купаться в детстве любил. Да чтобы воды на полу было больше, чем в ванне. Слышь... Мы пожевать-то забыли, а ведь   ещё  пять часов езды. 

      -  На трассе шашлычников полно, - устало ответил Колян, откинув голову.  

      Сначала машину бросало из стороны в сторону по бездорожью, потом затрясло на гравийке. Колян пытался прогнать совершенно  дикие для него мысли о верхнем и нижнем мире, которые упорно лезли в голову, но устал. Заснуть тоже не смог и погрузился в думы.

      - Колян, а бурят-то тебе привиделся? - товарищ прервал блуждание  Коляновых мыслей.

      - По ходу так. Вытаращил  гляделки, грустный такой. А потом исчез. Наверное, это его там захоронили.

      - Ну  ты... тундра. Это ж шаманское захоронение. Пуд серебра да стальных штучек немерено. Мы с тобой рекорд Суслика побьём. Огребём ставки. Да ещё загоним антикварам, а может, даже      музейникам.  Маман поспособствует. А ты со своим грустным бурятёнком. Да он и рядом не стоял с шаманом.  Может, вообще обогатимся. Кхм... кх... Блин. Простыл, что ли.

      - Тимоха, а может, бурята  вместе с шаманом закопали, чтоб на том свете прислуживал?

      - Кхм... это тебе не Египет. И не скифы. Чего ты привязался-то? Раз конские кости, стало быть, воин, то есть взрослый мужик. Если  рогатая корона - майбхаши,  значит,  шаман. С такой кучей серебра могли только того закопать, кто на седьмом круге был.

      - Это как? Да не злись, не у каждого маманя - историчка, - попробовал  оправдаться Колян. 

      - Маманя у меня спец по Франции 18 века. А про бурятов она знает только то, что они  здесь  до русских жили. А может, и этого не знает, -   заржал Тимоха  не без обычного ехидства. -  На высшем седьмом круге духи даровали шаману возможность шастать по небу, аки  посуху. Колдовать. Потом расскажу. А сейчас, помолчим, ладно? Горло дерёт, как будто ежа глотаю. И гарью воняет, сил нет.

      

      Колян на молчанку был согласен. Ещё как! Говорить было трудно, словно к языку груз подвесили. Перед глазами замельтешили чёрные точки, подкатила тошнота. Так всегда начинался приступ  дикой головной боли.  Он сжал зубы, чтобы не застонать. Потом стал глубоко, с трудом,  дышать, но словно  ржавая пыль полезла  в рот и ноздри.

      

      ***

      Галчи, немой  последыш  Цингина, рукавом заслонился от пыли.  Четыре всадника проскакали от богатой юрты шамана.  Старый  и могущественный  Догсан  недавно вернулся с монгольской границы -  по каким-то важным делам ездил. И вот уже лунный месяц  не показывался на люди.  Из юрты вышла зарёванная младшая жена. Без платка. Позор. Тут же выскочила согнутая старуха - первая, главная жена  - и со злобой дёрнула  молодку  за косы.    Бадарму выдали за седого шамана на тринадцатом году, и  сейчас она поступила,  как девчонка: села в пыль, придерживая огромное брюхо,   и стала размазывать по лицу слёзы. Старуха тюкнула её в  темечко и снова зашла в юрту. Вытащила кожаное ведёрко,  толкнула сапогом  Бадарму  в поясницу - уноси.  Жаркий ветер донёс запашок, как от дохлого барана. Болен шаман - заразу из  Монголии  привёз.  Бадарма  пошла  вылить подальше от юрты нечистоты.  Закашлялась.  Галчи  заметил розовую слюну  на  круглой  щёке и попятился. От этой болезни уже много людей умерло, самые бедные и слабые. А всадники в  большой русский посёлок поскакали. Это точно.  Привезут  доктора в белом халате.  Но вот что не давало покоя  Галчи: почему шаман не позвал добрых духов-эженов, чтобы выздороветь? Зачем ему русский доктор?

      

      Бадарма вернулась без ведра. За живот схватилась. Шагнёт - остановится. Губы закусила, согнулась. Вот родит  на улице, не в юрте, и её ребёнок будет, как Галчи. Он-то на свет на выпасе появился, и онгоны-предки не смогли передать  речь. Из юрты, ободрав кожаный полог,  выбежала главная шаманская жена. Завыла и бросилась на землю.  Разодрала  на себе одежду и платки.  В скрюченных пальцах застряли седые пряди.    За ней высыпали  дети - от ползунков до подростков. Старшие-то давно разъехались  или  переселились на небо, в Верхний мир.   Галчи  растопырил пальцы на обеих руках - вот столько было детей у шамана.  Галчи  хоть немой, но способный. Во время белых духов-метелей, когда род собирался в зимниках-убэлжоонах,  приезжали два учителя - русский и бурят. Ходили  по юртам, с ребятишками говорили. Галчи всё понимал, научился считать. А  теперь  спрятаться нужно. Помощник шамана, злой Дубшан,  причину смертей искать будет. На кого укажет - тот и виноват.  Галчи  видел, как раздирали то коня, то сразу трёх баранов странной масти. А два раза виновными были люди, но их не тронули, а прогнали с позором. Мальчик развернулся и  побежал к своей юрте.

      

      Оказалось, что всё горе из-за белой   кобылы-красавицы. На ней  и отправится шаман  в последний путь, а  к  седлу  привяжут  котомку с мёртворождённым сыном от  Бадармы. Сама молодка кашляла и стонала под навесом возле стайки-хотона: в юрту её не пустили. Два русских врача о чём-то говорили с Дубшаном. Уже известно, что здоровым нужно уехать, а к больным прибудут врачи из губернского города.  Галчи пожалел Бадарму.     Ещё в прошлом году гонялась с другими ребятишками за баранами, ловко путая им рога верёвкой.   И вот теперь, скорее всего, умрёт.  Нет, она должна остаться в Срединном мире,  родить других детей. А если попросить мёртвого шамана заступиться за младшую жену?   Галчи правильно решил, так и поступит.  Как закопают шамана,  спустится к нему в яму и будет говорить без слов, потому что духи и мёртвые язык забывают. Он убедит шамана  дать здоровье и жизнь    Бадарме.  

      

      Как стемнело, Галчи вылез на четвереньках из-под завязанного на ночь полога  юрты и помчался к далёкому сосновому лесу. Там, по словам отца, укрыли под слоем лапника мёртвого шамана. Его полагалось  оставить на открытом месте, чтобы расклевали птицы. Тогда весь род будет   удачлив. Но русские не разрешили, велели сжечь. Сейчас на костровище дымятся останки   лошади и труп старика из чьей-то юрты. А шаман дожидается своего часа в лесу. Когда уедут  русские,  тело  вынесут в степь,  и  обычай будет соблюдён.  Галчи знал лес очень хорошо. Вместо языка духи дали ему зрение, как у рыси и острый собачий нюх. Вот бы охотником стать и  взять Бадарму в жёны. Зимой ему будет четырнадцать лет - самая пора жениться. 

      

      Галчи  быстро разбросал лапник,  разрыл песок. Вытащил свои дары - беличьи шкурки, которые   сам добыл зимой. Захотел сунуть их прямо в руку покойнику -  так легче будет с ним договориться, но неподалёку затрещали сучья.  Галчи  прислушался - трое идут. Говорят по-русски.   Он   научился понимать чужую речь. И  говорить бы научился, но вот беда -  безъязычный. Испугался: и обычай нарушил, и строгий указ  русского врача.    Влез в яму, спрятался за высоким конским боком.

      - Я, Догсан, не понимаю твой народ. Чума.  Страшная эпидемия. В губернии скончалось семнадцать тысяч, госпитали переполнены.  В инфекционных бараках больных на пол кладут. В Догонае половина населения больна. И тут этот варварский обычай.

      - Невежество, Иван Степанович. Детям с младенчества голову всякой дикостью забивают.

      - Смотри... Спрятали тело под лапником.  Выжидают, пока мы уедем.    Сейчас  белки и мыши постараются. И пойдёт  чумной пожар полыхать дальше. Давай сюда скипидар и факелы.

      Наплескали остро пахнущей жидкости. Затрещали факелы, полетели на лапник.   Духи огня начали свою пляску.

      

       Галчи выбрался  из   ямы. Надо же - цел, даже волосы не опалило. Русские пошли прочь. Догсан обернулся и увидел скорченную тень у костра. Протёр глаза и обомлел:   вроде подросток, невесть откуда взявшийся,  к огню руки протянул.  А  через миг исчез, будто и не бывало.

      - Устал, брат? Я сам на ногах еле держусь. Пойдём.

      - Иван Степанович... Что-то почудилось мне. Давайте вернёмся к костру.

      - Пойдём, Догсан, пойдём. Увидят твои - не простят. Невежество, сам понимаешь.

       Воняло жжёным волосом и горелым  мясом. Жёлтый дым  мешал звёздам глядеть на землю.  Галчи отчаялся. Теперь к шаману не подступиться. Не договориться, чтобы жила Бадарма. Галчи  попытался взять большую ветку -  разбросать костёр, но  пальцы не подчинились, не ощутили   клейкую шершавую кору.   Сунул руку в костёр - пламя не укусило, облизало  пальцы и взвилось в небо, рассыпая искры. Приподнялся и увидел под собой несмятую траву. Вот оно что...  Духом-бохолдоем  стал. И вправду: каждый шаг легко относил его всё дальше и дальше. Подпрыгнул - и взвился над дымом, который из-за ветра пошёл понизу.  Нет, назад нужно... К костру, где горит  шаман.  Галчи  теперь вместо него. Спустятся  другие духи - кто их за Бадарму попросит? Охотником ему не стать, не показать  родителям  молодую жену.  Зато он может заслужить право поставить свою юрту в Верхнем мире. 

      

       Но отчего так горько? Наверное,  потому  что никто из Срединного мира не знает:   Галчи больше нет среди  людей. Бохолдой  он, несчастный дух погибшего насильственной смертью.  Поднял голову и посмотрел на звёзды - костры  у юрт Верхнего мира. Закричал... и услышал свой вопль. Сильный, звонкий и отчаянный.  Очень далеко, в Доганае, затявкали собаки. 

      

      Поутру   женщины хлопали полотнищами  юрт, складывали их.   Блеяли овцы.  Русские избы прикрылись ставнями, притихли за запертыми на засовы воротами. Не попрощались бывшие соседи.  Мать Галчи  сунула Дубшаю узелок с медной  лампой - единственной роскошью в юрте. Помоги - сын пропал. Но помощник  шамана, который и четвёртого круга не прошёл,  отмахнулся: некогда. Буркнул, что так духам угодно. Когда стойбище потянулось по дороге, женщина всё оглядывалась, не бежит ли её ущербный ребёнок  следом за телегами. Но в тучах рыжей пыли не мелькала выцветшая рубашка. Видно, правду  Дубшан сказал: не захотели онгоны, чтобы  Галчи вместе со всеми уехал. Но не страшно: любой, даже не родственник, мальчика  подберёт. При случае родителям доставит или присмотрит. 

      

      Через три дня пути выяснилось, что заболевших нет. Дубшан важничал, выпятив грудь, пощёлкивая  плёткой. Часто подходил к старикам. Они глядели на него запавшими глазами. Каждый заплатил за побег от  смерти покинутой роднёй или свежими могилами у соснового леса. Три ночи людей будил странный крик.  "Болезнь по пятам идёт, новые жертвы ищет", - объяснял Дубшан. С каждым переходом вопль становился всё глуше, а когда добрались до холодного предгорья, где никогда не было стойбищ-летников, совсем затих. "Потерялся сын,  никогда дорогу сюда не найдёт", - подумала мать Галчи. 

      

      ***

      - О чём задумался, Колян? Подъезжаем к Усть-Далею. Заправимся.  Шашлычков пожуём?

      - Не хочется. 

      - У нас помидоров полно. Или, может,  сыром с батоном перекусим?

      Тимка подъехал к заправочной колонке. Вылез и вяло сказал:

      - Ты это... нарежь помидоров, что ли. Брюхо целый день пустое.

      Колян обернулся. Вся пакеты на заднем сиденье словно припорошены  рыжим песком. Так и не притронулся к ним. 

      Друг вернулся с бутылками  колы, уселся. Вопросительно поглядел на Коляна, но ничего не сказал. Так и промолчали   всю дорогу.

      

      С утреца встретились в гараже. Разложили   вещи   по вёдрам - отмокать. Руки противно дрожали, бил сухой кашель. Колян  смахивал со лба холодный пот и видел, как мучается Тимоха - у друга из уголков губ постоянно сочилась слюна. Он вытирал рот сначала платком, потом  достал из навесного шкафчика полотенце. Работали молча, разговаривать совсем не хотелось. Но когда Коляна начало выворачивать наизнанку приступами пенистой рвоты, Тимоха сообщил:

      - Я смотрел в инете... По ходу, мы попали. В 1910 году там, где  копали, эпидемия была. Чума, завезли из Монголии и Маньчжурии.

      - Так это... столько лет прошло.  Вся зараза должна сдохнуть. И потом, металл-то оплавленный. Сожгли покойничка. Нет, не должно быть заразы. Пугаешь?..

      - Чего тебя пугать? Прочитал про эту болячку, признаки у неё совсем не такие. Просто... муторно.  Не ел ничего со вчерашнего утра. Башка трещит. При гриппе и то легче было... 

      - Вот и у меня трещит. Ещё тошнит,  и слабость навалилась. К врачам нужно, - тихо сказал Колян.

      - Выдумал тоже - к врачам.  Ещё признайся, что чумное захоронение раскопал. Не очкуй, разберёмся со странностями, - попытался казаться бодрячком Тимоха.

      - Ничего себе странности. Похоже,  что  нас наказали, - перешёл на шёпот Колян.

      Тимоха поморщился, но потом спросил вполне серьёзно:

      - Колян, ты извини, я над тобой ржал всегда. Но... Никто не чудится? Типа как вчера... парень-бурят?

      - Нет. Как назло. То постоянно перед глазами всякая хрень мельтешит, а сейчас пусто. 

      - Видения сами к тебе приходят, или ты как-то их вызываешь? - продолжил допытываться Тимоха.

      - Ну ты даёшь, -  возмутился Колян. - Вызывать  ещё. Я где только не лечился, чтоб они исчезли: и  в больнице, и у бабок - не помогло.

      - Зато сейчас не видишь. 

      - Не вижу. В голове  дырища огромная и  мысли дурные. Верхний мир, Срединный, Нижний... Знаешь, Тимоха, я реально чокнуться боюсь.  

      - Погоди... Что там про миры-то? Подробнее расскажи.

      - Не могу словами. Не получится. Глюки какие-то. Зря мы всё это, - Колян показал на мешковину с отмытыми   кусочками серебра, - оттуда забрали. Притащили вместе с  вещами мёртвых  и заразу, и миры эти. Бурят, наверное, предупредить меня хотел, чтобы не трогали.

      - Ну ты даёшь! - обозлился  Тимоха. - Сколько такого добра по музеям? Сколько в коллекциях у людей? Что, все с вещичками души покойников возле себя собрали? Тундра, ох, и тундра же ты. Вот зря тебя с собой взял. Это ты виноват. Только ты. 

      - Почему я?..

      - А кто у нас с мертвяками общается? Или ты   соврал: и про людей в заброшенной деревне, и про парня возле могильника? А кто меня на то место притащил? Стой, Тимоха, здесь точно что-то есть.  Чую, будто затаилось под землёй,-   юноша передразнил друга и сердито продолжил: -  Ты... ты виноват, и больше никто. Вот думай теперь, что делать. 

      Колян  сжал ладонями  голову  и  сидел, не поднимая глаз на Тимоху, который зашёлся в кашле. 

      - Из-за тебя, придурка ... недаром с тобой никто общаться не хочет... придётся... всё назад везти... - обтирая розоватую пену с губ и задыхаясь, сказал  синий от немощи и злости напарник. - Суслику за проигрыш... кто платить будет?.. А поездка... бензин... время... Попал ты...  Колян.

      - Сколько я тебе должен? - чуть слышно прошептал Колян.

      - Нет, ты не придурок... идиот... о деньгах говоришь... когда мы сдохнуть можем...

      Удушье и кашель внезапно прекратились, и Тимоха  с облегчением присел на корточки.   Подождал, прислушиваясь к себе: всё ли в порядке? Потом  внушительно объяснил товарищу:

      - Понимаешь, у бурят три мира: Верхний - там духи обитают; Срединный, где люди живут. И Нижний, в котором всякая нечисть водится. Ты ж этого не знал, так ведь? Значит, тот парень, что к тебе прицепился, где-то застрял. Никогда не думал, что  об этих мистических штучках буду говорить на полном серьёзе. А всё ты...  И ты должен либо заставить его отвязаться, либо помочь.  Как - думай сам. Я по своим каналам разведаю. В общем, завтра снова в Усть-Далей едем. А сейчас по домам.

      - Зачем в Усть-Далей? Отвезти всё, что выкопали?

      - Ну... ну не знаю, как с тобой, блаженным, разговаривать. Ты, главное, думай. Попытайся поговорить с этим парнем. Узнай, что ему нужно. Понадобится вещи увезти - увезём и назад закопаем. 

      Молча убрали всё, что удалось отмыть, в мешок. Тимоха сокрушённо помотал головой, но засунул его в багажник. Заперев гараж, обмолвился:

      - Странно: как решили клад назад везти, так сразу всё и прошло. И головная боль, и кашель.  

      А Колян промолчал, потому что не захотел снова оказаться  виноватым дурачком. Получасом ранее он так расстроился из-за упрёков напарника, что толкнул к нему свой  талисман - радужный шарик, невидимый для других людей. Вроде ущёрб возместил. Бывшая Колянова "душа" сразу прилипла к Тимохе, и друг  излечился.

     

      Дома Колян закрылся в комнате и стал думать. Плохо без переливчивого шарика, маятно. Но если бы Тимоха из-за Коляновых видений пострадал, было бы ещё хуже. А потом и не заметил, как заснул.  Открыл глаза  и почувствовал себя совсем здоровым.  Позвонил Тимоха, сказал, что подъедет.

      - Сынок, далёко собрался? - спросила из свой комнаты мама. - Не забудь: завтра на дачу едем...

      - Ладно, - с трудом, словно вспоминая забытое слово чужого языка, ответил Колян. 

      Будет ли "завтра"? Может, в Верхнем мире нет времени. Вечное лето. На пастбищах овцы жуют траву. Возле юрт на открытом огне варится мясо. Ждёт его Бадарма. 

      

      Друг всю дорогу трещал, делился познаниями. Слова неприятно стучали в виски. Хотелось просто молчать. Надоел ему этот Нижний мир. Всё не так. Душа неспокойна. На Срединный путь уж не вернуться,  с этим придётся смириться. Скорее бы решилось: дух-эжен он или новый обитатель небесного улуса. Привязан ли  к разрытой могиле или сможет наконец-то  войти в юрту, сесть возле очага. А Бадарма подаст его родителям круглые чашки с дымящимся чаем, потом протянет блюдо с варёной бараниной. 

      

      Машина остановилась. Вышли. Тимоха  открыл  багажник, в котором всю дорогу в мешке  бряцали     штучки из могилы шамана.

      Колян помотал головой - не стоит доставать награбленное - и поманил к песчаным холмикам. И всё молча, будто язык проглотил.  "Не-е, правильно, что с ним никто не связывается, - подумал Тимоха. - Ненормальный. Всё это из-за него". 

      Подошли. Тимоха  почему-то задрожал, когда  посмотрел на  рыжий  зев  ямы, кучи дёрна, раскиданные конские кости. А Колян спокойно шагнул вниз, улёгся и свернулся калачиком. Что с ним?..  Чокнулся от пережитого, точно чокнулся.  Покойника  изображает, что ли?  И что теперь делать? 

      - Колян, вылезай. Слышишь? Сумасшедший...

      Тимоха метался возле могилы и отчаянно матерился. Но сунуться  в яму  не мог - словно что-то удерживало. Потом наплевал на свои страхи и спрыгнул. Колян лежал недвижно.  Попробовал потрясти - друг был как каменный.

      - Колян,  объясни, что ты вытворяешь. Колян... ей-богу, оставлю здесь, если будешь молчать.

       Попытался поднять  - взвыл от боли под ложечкой и в пояснице. С досады пнул Коляна в бок - чуть ногу не отбил. И тут... Заметил боковым зрением какие-то блики, словно мыльный пузырь завис между ним и другом. Вот дела! Того и гляди, сам с катушек съедет, будет дурачком, как Колян. Отодвинулся - пузырь за ним. Валить отсюда нужно, и как можно быстрее. В последний раз тряханул Коляна - всё бесполезно.

      - Ну и лежи тут, придурок. Я поехал. 

      Пошёл к машине не оглядываясь. Связался с психом на свою голову.  Теперь проблем не оберёшься. Вот сволочь. 

      Тимоха со злости не заметил поросшей травой рытвины и ткнулся носом в землю. Поднялся и зашагал дальше. Приедет в Сальск, анонимно позвонит в полицию по телефону доверия,   пусть чокнутым занимаются. А он  будет всё отрицать: никуда не ездил, ничего не знает. Сумасшедший Колян всё выдумал. А если?.. Вдруг Колян того... ласты склеил? Не вынес напряжения? Ну дела... Сначала нужно выбраться отсюда, а потом он решит, что делать. На крайняк  мамане признается. Тимоха чихнул. Хотел вздохнуть и не смог. Поднял глаза...

      

      Перед ним колыхалась огромная тень. В мельтешении чёрных мушек угадывались  руки с пластами отслаивающейся обугленной плоти. В руках - чаша. Соображение Тимку не покинуло, и он узнал   посудину, из которой буряты плещут водку, поминая   своих духов и оставляя барисан - жертвенное подношение. Мелькнула мысль: "Точно, помер Колян. Помянуть нужно". Всё-таки удалось набрать в лёгкие воздуха, который показался густым  смрадом. А тут ещё мыльный пузырь снова замаячил.   Тимка    заорал что есть силы и мысленно швырнул пузырь к гигантскому призраку. 

      

      Бросился прочь.  Выбежал прямо к машине, трясущимися руками открыл дверцу и плюхнулся на сиденье. Еле совладал с  ключом, потому что потные пальцы не слушались. С шумом мотора пришло спокойствие, и  этот чёртов пузырь исчез. Скорей отсюда.   Пусть  привидение Коляна забирает. Он виноват. А Тимоха ни при  чём... нормальный потому что. Не заметил, как выбрался на гравийку, а потом на шоссе. Ничего не понял, когда перед ним вдруг вырос капот КАМАЗа. А после  всё закрыла вечная ночь  Нижнего мира.

      

      Колян очнулся,  с удивлением огляделся и выбрался из ямы. Ничего себе... Как он здесь оказался?  Заковылял прочь, ощущая непривычную пустоту. Потом вспомнил, что отдал "душу"-шарик Тимохе, и порадовался: с ним друг нигде не пропадёт. Ведь уцелел же Колян после падения с качелей, и ещё раз где-то повезло спастись. Где - Колян не вспомнит. Да и неважно.
      

       Галчи наконец-то подъезжал на белой кобыле к своему улусу. У его плеча колыхалось  круглое облако, рассыпая  радужные блики.  Приветливо горели  вечные костры у  войлочных юрт. Дождался он барисана. Кто-то, наверное,  барана  в его честь  зарезал. 

      

           

      

      Барисан - бурятский обряд поминовения умерших.

      Бохолдой - дух человека, насильственно умерщвлённого.

      Майбхаши - рогатая корона шамана.

      Онгоны - духи предков.

      Эжены - духи Нижнего мира.  Бывают добрыми и злыми.

      

        

      

      

      

      

      

      

      

       

      

       

 


    
		
		
		
    8
        0k   

    

    
		
		
		
    9
    Тихонова Т.В. Воспоминания Ундервуда   29k    "Рассказ"  Фантастика, Постмодернизм 

    

     Когда приходится подолгу топтаться на одном месте, ожидая, к тому же сам не зная чего, существа словоохотливые и энергичные начинают своё ожидание с того, что оглядываются в поисках собеседника и восклицают: "Вы слышали, завтра опять похолодает!" или "Правительство вновь поднимает цены на хлеб... это форменное безобразие!", "А вы слышали, что..." При всей восклицательности этих восклицаний, они мало трогают самих восклицающих. Они ищут того, кто поможет им пережить томительное ожидание.

        	Если повезёт и в очереди найдётся такой же словоохотливый фрукт с экстравертной сущностью, то остальная очередь в своём сухом интровертном остатке будет вынуждена слушать их увлечённое щебетание. Она узнает всё о их близких и родственниках, о соседях и учителях их детей, если у них нет детей и родственников, то придётся послушать о знакомых и знакомых этих знакомых... 

     Вот и Ундервуд, оказавшись на свалке вещей и событий, не мог долго молчать. Его тошнило от постных физиономий рассорившихся Шарнира и Дамского Корсета, злило молчание, устремлённое в свою узину, Сякухати. Он то и дело взбрыкивал клавишами и елозил кареткой. И снова, и снова принимался выяснять:

       - 	Э-э, - тянул он свою волынку, - так видел кто-нибудь, наконец, этого непонятного старика? Какой он, этот Старьёвщик Время? Он, должно быть, немец. Или англичанин?

       - 	Не-ет, - возразил остов тонкой узкогорлой Вазы, - он китаец.

       - 	Ну, что вы, как можно, - вмешался молчаливый Кусунгобу, - он из страны Восходящего Солнца.

       - 	У него левый глаз китайца, а правый - выдает его тибетское происхождение, - заметило Первое Восхождение на Вершину Мира.

       - 	Глупцы, вы его никогда не видели и не можете увидеть, ведь он ездит на улитке. Вы же всегда на много мер забегаете вперёд, а потом живёте одними воспоминаниями, - вставила Сякухати.

        	Оскорблённые "глупцы" умолкли, насмешливо рисуя в своём воображении старика, едущего верхом на улитке.

     

        	Ундервуд не умел рисовать, но слово "воспоминание" застряло в нём. Поэтому он нервно чакнул и отбил начало строки. Подумал мгновение и записал вдруг на клочке забившегося в клавиши холодного воздуха. Это вдруг гласило:

        	"Воспоминания Проспера Додсона, секретаря из юридической конторы мистера Хьюита. 1915 год. Ноябрь".

        	Растерялся от собственной смелости и огляделся. Очередь озадаченно молчала, ожидая продолжения.

       - 	Ну же! - воскликнула разочарованно Ваза. - Признаться, я с удовольствием почитала бы что-нибудь этакое... мм... романтическое.

       - 	Неет, - Первое Восхождение на Вершину Мира придвинулось ближе, - покорение! Экспедишн! Эксплоре! Трэвел!

       - 	Драму, - холодно пожелал японский кинжал Кусунгобу.

       	 А Ундервуд уже не слышал их. Он чакал и чакал, выдавая ворох знаков в секунду, которые с любопытством ловили его собеседники. Начало показалось им похожим на дневник.

        	"Не имея возможности писать каждый день, я вменил себе в правило записывать события хотя бы за месяц. Итак, ноябрь. Унылый месяц, холодный и сырой, с дымящими от сырых дров каминами и плохо натопленными комнатами, с отсыревшим постельным бельём в номере, и смог, смог, мерзкий смог. Из того ноября мне запомнился всего лишь один день. О нём и пишу.

       	Контора, куда мне удалось устроиться на работу с таким трудом и всего лишь жалким секретарём, на самом деле для меня означает меблированную комнату ближе к службе на две остановки метро, чем прежняя, гарантированный завтрак из двух яиц и неплохого кофе, весьма сомнительную вероятность ленча и не каждый день обед. Ну что ж, это совсем неплохо, когда ты уже собрался съезжать с квартиры, не имея никакого шанса её оплатить".

       - 	Фу-у, дохляк какой-то! - прошипела Ваза. - Чувствую, с двумя яйцами в день и без обеда, не дождаться мне никакой романтики. И для него это ещё совсем неплохо. Это отвратительно, молодой человек...

       	 "В конторе нас сидит пять человек. Две машинистки, Грейс и Уинифрид, два курьера, Бен и Чарли, и я. Представив меня, хозяин, мистер Хьюит понадеялся, что мы будем дружны. Я же в этом отношении был настроен скептически, поскольку по части всяческих знакомств большой бука. Когда мне кто-нибудь надоедал своим обществом, мне всегда хотелось воскликнуть: "Пошёл уже вон, дурак!" Но, понятное дело, сдерживался. От сдерживания меня начинало здорово пучить - от злости на самого себя и того, кем это чувство было вызвано.

       	Так вот здесь я увидел как раз прекрасный образчик того типа людей, от которого старался держаться подальше. Бен, что-то около тридцати двух лет, вялого телосложения, с зализанным бриолиновым пробором, хлопнул меня по плечу и хакнул в ухо:

       - 	Ха! Меня зовут, Бен, дружище.

        	Я возненавидел его сразу, но сказал, что рад знакомству. Перевёл взгляд на второго джентльмена и понял, что в этом случае всё обстоит немного лучше. И точно. Чарли лишь меланхолично кивнул:

       - 	Чарли.

        	А моё внимание уже полностью переключилось на машинистку с очень обычным именем Грейс. Подстриженная под мальчика, худющая и плоская, как палка, в своём платье-мешке, перевязанном тонким ремешком. Завораживала её манера переплетать ноги дважды. Она закинула ногу на ногу и ещё умудрилась завести носок одной ноги за щиколотку другой. Эта странная конструкция из двух длинных ног в туфельках на пряжках и заставила меня обратить внимание на неё. Уинифрид же была такая Уинифрид, что я тут же отвёл взгляд, едва кивнув. Сдобная, с изюмовой родинкой на губе, с поиском мужчины её мечты во взгляде. Такие особы, на них только взгляни, как они уже начинают готовиться к свадьбе..."

       - 	А эта, со стрижкой под мальчика, хороша! - задумчиво сказало Первое Восхождение на Вершину Мира.

       	 "День прошёл тихо и скучно. Грейс и Уинифрид стучали по машинкам, не отрываясь от своих отчётов. Мне же пришлось бегать по этажам, собирая документы к отправке - Бен и Чарли ехидно посмеивались, объясняя, что я ещё не представляю, какая работа мне досталась. Я же посматривал на треугольное личико Грейс, она искоса приподнимала ресницы, но продолжала стучать по клавишам машинки. Получалось, что она вовсе и не смотрела на меня, а следила за текстом отчёта.

       	Когда мы, следуя обычаю, вышли в курительную комнату, Бен, выпустив колечко дыма мне в нос, сказал:

       - 	Как вы, Проспер, относитесь к традициям?

       - 	Ммм, - промычал я нечто невразумительное.

       	Потому как говорить, что ты относишься к традициям положительно, было не модно, а сказать, что мне плевать на них, было бы странным, оказавшись впервые в конторе, в которой ты собрался задержаться хотя бы до оплаты текущих долгов.

       - 	Так вот, - хохотнул Бен, - по традиции новичок угощает старичков виски.

       - 	Хмм, - подтвердил существование традиции Чарли, дружелюбно ухмыльнувшись.

        	Поэтому по окончании рабочего дня, в семь вечера, когда только хлопнула дверь за хозяином, мистером Хьюитом, весьма довольным, что его работники ревностно борются с дневным заданием даже сверхурочно, я отправился в бар на другой стороне улицы. И вернулся с двумя пакетами сандвичей со сносной ветчиной и приблизительной свежести лососиной, двумя бутылками виски, шампанским и льдом.

        	Надежды мои, что Уинифрид, пожиравшая меня взглядом весь день, окажется пуританкой и покинет наше собрание, не оправдались. Грейс же сидела на краешке своего стула, сплетя нервно ноги, и потягивала умопомрачительный мундштук дюймов пятнадцать длиной.

       - 	Что будут пить дамы? - спросил я, откупоривая шампанское.

       - 	Виски со льдом, - хрипло ответила флегматичная Грейс, и я ещё больше увяз в симпатии к ней.

        	Шампанское пожелала Уинифрид. Бен и Чарли получили свой виски.

        	Не прошло и тридцати минут, как Уинифрид набралась. Она стала непрерывно хихикать и всё время говорила "мы с Проспером" - "мы с Проспером пойдём в театр", "мы с Проспером словно родились под одной звездой". Это было отвратительно.

       	Грейс же лишь улыбалась томно, а её обведённые чёрным глаза косили отчего-то на Чарли, сидевшего справа, и это томное косоглазие всё больше бесило меня. Бен стал как-то агрессивно оттирать меня в угол, и я подумал было, что он неровно дышит к Грейс и заметил моё внимание к ней. 

     Каково же было моё удивление, когда он положил руку на колено Уинифрид, а та оттолкнула его, посмотрев в мою сторону. 

     "Ребята, тут я пас", - подумал я и взял шляпу. 

     Моя старая федора, как мне казалось, была мне к лицу. И я повернулся к Грейс, чтобы продемонстрировать ей это.

       - 	Как? Проспер, вы уже уходите?! - от выпитого у Уинифрид вместо "уходите" вышло "уодите".

       - 	Да, мне, к сожалению, пора, - ответил я, глядя на Грейс.

        	Тут двери открылись, и все замерли как в немой сцене. На пороге стояла брюнетка в норковом манто. Её взгляд пробежал по всем участвующим в традиции лицам и остановился на мне.

       - 	Добрый вечер, миссис Хьюит, - отмер первым, как ни странно, Чарли.

        	Его меланхоличное лицо очень изменилось. Оно словно порозовело от удовольствия. Взгляд получил некую определённость, которая до этого отсутствовала. Голова приняла элегантный наклон, этакий - свысока и одновременно покорный. Такая метаморфоза меня удивила. И я по привычке посмотрел на Грейс.

       	Её длинные ноги отчего-то оказались сплетены всего на один раз, и в этом я уловил её напряжение. Томность из глаз улетучилась, и её место заняло... раздражение. Нда. В нём она была ещё великолепней. И всё это великолепие теперь смотрело на брюнетку с модной стрижкой "паж".

       - 	Добрый вечер, Чарльз. Мистер Хьюит, мальчики, у себя? - спросила брюнетка губками с непрорисованными по-модному уголками.

       - 	Мистер Хьюит уже ушёл, миссис Хьюит, мне очень жаль, что вы разминулись, - проворковал совершенно приторным голосом Чарли, подойдя к брюнетке, - вы на машине? Разрешите, я вас провожу?

        	Брюнетка же лениво разглядывала меня.

       - 	Это вы новенький? - спросила она.- Рэд рассказывал мне о вас за ленчем. Ах, Чарльз, оставьте! Пожалуй, меня проводит мистер как вас там?

        	Чарли побледнел и попытался вернуть себе прежнюю флегматичную физиономию. А я видел, как глаза Грейс сузились от злости по-кошачьи. Брюнетка же, увидев, что я мешкаю, мстительно усмехнулась, глядя отчего-то на Грейс и погладив Чарли по руке:

       - 	Впрочем, он такой бука! Проводите же меня до машины, Чарльз!

        	Нежно воркуя, они удалились. И я увидел, как Грейс накинула своё премилое беличье манто.

       - 	Я провожу вас, Грейс, - взлетел я к вершинам своих надежд.

       - 	Не трудитесь, Проспер, - флегматично скривила губы она.

        	Я вышел было за ней, но увидел, как подъехал автомобиль хозяина и Грейс села в него. Круг замкнулся. Поражённый догадкой, я вернулся в контору. Налил себе виски и выпил. Налил и выпил ещё. Бен, окончательно рассорившись с Уинифрид, ушёл, хлопнув раздражённо дверью.

       	Уинифрид с бокалом шампанского в руке обернулась ко мне, хихикнула и сказала:

       - 	Бен такой придурок...

       	Помнится, мы с ней долго обсуждали вопрос о святости традиций. Нас забавляло сходство по многим вопросам. 

     И мы перебрались к Уинни. О, Господи. Уинни. И это говорю я... 

     Проснувшись и не сразу сообразив, где я, я вздрогнул. Мне показалось, что я всё ещё сплю, потому что в неясном лунном свете увидел перед глазами два белых Монблана. А за ними сияла улыбка пьяной Джоконды. Голова трещала по швам, а спавшая Джоконда рядом сказала вдруг отчётливо: "Пупсик". Я стал одеваться..."

     

       - 	Вот вам и восхождение, - озадаченно произнесла Ваза, - но Джоконда - это так романтично.

       - 	Нет, - мрачно проговорил Кусунгобу. - пьяная Джоконда - это драма. Я безутешен.

        	Слушатели заспорили. Каждый пытался представить пьяную Джоконду. Но у Вазы она несколько отличалась от той, что виделась Японскому Кинжалу, и мнения разошлись. Воцарилось молчание.

     

        	Однако ненадолго. И Ундервуд чакнул кареткой:

     -	"Из воспоминаний Чарльза Кемминга, клерка юридической конторы мистера Хьюита. 1915 год. Ноябрь"

     	Ундервуд сухо отбил строку:

     "Этот день вспоминается мне как дурной сон. Не люблю работать. И дождь. Холодный, мелкий, он шёл весь день. Новичок Проспер к концу дня был похож на Пьеро, так мы его все достали. Хотя я заметил, что Грейс со своими безумными ногами доставила ему ещё больше хлопот - он искал её взглядом из любой точки конторы, где бы ни находился. Да, Грейс она такая. Как дешёвый кофе. Иногда, и не пил бы его - горько, как хина, а всё равно цедишь галлонами весь день. И попробуй, лиши тебя кофе. Тогда только виски. Но так можно и спиться. Поэтому - кофе. И Грейс. Однако иногда хочется выкурить дорогую сигару и выпить недурного виски. А это уже Джулия Хьюит. Однако Джулия Хьюит требовала более трепетного отношения к собственной персоне. 

     Я знал, что нравлюсь Грейс, знал, что никогда не женюсь на ней, так же как знал, что она и не хочет этого. Эта птичка искала более комфортабельную жизнь, чем я мог предложить ей. Впрочем, и я тоже.

     В тот вечер я проводил Джулию Хьюит до машины, и мы договорились о встрече. Джулия очаровательно дулась на меня - она где-то там увидела нас с Грейс, и я понял, что её неудавшийся финт с простаком Проспером - лишь желание наказать меня. Я умолял Джулию простить меня, целовал ей пальцы и твердил, что это всё оттого, что сильно скучаю по ней.

     Я долго улыбался вслед отъезжающей машине, подозревая, что Джулия будет смотреть на меня. И когда авто скрылось за поворотом,  сонно пошевелил челюстью, которую свело от дурацкой улыбки основательно. Некоторое время размышлял - а не вернуться ли мне назад, но увидел с другой стороны улицы, как Грейс села в автомобиль мистера Хьюита. Я, помнится, здорово испугался, что старик Хьюит видел нас с Джулией. Но мы все знали, что старик в курсе, что красотка Джу ему изменяет направо и налево. Так-то иметь молодую жену. Кроме того, он не скучал. И при всяком удобном случае упоминал, что из-за его чрезвычайной загруженности и плохого самочувствия вынужден приглашать Грейс печатать под диктовку дома.

      Итак я пошёл домой. Надо сказать, меня сильно развезло от выпитого, выкуренного, кроме того те сандвичи с лососиной я есть не стал и был теперь голоден. Вернулся домой я далеко за полночь. Вошёл, не зажигая свет, - витрина казино напротив заливала мертвенным неоном комнату, каждые три минуты принимаясь нервно дёргаться.

     Я пошёл к окну, чтобы задёрнуть портьеры. И вздрогнул. Справа от меня, по стене, минуя чёрные остовы кресла и дивана, вслед за моей тенью плыла тень. 

     Я с ужасом понял, что нахожусь сейчас как раз напротив зеркала на противоположной стене. И медленно повернул голову.

     Размытый силуэт проступал в глубине зеркала. Он стоял теперь за моей спиной, если судить по тому, что я видел в зеркале. Я обернулся. Никого. 

     И опять перевёл взгляд на зеркало, боясь лишний раз шевельнуться.  Мне казалось, что я слышу, как хрустят позвонки в моей шее. Сердце будто стучало на той стороне улицы, и я слышал его через приоткрытую форточку. Но хуже всего было то, что я увидел в зеркале, посмотрев в него во второй раз.  

     Это был она. Грейс. Вообще нельзя сказать, что она была. Потому что таким образом нельзя быть. 

     Тень задрожала, поплыла. Подтянулась ногами к голове, слилась с ней, дрыгнулась головой-мячом в потолок, нырнула в муть зеркала. Лицо, посмотревшее на меня оттуда, принадлежало Грейс. 

               	Я глупо хихикнул и осёкся. Мой смех в жуткой тишине с тяжёлым гулом неоновой витрины, с этим висевшим неподвижно лицом в зеркале испугал меня ещё больше. А лицо Грейс сморщилось, как если бы смяли лист бумаги. 

     	Я же в оцепенении переваривал слова, всплывшие в моём мозгу: "Она мёртва. Совсем". Помотал головой и выдавил из себя:

     -	Что случилось... дорогая?

     	Но лицо Грейс стало таять. Пока не исчезло совсем. 

     	Я выбежал в коридор, схватил шляпу и вышел на улицу. Оставаться дома один я был не в силах. К тому же Грейс... Я должен узнать, что всё это значило..."

     

       -	 Знаете, а я ведь до сих пор помню её. Её стол стоял напротив моего, - проговорил Ундервуд. - Худая, с нервно сплетёнными странным образом длинными ногами, вечно потягивающая свой мундштук. Глаза у неё были очень грустные. У этого недотёпы Проспера не было ни единого шанса. Вот мой хозяин Чарли, другое дело...

     

       	 Ундервуд задумчиво перебирал клавиши:

     "Из воспоминаний Уинифрид Барнз, машинистки из юридической конторы мистера Хьюита. 1915 год. Ноябрь", - прочитал Кусунгобу.

     	"В тот день я поняла, что не вхожу в своё любимое платье с гарденией на плече. Безудержно расстроилась и отказалась от завтрака. Весь день ходила злая, перепортила кучу бумаги и получила выговор от мистера Хьюита. От чувства несправедливости я долго плакала в дамской комнате, курила, вспомнив опять бесподобный мундштук Грейс, вот бы мне такой. Вошла Грейс и тоже стала курить, заметив мне: "Ты уже здесь второй час. Мистер Хьюит спрашивал о тебе".

      Тогда я рассказала о своих несчастьях ей, и она не рассмеялась. Это с её стороны можно считать сочувствием, потому что в прошлый раз она хмыкнула и рассказала обо мне Чарли. И теперь тот, каждый раз, как только я испорчу текст, спрашивает участливо, не на диете ли я и что у меня было на завтрак. 

     Поэтому, когда я увидела Проспера в тот день, я поняла, что это судьба. Ведь после плохого всегда-всегда случается что-нибудь хорошее. Проспер выглядел очень утомлённым. Круги под глазами и опущенные уголки чувственных губ говорили мне о частом недоедании и лишениях. Едва наши глаза встретились, как я была уже уверена, что могу и должна помочь ему. Но я видела, что Проспер не сводит глаз с Грейс. Я, конечно, говорила себе, что "Уинни - ты лучшая. Не падай духом, и Проспер увидит твой чистый взгляд, полный любви, он всё поймёт, он отвергнет эту прожженную красотку Грейс и обратит свой взор, как ты думаешь к кому? К тебе!". 

     На вечеринке я, кажется, немного перебрала. Ещё помню, как Бенджамин уговаривал меня пойти к нему. Но Бенджамин - ещё тот наглец. Считает, что осчастливил меня своим вниманием, и я должна угощать его обедами и покупать ему рубашки. 

     Не помню, как мы с Проспером оказались у меня. Помню лишь, что ночью замерзла и потянула простыню на себя. И увидела, как за Проспером закрылась дверь. Вот чёрт! Я чуть не расплакалась от обиды.

     Тут она и появилась.

     Грейс. На полу. Я не поняла, что это такое - с кровати видна была лишь  голова - и приподнялась на локте. Сказать, что на меня будто вылили ведро ледяной воды, мало. 

     А Грейс стало видно наполовину.  Она смотрела на меня и вытягивалась понемногу из досок. А я тянула и тянула на себя простыню. Потом услышала глухой протяжный звук, который никак не прекращался. Оказалось, что его издавала я. 

     Грейс тем временем поднялась в полный рост и потянула руки ко мне. Её губы шевелились, будто она что-то говорила. А я всё издавала тот странный звук и никак не могла остановиться. 

     Грейс вдруг разозлилась и заметалась по комнате. Челюсти мои заплясали от страха. Помню, я обрадовалась, что перестала выть, но поняла вдруг, что больно тяну себя за кожу на руке, пытаясь доказать себе, что это всё сон, что не может быть, чтобы красотка Грейс была так похожа на мёртвую. Я ещё подумала, что, наверное, будет синяк...

     А Грейс вдруг бросилась в окно и исчезла. Я тут же оказалась возле окна. Долго пыталась увидеть  её на слабо освещённой фонарями улице. Потом поняла, что пытаюсь увидеть её... живую. А она ведь... не живая. Нет, не живая. С таким-то лицом. Господи, о чём я?! Лицом! Она ведь из пола... вышла. И в окно ушла. 

     Одевшись, я выбежала на улицу и стала искать такси. Чтобы я раньше оказалась на улице в такой час?! Да, никогда! Но оставаться там одна я больше не могла..." 

     

     -	Очень странная история, - задумчиво проговорило Первое Восхождение на Вершину Мира, - я уже, признаться, полюбил эту странную молчаливую девочку. И вот она мертва. К тому же никак не успокоится. Что-то её тревожит. Эта глупая курица Уинифрид не поняла, что Грейс хочет ей что-то сказать, но ей простительно. А вот Чарли... Нда...

     -	  Девчонку убил её хозяин. Как его там, мистер Хьюит? Да, - заявил мрачно Кусунгобу. - А она теперь хочет сказать, кто её убил.

     -	Да-а, - протянула задумчиво Ваза, - бедная девочка. Но что же, Ундервуд, было дальше?! Неужели эта история обрывается на полуслове?!

     -	Сохранилось ещё одно воспоминание Проспера Додсона, - ответил Ундервуд, подняв клавиши в готовности, - листок из дневника Додсона, два предыдущих воспоминания и это, последнее, были отпечатаны на вашем покорном слуге во время опроса свидетелей в тот печально памятный день. Больше мне, увы, ничего не известно.

     -	Что же вы нас мучаете?! Ещё целое воспоминание!  - воскликнула Ваза. - Ах, Ундервуд, вы такой зануда! Я бы выплеснула всё известное мне ещё тремя вашими абзацами выше! 

     -	Ну, право, дружище! - флегматичный Кусунгобу дрожал от нетерпения, что было непривычно для его натуры, и он спешил избавиться от этого странного состояния.

     -	Вперёд! Фореве! - кричало в этом хоре Первое Восхождение на Вершину Мира.

     

     	Ундервуд молчал некоторое время. Потом выдал залпом:

     	"Воспоминания Проспера Додсона, секретаря юридической конторы мистера Хьюита. 1915 год. Ноябрь". 

     Все замолчали. 

     "Выйдя от Уинифрид, я отправился домой. Это в трёх кварталах от дома миссис Барнз. Брать такси я не стал. И быстрым шагом уже через пятнадцать минут добрался до угла Риджент-стрит с Грейт-Мальборо-стрит. Здесь я остановился и посмотрел на часы, мне хотелось ужасно есть, а ресторанчик возле моего дома закрывался в полночь. Часы показывали два часа ночи. Я понял, что придётся ложиться спать голодным, и прибавил шаг, размышляя, что у меня ещё осталось от завтрака немного ветчины, когда понял, что передо мной кто-то идёт вот уже несколько минут. Потом до меня дошло, что идёт он необычным образом - задом наперёд, то есть шагает ко мне лицом... и не шагает вовсе... и вообще - это женщина. Всё это заняло какие-то секунды, и я посмотрел на ту, что была впереди. А она смотрела на меня. 

     Грейс. Я тогда подумал, что она слишком бледна, подумал о том, зачем она взялась меня догонять, ведь она уехала с хозяином, потом увидел, что её платье грязно и порвано, спущен чулок и оборван паж. Я опять поднял на неё глаза и ужаснулся от простой и страшной мысли - что она, похоже, мертва. Так безжизненно было её лицо. А она принялась что-то говорить своими мертвенно бледными губами, такими красивыми при жизни. Я же был потрясён и не слышал ничего. Лишь чуял, как холодно стало и тихо. Она вдруг пошла вперёд и оглянулась. Я крикнул ей:

     -	Что случилось, Грейс? Грейс?!

     Откуда-то донёсся тихий плач, и холодок потёк меж лопаток от него. Я шагнул вслед за Грейс. Она дёрнулась вперёд. Опять оглянулась на меня и свернула за угол. Словно звала. 

     Так мы прошли с ней два квартала. Совсем в другую сторону от моего дома. Тень Грейс то исчезала, и я в растерянности останавливался, то появлялась и принималась двигаться рывками. Страх понемногу отпустил меня, и я был поглощён странной жалостью к этой посиневшей, жуткой Грейс, к её желанию то ли напугать меня, то ли привести куда-то. Не знаю. Как если бы она пыталась что-то сделать, и не знала, как это делается... 

     Наконец, я вошёл вслед за ней в подъезд и остановился возле квартиры на втором этаже. 

     Грейс мелькнула перед моим носом, обдав едва заметным запахом будто подвала, тлена и запустения. Вошла в дерево двери и, глядя на меня, теперь стояла в нём, как в дорогой раме. Она словно вросла в него.

     Из-за двери доносился детский плач.

     -	Ты хочешь, чтобы я вошёл?

     Она не отвечала, лишь смотрела.

     Как открыть хорошо запертую дверь - это всегда вопрос. Но если с дверью можно особо не церемониться, то всё становится гораздо проще. Но даже в этом случае сразу не придумаешь, чем это сделать. В общем, мне пришлось позвонить к соседям по площадке. Пришлось долго убеждать, что войти в квартиру Грейс поручила мне сама, но кончилось всё тем, что я коротко сказал, что их соседка умерла. Тогда женщина в чепце и пеньюаре взвизгнула, всплеснула руками, а мужчина скептически поджал губы. 

     -	Как же Бетти?! - вскрикнула вдруг женщина и убежала в квартиру.

     Вернулась она с ключом.

     -	Грейс, когда задерживается, всегда просит меня присмотреть за дочерью, - проговорила быстро она, пытаясь вставить ключ в замочную скважину, - Роджер! У меня дрожат руки, ты не мог бы помочь?!

     	Тут отмер и Роджер. Быстро открыв дверь, он пропустил нас. Всё это время, когда открылась соседская дверь, когда я разговаривал с соседями, Грейс не было видно. Лишь пройдя за соседкой вглубь небольшой квартирки в крошечную спальню, я увидел Грейс возле детской кроватки. Огромными белёсыми глазами она смотрела, как соседка достала из кровати плачущую девочку около двух лет. И стояла так некоторое время, опустив руки по швам, как солдат, который вдруг понял, что больше он здесь никому не нужен и не знает, что ему теперь делать. 

     И стала исчезать. Она истаяла вся, только страшное и печальное лицо её ещё висело в изголовье кроватки в темноте комнаты, еле разгоняемой светом, падавшим из крошечной гостиной. Тут соседка нашарила выключатель бра, и Грейс исчезла окончательно. 

     	Соседка, не знала, как ей поступить с ребёнком. Мужчина мялся и пытался стребовать документы, которых у  меня не было с собой.

     -	Оставьте до утра девочку у себя, - попросил я, - я сейчас отправлюсь в контору и постараюсь узнать, были ли родственники у Грейс...

     	И понял, что даже не знаю фамилии Грейс. Мне стало тоскливо. И я погладил притихшую девчушку по голове. Что я мог сделать для неё? Ничего. Девочка, похоже, испугалась, проснувшись одна ночью, и  стала плакать. А Грейс попыталась сделать то последнее, что ей было ещё по силам... 

     

     	Я вернулся в контору и застал здесь всех. И обведённое мелом место на дороге перед входом. Пустое место. Тело грузили в карету скорой помощи. 

     	Десяток предположений пронёсся в моей голове. Грейс убил мистер Хьюит, приревновав к Чарли. Но зачем здесь, на дороге? Грейс убила Джулия Хьюит, приревновав к мужу и Чарли. Но...  здесь, на дороге?! Грейс убила Уинифрид, она давно и преданно любила хозяина и не могла простить Грейс за то, что хозяин предпочёл её Уинифрид. Однако... Почему здесь, на дороге?! Хотя именно экзальтированная Уинни могла придумать что-то в этом духе. Но... Уинифрид - ведь такая Уинифрид. Нет! Нет! И ещё раз нет!.. 

     -	Её сбила машина, когда она вернулась в контору и переходила улицу, - сказал Бен, устало взглянув на меня. 

     В который раз он повторил сегодня эту фразу? Бедный Бен. 

     -	Я решил вернуться и проводить Уинифрид домой, - говорил он, - и стоял и курил на улице, глядя, как вы с Уинни садитесь  в такси. Вы уехали. И тут Грейс. Я помахал ей рукой... Она улыбнулась в ответ. В это мгновение её и сбил кадиллак. 

     -	Водитель уехал?! Ты запомнил номер?! - засыпал я его вопросами и тут же осёкся, столкнувшись с его презрительным взглядом.

     Конечно, его уже спрашивали об этом.

     -	Чёрный кадиллак. Водитель остановился, и его пришлось приводить в чувство вместе с откуда-то взявшейся Уинифрид. Чарли вызвал полицию и скорую помощь. Только вот я одного не могу понять, как вы все здесь так быстро оказались?! И почему вы все знали, что здесь что-то случилось?! - Бен раздражённо уставился на меня.

     	А я отвёл глаза. Рассказать ему всё, что со мной произошло? Нет. Увольте. Этот болван никогда не поверит мне. Пусть ему расскажут другие".

     

     	Знаки перестали вылетать из Ундервуда. И все молчали. Пока Ваза не проговорила:

     -	Невероятно. 

     -	Настолько же невероятно, как я, к примеру, - сказало Первое Восхождение на Вершину Мира, - так почему бы мне не поверить этому Просперу Додсону. 

     -	Да, - непонятно кому утвердительно ответил Кусунгобу.

     	Ундервуд молчал. Чёрные его бока влажно блестели в лучах заходящего солнца. Он будто бы вошёл в своё прошлое, переворошил его и теперь задумался: а хочет ли он выбираться из него. Это были его лучшие времена. У них у всех бывали лучшие времена. Но время их ещё не кончилось. Оно длилось. А было ли оно у них ещё там, впереди, никто не знал. Кроме старика по имени Время. И им ничего не оставалось, как просто ждать.
		
		
		
    10
    Юс. С.С. Созерцание конечной бесконечности   18k   Оценка:9.56*5    "Рассказ"  Фантастика, Мистика 

    

    

     

    


    
Созерцание конечной бесконечности 

    

      

     

     Мальчик разметал варежкой снег вокруг скорбного ангела, лёг рядом и прижался ухом к мерзлой земле. Среди неясного шороха слышалось дробное постукивание, будто где-то сыпали горох.

       "Цокающие коготки... -- подумал мальчик, стараясь не обращать внимания на возню невидимых существ. -- Если правильно слушать, можно услышать голоса мёртвых", -- вспомнил он слова, сказанные няней. 

      Днём мальчик разыгрывал в парке бородинскую баталию и не знал, что где-то глубоко под игрушечным войском лежит прах его отца. 

      

       Фигурки Кутузова и Наполеона разделяло великолепное сражение. Оборонительные редуты русских дымились и алели пушечным огнём (на самом деле, это горели пучки соломы, воткнутые в снег там и сям). Французская конница генерала Коленкура, обогнув Курганную высоту, атаковала батарею Раевского, прозванную впоследствии "могилой французской кавалерии". 

      Мальчик смешал на снежной горке всё в кровавую кучу. Кавалеристы и артиллеристы, окрашенные брызгами раздавленных на снегу ягод калины, "воспевали" смерть, как вдруг прозвучал голос папà: "Voilà une belle mort".1 Звуки шли от горки, словно оловянные солдатики научились говорить.

       Мальчик сложил русскую и французскую армии в коробку и отправился к черному входу большого дома. Старуха в красном ваточном халате и в чепце с траурными лентами готовила на кухне вечерний чай. Сидя на табурете, она накладывала куски древесного угля в самоварную топку. Скуластое лицо, изрезанное морщинами, как ландкарта реками, светилось восточной умиротворенностью. 

      -- Voilà une belle mort, - повторил мальчик слова отца, вдыхая запахи мяты и мёда. Он заметил у себя - на синем бархате панталон и белых чулках - пятна калины, похожие на капли загустевшей крови.

       -- Это мне папà сказал, -- пояснил мальчик, крепко обнимая няню в порыве нежности. Тронув мальчика за плечо, старуха взяла заготовленную бересту и поднесла к горящей свече.

      -- Опять испачкались, барин. Ну что мне с вами делать? -- Она нарочито нахмурила брови, отчего седые дуги скривились домиком. Карие глаза, истаявшие от старости до прозрачности леденцов, тревожно потемнели. -- Идите в свою комнату, я принесу туда чай и щётку для одежды. 

      Береста вспыхнула ярким пламенем; пунцовые блики заиграли на самоварной меди. 

      -- Если правильно слушать, то можно услышать голоса мёртвых, -- запоздало произнесла вслед старуха и добавила: -- Значит, он умер. 

      

      -- Un, deux, trois, un, deux, trois...2 -- считал мальчик, стараясь заглушить слова отца, но "Voilà une belle mort" прорывались сквозь счёт и кололи в самое сердце. Раньше папà жил где-то далеко, а теперь он умер и лежал совсем рядом.

      Крепко держа коробку с солдатиками, мальчик шёл через залы, заставленные неподъемными шкапами и комодами, зеркалами и многочисленными диванами. В скрипе навощенного паркета, в сквозняке, неясных шорохах, словом, во всём том, что няня называла дыханием дома, слышалось цоканье крошечных коготков. Если свет свечей оказывался достаточно ярок, мальчик замечал близко у пола юркие тени, скользящие по стенам. Но когда он останавливался и опускался на колени, заглядывая под мебель, тени тут же опадали в нетронутую пыль: крошечные коготки умели прятаться. "Когда-нибудь я вас увижу-у!" -- шептал мальчик невидимкам. 

      В зале, где с картин в золоченых багетах смотрели на мир усопшие родственники, он на мгновенье остановился. Парадные военные мундиры и сюртуки сверкали орденами, а вечерние платья - драгоценностями. 

      Сопровождая мальчика взглядами рисованных глаз, портреты перешептывались: "Je vous demande un peu! Un garçon, qui promet!"3

       Бедная maman, в окружении престарелого обер-гофмаршала, скончавшегося в своей постели, и юного камер-юнкера, убитого на дуэли, вздохнула: "Очаровательный ребёнок!" Она совсем немного прожила после его рождения. Зеленые глаза с её портрета иногда снились ему по ночам.

      -- Мой папà умер, -- сказал мальчик портретам. Звуки голоса тут же увязли в тёмных углах. Цокот крошечных коготков стих, исчезли шорохи, и даже вечный сквозняк куда-то пропал.

      -- Вы будто и не знали, -- уходя, горько произнёс в тишине мальчик.

      -- Ah, mon cher,4 -- печально выдохнула бедная maman.

      Мальчик с опаской вошел в танцевальный зал, где устраивали балы и в Рождество ставили ёлку; тогда здесь было весело и уютно. В остальное время зал оставался пустым и холодным. Вечерами няня зажигала подсвечники у дверей, но огромное пространство, с неясными в полутьме очертаниями зеркал и колонн,  казалось бесконечным. 

      Оглядываясь по сторонам, мальчик двигался по световой дорожке, которая становилась всё меньше и меньше. Звуки шагов вдруг зазвенели в подвесках венецианских люстр особенно громко, а потом просыпались на пол стеклянным стуком. Или это цокающие коготки промчались гурьбой от чего-то или кого-то вдоль стен? Светловолосая щуплая фигурка в бархатном костюме и башмаках с розовыми бантиками замерла во множестве зеркальных отражений.

      Уже со всех ног мальчик кинулся вон из зала, взлетел по широким ступеням лестницы на второй этаж и только у детской комнаты перевёл дух. "И чего боялся?" - подумал он, отворяя тяжелую дверь.

      В память о давних годах, проведённых в Царскосельском лицее, папà прозвал продолговатую комнату кельей.5 На конторке, у окна в одну створку, лежали бронзовый подсвечник со щипцами и чернильница. Напротив железной кровати и вольтеровского кресла стояли у стены комод и умывальный стол с мраморной чашей. На комоде хранились коробки с оловянными солдатиками, подзорная труба, щепка от мачты турецкого корабля, волшебный фонарь и гипсовая голова гречанки - мальчик называл её Таинственной Незнакомкой. Весной и летом он надевал на неё венки из цветов, а осенью и зимой украшал золотом кленовых листьев и гроздьями калины. 

      -- Мой папà умер, -- сообщил мальчик Таинственной Незнакомке. 

      Она не отвечала, лишь молча смотрела. У неё была та же пугающая особенность, что и у портретов - сопровождать его взглядом, в какой бы части комнаты он ни находился. Мальчик положил коробку с солдатиками на комод и решил, что весть о папà для Таинственной Незнакомки тоже не новость. Быть может, ей всё рассказали крошечные коготки.

      

      После чая, когда няня ушла к себе, мальчик спустился в холодные сени при людской. Сквозь высокое оконце струился лунный свет - блёклый и стылый. Пахло сырой овчиной и дровами. В щели под дверями серебрилась от сквозняка снеговая взвесь. 

      Мальчик зажег у входа висящий на крюке керосиновый фонарь и в углу среди инструментов поискал лопату. Временами слышалось тихое шуршание: неутомимые крошечные коготки никогда не спали. 

      Лопата отыскалась у самой стены: за грудой грабель и мётел блестела металлическая лопасть. Вытащив её за черенок, он вышел во двор, где скучные луна и звезды тлели в морозной дымке. В парк вела цепочка снежных следов, оставленных мальчиком днём; она терялась в чёрно-белом мире теней, снега и костлявых деревьев.

       Вскинув лопату на плечо, как кутузовский солдат пехотное ружьё, мальчик отправился по старым следам. Снег под ногами  вдруг громко захрустел, словно кто-то стал красться за спиной. Он остановился, медленно в тишине оглянулся. Почудилось! А как было бы хорошо увидеть там няню! Но она не выходила на улицу целую вечность.

      У парадного входа, похожего на пасть доисторического чудища, светился тусклым глазом уличный фонарь. На мгновение мелькнули за окнами расплывчатые молочные фигуры. Будто родственники сошли с портретов, чтобы присмотреть за ним. Послышались призрачные голоса:

      -- Il est très gentil et naïf...6 

      -- Mais pardon, il est un petit peu toqué...7 

      -- Laissez-moi!8 -- крикнул мальчик. --  Вы давно умерли!

      -- Délicieux!9 -- донеслось в ответ, и голоса развеялись, как будто и не существовало их.

      В парке изредка падал с ветвей залежалый снег да лениво свистел ветер, гоня лёгкую позёмку. Раньше здесь можно было увидеть красногрудых снегирей и синиц в жёлтых фартуках. Но птицы куда-то исчезли, теперь никто не выводил на снегу суетливых узоров из следов. 

      У высокой, выше его роста, горки с линиями потешных редутов мальчик опустился на колени  и долго слушал шум парка; в какой-то момент до него донесся голос отца со словами о прекрасной смерти. Внезапно снег у одного редута просел, взметнулось крохотное облачко снежной пыли, в лунном свете блеснули черным бусинки чьих-то глаз. 

      "Крохотные коготки", -- решил мальчик. Не дыша, потянулся к ним  -  и ничего не увидел. Неужели померещилось?! Но нет! У ямки с идеально ровными краями, будто проделанной игрушечным пушечным ядром, виднелись отпечатки миниатюрных ладошек. 

      -- ...Ови пушонка... --  прозвучал дуновением ветра голос отца.

      Мальчик быстро поднялся и принялся лопатой выбрасывать с горки снег, без сожалений руша линии  укреплений. Пару раз мелькнули бусинки-глаза, или ему просто показалось.  И что это за "ови пушонка"?  

      Когда горка уменьшилась на четверть, лопата чиркнула о камень.  Мальчик  очистил его от снега, и камень превратился в крылья и голову человека. А когда снежная горка полностью исчезла от его усердий, он разглядел в человеке скорбного ангела.  Но мальчик точно знал, что никакого ангела здесь не было; только в центре парка, в  скованном льдом пруду, стояло на хвосте каменное изваяние русалки.

      Он обмёл варежкой снег возле "несуществующего"  ангела  и, припав к земле,  прислушался. И вдруг увидел вмёрзшего в наледь оловянного солдатика - почти незаметного, если бы не разноцветный кивер и  красные с золотом эполеты.

      Лопатой он освободил солдатика из ледяного плена и заметил ещё одного.  Вскоре  мальчик собрал целую игрушечную армию и, заодно, выкопал постамент, на котором стоял ангел. Солдатики оказались точно такими же, какими он разыгрывал бородинскую баталию, только  его армия лежала в коробке, в детской комнате, рядом с Таинственной Незнакомкой. 

      У постамента земля оказалась сухой и мягкой. Мальчик вырыл целую пещерку и присел немного передохнуть, как внезапно провалился в могилу с развалившейся домовиной, наполненной тряпками и костями. Он увидел их, когда открыл глаза. Сверху струился дневной свет  и смотрел скорбный ангел. Мальчик понял, что после падения долго пролежал без чувств.

       Открытую могилу за ночь обсыпало инеем, и отпечатки крошечных ладошек пересекали её вдоль и поперёк. Мальчик приподнялся и с отвращением обнаружил, что держит в кулаке мёртвого зверька;  длинные, измазанные в крови резцы прокололи большой палец. 

      -- Sacré nom!10 -- вскрикнул он, откидывая маленькую тварь в сторону; та отлетела к домовине, упав среди костей в истлевшей одежде.

      "Папà", -- вспомнил мальчик и попытался оплакать мёртвого, как это принято среди больших, но горевать над останками не хотелось: они выглядели такими древними, словно отец умер тысячу лет назад.

      Мальчик вылез из могилы. За постаментом виднелся склон, переходящий в  неглубокий овраг. У ног скорбного ангела стояли оловянные солдатики.  При свете дня заиндевевшие мундиры и кивера смотрелись по парадному нарядно, а скорбный ангел, напротив, выглядел старым, изъеденным временем изваянием: некогда белоснежный камень оброс мхами и покрылся порами. 

      "Няня меня обыскалась, верно, -- подумал мальчик. В груди возникло теснение от любви и жалости к старому другу. -- Если она в расстроенных чувствах, я буду молить о прощении на коленях и целовать ей руки", -- решил он, испытывая горькую вину.

      Оставив солдатиков, лопату и разрытую могилу со скорбным ангелом, мальчик стремглав  бросился домой. Прошлые следы ночью полностью замело, но мороз так прихватил снежное покрывало, что мальчик летел как на крыльях, совсем не проваливаясь в снег.

      Он бежал, а парк всё не кончался, и место, где были знакомы каждые дерево и тропинка, неузнаваемо переменилось. Липовая аллея погрузнела и заросла кустами: чёрные прутья растрёпано смотрели в хмурое небо. Часть лип сменилась высокими разлапистыми елями с жёлтыми подолами из увядших иголок. А на месте юного дубка, посаженного папà в день рождения мальчика, росло обрюзгшее дерево, скрюченное и кривое: его ветви походили на натруженные руки старых крестьян.  

      Но вот, наконец, мальчик выбежал на открытую местность, где снежная целина уходила к далёкой полоске синего леса; и только что возникшее облегчение сменилось  потрясением. От дома остались лишь толстые полуразрушенные стены, поросшие кустарником и деревцами.   

      "Видно, я умер, а теперь проснулся перед Страшным Судом", -- подумал мальчик и заплакал от жалости к себе и к тем, кого он оставил. Утирая слёзы, он увидел, как его руки, а затем и всё тело растаяли дымкой, и это было так знакомо, будто происходило много раз.

      Он вернулся к могиле, где почувствовал незримое присутствие отца. 

      -- Я мертвый? И няня мертвая? -- спросил мальчик, и голос папà  ответил протяжным эхом: "Да, сын, вы умерли... давно, сорок лет назад, а теперь -  вот и я..."

        В открытой могиле копошились бежевые зверьки с лапками, похожими на  человеческие ладошки.  

      -- Слепушонки, крохотные коготки, --  тихо прозвучал голос отца. -- Они всегда были с тобой. 

       "Ови пушонка - лови слепушонка", --  разгадал ночные слова мальчик и грустно  сказал: -- Вот почему я вас не видел: вы живые, а я мертвый. 

      Никто не ответил, а, быть может, и отца не было: и рисовался он одной только фантазией.

       Мальчик взглянул на солдатиков, и те исчезли - осели горсткой хрупкого инея. Его сознание спустилось в могилу, где в развалившейся домовине, с оловянными солдатиками на груди покоился умерший он. Бархатный костюм за сорок лет истлел, в погребальной постели среди костей сохранились только серебряные пуговицы да пряжки от башмаков с бантиками. На маленькой руке лежал зверёк, придавленный доской от домовины.

      Рядом, завёрнутое в толстое сукно, покоилось  худое тело отца. Обтянутое пергаментной кожей старческое лицо - острые скулы, длинный нос  и тёмные  впадины глазниц.

      -- Видишь, как получилось? Даже домовину не сколотили, в попону завернули. 

      Мальчик коснулся отца и увидел, как наяву столкнулись лоб в лоб две конницы враждующих армий. Золотые погоны и гвардейские штандарты смешались с краснозвёздными шлемами и алыми стягами. Шашки рубили в кровь, пики сбивали всадников с лошадей, клубилась пыль, в кровавой битве умирали люди. Умер и отец. 

      -- Славно мы их посекли!  --  сказал старик. -- Voilà une belle mort! 1

      

      Мальчик посмотрел на серое небо и вспомнил давнюю свою смерть, как когда-то давно с потолка рухнула люстра; сверкающие осколки разлетелись в стороны, разнося огонь. Занялись тяжёлые шторы, жаркие языки пламени  поползли по полу. А мальчик сидел в дыму с мокрым полотенцем на лице, и няня, крепко прижимая барчука к груди, читала молитву...  

      

      Когда прошла целая вечность и земля, осыпаясь, укрыла собой домовину и тело старика, мальчик открыл глаза. 

     Прежний мир вернулся, как будто и не было пожара. Вечер клонился к ночи. На небе зажглись первые звёзды, и бородинская баталия была в самом разгаре. Артиллеристы Раевского отражали атаку конницы генерала Коленкура. Линии редутов дымились и алели огнём, наполняя грудь мальчика волнующими запахами давно минувших боёв. 

      -- Ну, ладно! Всё, господин хороший! Милая няня будет вами недовольна! -- успокаивал свой разыгравшийся воинский пыл маленький полководец. -- Пора и честь знать, домой собираться!

      Пучки соломы уже догорали, и мальчик стал поспешно собирать в коробку солдатиков.  

      -- Ох, братцы, и попадёт же нам! -- сказал он игрушечной армии и пустился вприпрыжку по заснеженной аллее. 

      Большой дом манил его к себе уютом освещённых окон.  

      

      

      

      Примечания

      1 Voilà une belle mort -- Вот прекрасная смерть. (фр.)

      2 Un, deux, trois, un, deux, trois -- Раз, два, три, раз, два, три. (фр.)

      3 Je vous demande un peu! Un garçon, qui promet! -- Скажите на милость! Мальчик, подающий надежды! (фр.)

      4 Ah, mon cher -- Ax, мой дорогой. (фр.)

      5 Комнаты воспитанников Царскосельского лицея отличались скромной обстановкой, отчего некоторые воспитанники называли их кельями.

       6 Il est très gentil et naïf -- Он очень мил и простодушен  (фр.)

       7 Mais pardon, il est un petit peu toqué  --  Но, простите, немного с причудами. (фр.)

       8 Laissez-moi -- оставьте меня. (фр.)

       9 Délicieux! -- Прелестно! (фр.)

      10 Sacré nom -- чёрт возьми. (фр.)

          

    



		
		
		
    11
    Ink V. Третий лишний   19k   Оценка:6.69*4    "Рассказ"  Мистика 

    

    
 
 


    

    

    

    

    

    Ink Visitor
    Третий лишний
    

      

      Электричка едва отъехала от станции, когда человек напротив захрипел, рыча и захлебываясь, выгнулся твердым знаком, вцепился в сиденье так, что затрещал кожзам.

      - Закрой.... Подними... ворот... - слова вылетали из перекошенного рта с брызгами пены, пассажиры ломанулись в конец вагона, в тамбур, и только Лика жертвой Медузы Горгоны застыла на месте. Этот парень смотрел на нее, уже несколько минут, как смотрел, она даже думала пересесть, но отчего-то постеснялась, а сейчас в его расширившихся зрачках горело ее лицо, ее горло, пульсирующие, тонкие серо-синие прожилки, слишком тонкие, готовые разорваться, наполнить кровью бледно-розовое сырое мясо. "Молнию" заело, Лика дергала и дергала застежку, пока пулер с кусочком ткани не ударил в подбородок. Парень рывком отвернулся к окну, подался вперед, сполз на колени. Руки со сведенными судорогой пальцами били по воздуху, выцарапывая кислород.

      Лика была нормальным человеком ровно настолько, чтобы нормальным человеком себя не считать. Она чувствовала, понимала - со всей ясностью, на которую только был способен спинной мозг - ровно две вещи. Первая - сосед смертельно опасен. Вторая - за его припадком кроется нечто иное, нежели обычный психоз. Об остальном - почему Виктор обратил внимание именно на нее, почему она не почувствовала опасность заблаговременно - Лика задумалась несколько позже. А тогда... 

      Уйти, убежать, показав беззащитную спину - оказалось страшнее, чем остаться. Так они и познакомились.

      

      Парень постепенно приходил в себя. Он больше не хрипел - тяжело дышал, уставившись в пол. Медленно, тщательно утер рот, попытался подняться, но потерял равновесие и повалился головой на сиденье, почти на колени Лике. Она отпрянула, вскочив на ноги, и все бы еще могло пойти по другому - если б не навязчивый фальцетик "уважаемого пассажира" из тамбура, требовавший немедленно подать ему милицию. Парень, судя по потрепанной косухе и солдатским ботинкам, был "своим", а "своих" на съедение ментам не оставляют. Даже сумасшедших. Тем более сумасшедших. Кроме того, Лика очень, очень не любила всяческих бдительных тамбурных храбрецов.

      - Если ты передумал обращаться в монстра, самое время свалить, - голос не подвел, прозвучал уверенно и спокойно. - Пока отважные граждане не сдали тебя куда положено.

      Никакой реакции.

      - Доброе утро. Самое...

      И в этот момент подошел наряд. "Эпиприступ. Помощь не нужна, сами доедем", - проникновенно соврала Лика на вопрос, что случилось. - "Ну, эпилепсия у человека. Э-пи-леп-си-я. Никогда не слышали о таком заболевании?" Курносый лейтенант при слове "заболевание" шарахнулся так красноречиво, что стало ясно - нет, не слышали, и слушать не собираются. Наряд ушел, поезд, простояв с минуту, покатил дальше, огни станции остались позади, а проблема - в полубессознательном состоянии - осталась. И теперь убегать от нее было... Нет, не глупо, как раз таки вполне разумно, но чересчур непоследовательно. 

      Лика поискала в рюкзаке минералку. Воды не оказалось, но в боковом отделении нашлась непочатая бутылка пива - "прощальный привет на дорожку", как выразился хозяин дачи, где Лика провела выходные. Пару раз щелкнув ногтями по стеклу, она выставила бутылку на сиденье. Не ошиблась - на звук парень все-таки среагировал, слегка повернув голову и взглянув сперва на пиво, а затем и на Лику с такой гремучей смесью вожделения, злости и беспомощности, что она едва не рассмеялась. 

      - Крышка отвинчивается.

      Он выпрямился, осторожно взял бутылку, стараясь не дотрагиваться там, где пальцы Лики касались стекла. С усилием открыл, сделал несколько больших глотков. Закашлялся - пиво потекло по подбородку, закапало на пол вагона.

      - Спасибо. Прости, если напугал, - он взглянул на Лику снизу вверх.

      - Ну ты даешь! "Если"! Как ты сказал, "если", значит!? - Лика все-таки расхохоталась, трескучим, неудержимым смехом человека, сбросившего огромное напряжение. - Ты себя в зеркале видел хоть раз?!

      Он нерешительно, виновато улыбнулся. Ухватившись свободной рукой за край окна, кое-как забрался на сиденье. 

      - Как ты догадалась про "обращаться"?

      - Есть у меня пара приятелей, которые считают себя роднёй зверям. Особенно сходство заметно спьяну, - Лика усмехнулась. - Мне вообще везет на знакомых со странностями, или это им на меня везет? Иногда они вытворяют нечто подобное, называют это "психосоматической трансформацией". Но у тебя вышло, как бы сказать... натуральнее. 

      - Я и не притворялся, - обиженно буркнул он. - И не пил. Зато не спал больше суток.

      - Они, насколько знаю, тоже не притворялись.

      - Может, и так, - он отвернулся к окну, и было в этом движении, в размытом отражении его лица - обычного, человеческого, в меру грубого и некрасивого - что-то знакомое, что-то такое, что заставило Лику засунуть рюкзак обратно под сиденье и сесть напротив. Ехать до Москвы оставалось еще двадцать минут. 

      

      Его звали Виктор. Он работал в какой-то государственной конторе после института, вечерами подрабатывал репетитором. В общем, был обычным человеком. Почти. 

      - А твои...ээ... особенности не мешают тебе общаться с учениками?

      - Обычно я хорошо их контролирую. 

      - Кого - учеников или особенности?

      - И то, и другое, - совершенно серьезно ответил он. - Так что общаться - нет, не мешают. А жить... - Виктор замолчал, оборвав фразу на полуслове, но Лика и так понимала, что он имеет ввиду. И когда через час, стоя у фонтана на площади Европы, он все-таки спросил, почему она до сих пор не сбежала куда подальше - она ответила, как могла, честно.

      - Знаешь, раньше я была уверена, что где-то там, - она ткнула пальцам в неприветливое московское небо, - у меня остался дом и все остальное. Люди, чьи голоса мерещатся на грани сна и яви. Историческая, так сказать, Родина. Вспомнила я ее или придумала - но всегда хорошо представляла себе это место. И надеялась туда вернуться. Пока в один дождливый день не набрела на странную тропинку... Казалось, еще шаг, два - и я смогу уйти. Со всеми потрохами, по-настоящему. Понимаешь?

      Виктор кивнул. Он и в самом деле понимал.

      - С реки доносились обрывки музыки, на берегу друзья наверняка гадали, где я застряла, а я стояла и смотрела на потемневшую, совсем как там, листву, дышала, как в первый раз, приторным, мокрым воздухом. Стояла и смотрела. А потом развернулась и пошла обратно к реке. С тех пор я мало чего боюсь. 

      - И ты никогда об этом не жалела?

      Если бы он спросил, почему - она бы сказала, что лучше быть третьим лишним, чем вечным беглецом. Что некогда возникшие черные прорехи - в голове, в сердце? - нельзя заполнить, вырвав кусок из себя же. Что холодный, рассудочный страх сделать тот самый шаг и остаться на месте - сильнее ужаса смерти, и все же сущая мелочь на фоне этих прорех... Но он не спросил. Фонтан шумел, плевался брызгами, мерцал синим, зеленым, желтым, струи воды вздымались и обрушивались вниз, восставали снова, причудливые "рога" скульптуры блестели золотом и серебром, угрожающе целились в облака.

      - Нет.

      

    

    
***

    

    

      Виктор был не из тех, кто врывается в чужую судьбу, как ветер в распахнутое окно. Он шел по жизни на мягких звериных лапах, порой незаметный даже тогда, когда сам бы этого не хотел. А Лика редко открывала окна. Редко, но открывала. Они не были близки и не были ближайшими друзьями, но просто друзьями - были. Во всяком случае, оба они думали именно так. Встречались ни часто, ни редко, иногда в компаниях, иногда вдвоем. Бродили по городу - обычно осенью, когда частили дожди, напоминая Лике "историческую родину", а люди закрывали глотки и локтевые вены шарфами и куртками. Несколько раз ездили в дальние походы. Виктор любил лес, не мог не любить, хотя холодная, нездешне-тоскливая искра в глазах там становилась только ярче. Он мог часами смотреть на костер, но был совершенно равнодушен к медведицам, козерогу, овну и прочим небесным тварям. И в лесу, и в городе Виктор постоянно, непрерывно курил - все, что угодно: сигареты, сигары, трубку...

      - Почему? - еще в начале знакомства спросила Лика. - Ты же оборотень, а дым...

      - Выворотень, - мрачно перебил он. - Дым мешает чувствовать запахи - это ты верно подметила. 

      

      У Виктора не было того, что остальные "выворотни" называли тотемом. Все, что он знал о себе-другом - размытый образ квадратной черной морды, случайно отраженный заледенелой лужей в одном из долгих, муторных, повторяющихся снов. Они настигали его время от времени, неизменно почти не оставляя после себя воспоминаний, но отдаваясь по утру звоном в ушах, усталостью и чувством глубокого, щемящего опустошения. В такие периоды Виктор почти каждый день напивался на ночь, в лежку, в дрова - позволить себе спать меньше и реже, рискуя потерять контроль, он не мог. Часто звонил Лике - но не рассказывать, а слушать. Все равно, о чём. 

      -  Иногда ты мне напоминаешь одного человека. Ну, оттуда. 

      - Чем же?

      - Например, талантом угадывать время. - Лика, плечом прижав телефон к уху, размешивала сахар в чае. За окном лил дождь. - Позвони ты чуть раньше - не смогла бы разговаривать, только-только отправила верстку заказчику. 

      - Случайно вышло.

      - Не первый раз уже, - Лика усмехнулась. - Еще привычкой спорить по мелочам. Сидеть на подлокотниках. И, - она бросила взгляд на холодильник, - традицией забывать у меня трубку. Напомни в пятницу, захвачу с собой на концерт. Не забыл о нем, надеюсь?

      - Не забыл, - было слышно, как с другой стороны провода Виктор тяжело вздохнул. Звякнул стакан. - Странно, что ты не упомянула пьянство.

      - Ну, это само собой разумеется.

      

      Он никогда не встревал в дружеские потасовки, не участвовал в  спаррингах, не помогал разнимать дерущихся знакомых. По дороге с концерта Лика узнала, почему. Докопавшейся пацанве не повезло, зато им с Виктором повезло вдвойне - в том, что не было свидетелей, а пацанва оказалась достаточно живучей и достаточно напуганной для того, чтобы на память о стычке у Виктора остался только неглубокий шрам от "розочки", но не уголовное дело.

      - Один-один, - сказал он, обрабатывая разбитые руки.

      - При знакомстве чуть не убил, сегодня спас? - Лика покосилась в его сторону. - Честно говоря, предпочла бы, чтоб счет больше не менялся.

      

      Жизнь текла переслащенным киселем в берегах молочной пенки, Виктор пил все чаще, искра в глазах разрасталась, темнела, и Лика почти не удивилась, когда во время одного из таких звонков он попросил показать ту самую тропинку. 

      - Метро Филевский парк... Хотя нет, лучше Пионерская. Завтра, в семь вечера, в центре зала, - она не его стала отговаривать. И откладывать на "когда-нибудь потом" тоже не стала. - Успеешь?

      

      Они медленно шли по парку в сгущавшихся сумерках. Весна шуршала прошлогодней листвой, щекотала ноздри запахом первой зелени, смешанным с горьким ароматом табака. Было тепло. Лика в задумчивости начала стягивать шарф, но тут же опомнилась. Виктор улыбнулся, как всегда, мягко и чуть виновато. Разговаривать не хотелось. 

      На свинцовую гладь реки шумно опустились несколько уток. Лика решила - это хороший знак.

      - Дальше наверх, - она показала на дорожку, карабкающуюся на крутой берег. - Как поднимешься - свернешь налево. И, если повезет, найдешь то, что ищешь. 

      - Спасибо. Не хочешь со мной?

      Лика молча покачала головой. Виктор улыбнулся, на этот раз, чуть иначе. Спокойней и тверже. Махнул на прощанье рукой и, не оборачиваясь, полез по склону.

      Лика постояла еще с минуту, глядя на плещущихся уток. Тогда, почти семь лет назад, одна из них - или из десятков тысяч таких же серо-коричневых неприметных птиц - ловко утащила у их компании открытую пачку сухариков... И смех, и грех. Лика пошарила по карманам, не нашла ничего съестного и пошла к метро.

      

      На следующий день Виктор не появился ни дома, на съемной квартире, ни на работе. Мобильник молчал - может быть, упокоившись на дне Москва-реки, а может, и где-то еще... Не появился Виктор и через неделю. Нельзя сказать, чтобы Лика не искала его - искала, даже несколько раз ездила на опознания. Регулярно звонила на городской телефон, пока там не отозвался незнакомый голос. Кончилась аренда, в квартире появились другие жильцы, и звонить Лика перестала.

      

    

    
***

    

    

      Он вернулся через два года. Весна запаздывала, валил крупный, сырой снег, искрился у фонарей, залеплял глаза. Лика не заметила человека, стоявшего у подъезда, прошла мимо, и только когда он окликнул ее - вздрогнула, обернулась, едва не поскользнувшись на льду, выронила сигарету. Вскоре после его исчезновения она сама начала курить. 

      - Ты?!

      - Как видишь, - Виктор тряхнул головой, провел рукой по волосам, сбрасывая приставшие снежинки. Внешне он почти не изменился, только на висках серебрились полоски ранней седины. - Прости, что без звонка.

      - Да ничего... Проходи... 

      Растерянность и радость смешались в набранный с третьей попытки подъездный код, в суматошные поиски ключей, во включенный без воды чайник. Виктор сидел на подлокотнике кресла и неторопливо забивал трубку. Кошка посмотрела с подозрением, принюхалась, но, все же, запрыгнула к нему на колени. Животные всегда его обожали.

      - Уютно все-таки тут у тебя, - Виктор чиркнул спичкой, прикуривая. - И все по-старому.

      - Знаю, - Лика поставила перед ним кружку с кофе. - Рассказывай.

      - Сначала ты. 

      Лика рассказывала. Как сменила - шило на мыло -  работу, как ездила в командировку в Рим, как искали летом сбежавшую кошку... Виктор слушал, вставляя редкие короткие фразы. Длинные пальцы ласково обнимали коричневое дерево, поглаживали лакированный бок трубки, густой дым пах ванилью и апельсинами, клубился под потолком, минутами вытекал в приоткрытую форточку.

      - Ну все, сударь, ваш ход, - Лика демонстративно подтолкнула пепельницу сторону Виктора, хлопнула ладонью по воображаемым шахматным часам. - Где ты пропадал?

      - Там по-прежнему семь дней из десяти идет дождь, - Виктор улыбнулся уголками губ. 

      - А если серьезно?

      - И по-прежнему живут люди. Думаю, я даже встретил того, кто похож на меня. Он просил передать - ты права, что осталась здесь. И что время не меряют по компасу. 

      - Ты хороший сказочник, Вить. Но маленькая поправка - компасов там не существует. 

      - Может, изобрели? - Виктор смешно развел руками. Потревоженная кошка, недовольно зашипев, спрыгнула на пол. 

      - Может. А, может, кое-кто решил помочь мне окончательно поверить в чудеса, ну, чтоб жизнь медом не казалась. И кто бы это мог быть? - Лика улыбнулась. Виктор рассмеялся в ответ, и она поймала себя на мысли, что едва ли не впервые слышит его смех: тихий, прерывистый, как шорох шагов в темноте. -  Не хочешь - не рассказывай. Но искренне надеюсь, что ты исчезал не только для того, чтобы заморочить мне голову. 

      - Нет, конечно, - Виктор взглянул на настенные часы, сверился с наручными, помрачнел. - Отстают. Поменяй батарейку. 

      - Торопишься?

      Он кивнул. Лика достала мобильник.

      - Эх ты, выворотень... Ну, диктуй.

      - Что?

      - Пин-код от кредитки. И заодно номер телефона, по которому  с тобой теперь можно связаться. В чем дело? - Лика заметила легкое замешательство на его лице.

      - Записывай... - Виктор продиктовал номер.

      - Четыреста девяносто восемь?

      - Реутов. Там у меня троюродный брат. Звони, когда захочешь. 

      - Договорились. 

      Прощаясь, он смерил ее долгим взглядом, порывисто обнял, уже ступив на порог.

      - Береги себя. До встречи. 

      - Ты тоже.

      Дверь захлопнулась с неприятным скрежетом. Наверное, стоило не только поменять батарейки в часах, но и смазать замок.

      

      Лика отложила книжку. Буквы складывались в слова, слова в предложения, заполняли страницы, но смысл терялся где-то между строк. Непонятное, смутное беспокойство, появившееся с момента прощания, а, может, и раньше, нарастало. Сколько времени прошло? Часы на кухне остановились. Секундная стрелка, как намагниченная, дрожала около семерки. На экране мобильного высветились два ноля и две единицы. Уже должен был доехать... Лика набрала номер. 

      - Говорите, вас слушают, - сиплый мужской голос слегка картавил. 

      - Доброй ночи, извините за поздний звонок. Позовите, пожалуйста, Виктора. Алло? Позовите пожалуйста...

      - Действительно, поздний. Похороны утром были.

      - Что?! Дронов, Виктор Александрович. Вы хотите сказать, он... 

      - Да. Не звоните сюда больше, - голос собеседника дрогнул, а затем прервался очередью коротких гудков.

      Плохо осознавая, что она делает, Лика оделась, вышла на улицу. С неба сыпались кудрявые белые хлопья, беспристрастно скрывая следы - человеческие, звериные, любые. Сон? Нет. Галлюцинации? Это уже больше похоже на правду. Лика вернулась в квартиру. 

      

      Стрелка, неспособная перепрыгнуть тонкую черту циферблата, подергивалась, указывая на холодильник. "Если подумать, тоже своего рода север", - Лика включила чайник. На периферии зрения что-то тускло блеснуло. Сто ватт на лакированном вереске, черный пепел на белом металле... В глазах потемнело, кухня рассыпалась на тысячи осколков, и стоило большого труда собрать ее воедино. 

      Лика бережно взяла трубку в руки, примяла пальцем смешанные с пеплом остатки табачной крошки. Он любил повторять, что пламя ярче звезд. Так зачем он приходил? Почему вместе с трубкой никогда не забывал спички?

      

    

    
(с) Ink Visitor aka Инструктор Кэт, сентябрь 2013

    

    


    

    

    

    


    
		
		
		
    12
        0k   

    

    
		
		
		
    13
    Петрова З.  Снежаны   30k    "Рассказ"  Хоррор 

    
 
    Снежаны

    

     

     Падал снег, мягко, бесшумно. Стояла ласковая морозная тишина, и звуки города терялись в плотной вате снежного ливня.  Соседний дом размыло в неяркое, неравномерно светящееся пятно.

     Климат менялся. Говорили, Гольфстрим остывает. Говорили,- тают ледники из-за глобального потепления, и Гольфстрим тонет под толщей талой воды, меняет направление, уходит от Европы в сторону Канады. А ещё говорили, что подобные слухи  распространяют экологи, им выгодно зарабатывать на мифе о глобальном потеплении и грядущем катаклизме. Много что ещё говорили.

     Но из года в год осень начиналась раньше, а весна приходила позже. Город медленно проваливался  и всё никак не мог провалиться окончательно, в страну заснеженных пустынь,  синих вьюг и ледяных снов.

     Самые страшные потери те, которых мы не замечаем. Люди призрачными тенями растворялись  в упавшей на город вечной зиме, и не чувствовали этого. 

    Аня смотрела сквозь заиндевевшее стекло на улицу, и спину ёжило  нервозным потом. 

     Сегодня  рядом с домом она увидела первую  снежану. Далеко, та не успела среагировать на живое.  Но где одна, туда скоро подтянутся и другие.  Не получилось убежать. Не вышло отсидеться. Жди теперь на своей улице незваных гостий. Ничего, немного осталось. Скоро дождёшься.

     Когда же это всё началось?

     Это.

     Всё.

     Сейчас уже толком не вспомнишь...

    

    ***

     

     В детстве волшебство живёт вокруг и рядом, внутри и снаружи, везде. Мир многомерен и удивителен; маленькая Анечка не была исключением. Они жили в центре города, в Адмиралтейском районе, часто гуляли в Юсуповском парке. Совершенно особенное место, особенно зимой!  

     Анечка верила, что во дворце живёт Снежная королева, а парк - её владения. У Королевы было много-много маленьких дочек, волшебных снежных феечек, прозрачных и невесомых, как метель. Они собирались под фонарями и танцевали  в оранжевом свете; приглядись, обязательно увидишь весёлый хоровод. Анечка хлопала в ладоши и пыталась танцевать вместе с ними, но у нее, понятно, получалось не очень, всё же она была обыкновенная девочка, земная. Но феечки не обижались. Гладили холодными ладошками разгоряченные после бега щёчки, целовали в лоб и улетали, смеясь. Прислушайся, и услышишь тонкий морозный перезвон, будто на ладонь высыпали горсть маленьких колокольчиков: это смеются метельные девочки,  вальсируя в холодном тёмном небе долгой зимы...

     Мама целовала в нос холодными губами и смеялась:

     - Фантазёрочка моя!

     Папа высказывался сурово, мол, девчачьи глупости, но глаза у него смеялись тоже. 

     А потом в волшебный мир ворвалась Снежана. Дочка новых соседей. Дёрнуло Анечку за язык рассказать ей... Всем  ведь рассказывала - с одобрения мамы, все улыбались, звучало малопонятное, но сладкое слово 'талант',  и волшебство стучалось во взрослые сердца: они говорили, что тоже видят... И это было правильно и хорошо.

     Снежана  первой отказалась понимать. Она была толще, выше, наглее и старше, а ещё была слепой - ничего не видела. Ни феечек, ни даже грязи у себя под ногами. Анечке было четыре, Снежане - шесть и следующей осенью она шла в первый класс, чем невероятно кичилась. 

     На волшебный мир вылилось столько непонимания, презрения и насмешек, что он не выдержал. Раскололся, впустил в себя зло. 

     И вот уже Снежная Королева боролась с Полуночной Ведьмой, которая каждую зиму подсылала убийц ко дворцу соперницы, злобных метельных колдуний, вымораживающих всё живое своим дыханием, снежан. Война родителям не очень-то понравилась. 'Доча, война - это боль, детские слёзы, горе'- говорила мама.- Не надо играть в войну, плохо в неё играть, ты же девочка!' Легко сказать - не надо играть. А что же делать, если игра не хотела оставаться игрой? И не была ею никогда.  Волшебный мир раскололся, и осколки ранили больно ...

     Соседи летом переехали куда-то, и в школу их дочь пошла совсем в другом районе города;  больше Анечка Снежану не встречала. И не хотелось.

     Но волшебный мир уже  в полной мере познал сладкий яд войн на поражение.

     Анечка плохо спала, ей снились кошмары, она боялась спать. Вплоть до того, что вечером у неё поднималась температура под сорок: организм, измотанный страхом, делал всё, лишь бы  избежать комнаты ночных пыток, ошибочно называемой детской. 

     Родители измучились, таская дочь по врачам, которые, понятно, ничего найти не могли. Ведь о волшебном мире Аня, наученная горьким опытом, молчала, а родители не догадывались спросить. 

     Потом как-то девочка услышала фразу, уже не вспомнить от кого:

     - Красота спасёт мир.

     Ещё позже фраза прозвучала в ином варианте:

     - Мир спасёт доброта.

     И что добро надо делать из зла, потому что его больше не из чего делать.

     Странные фразы из странного взрослого мира прошли кольцевыми волнами по Анечкиному самоощущению; она впервые всерьёз и надолго задумалась обо всём, что её окружало.

    И если нарисовать добрых  и красивых зимних феечек, а злобных уродливых снежан оставить за гранью снов, то, может  быть, во владениях Снежной Королевы наступит мир...

     Интерес к рисованию был замечен.

     Анечку стали водить в ИЗО-студию...

    

     

    ***

    

     Аня вытянула из-под себя онемевшую ногу. Студентке четвёртого курса, сидеть на подоконнике не по чину, но что поделаешь, если улицу так видно лучше? Широкий проспект казался пустынным: новогодние праздники, все спят после вчерашней пьянки и готовятся к пьянке завтрашней... Снежаны не появлялись. Пока не появлялись.

     Конечно, не были метельные твари снежанами из детских снов. Это что-то другое, какое-то древнее зло, разбуженное кем-то посильнее маленькой мечтательной девочки. Просто подсознание оборачивало их привычным обликом давнишнего испуга.

     Они - другие.

     Они давно жили в городе, вымораживая души неосторожных, угодивших к ним в лапы; такие, как они, не знают смерти. Раньше что-то сдерживало, не давало злу плодиться, а потом по какой-то причине оковы пали. 

     И в город пришла незваная Зима.

    

    ***

    

    Поздняя осень в Юсуповском саду тиха и хрустальна. Снега ещё нет, но пруд уже скован тонким ледком. Деревья сбросили ещё не все листья, и застывшая вода отражает полуголые кроны размытыми жёлтыми пятнами. Схваченная инеем трава хрустит под ногами. 
Фотоаппарат не возьмёт эту хрупкую красоту. Объектив запечатлеет лишь плоский снимок. И уж подавно не передаст ни горьковатого вкуса опавшей и примёрзшей к дорожкам листвы, ни звонкого хрупанья луж под ногами, ни звенящего посвиста ветра в ушах, ни тусклого золота холодного солнца, ни игривых щипков мороза, целующего в обе щёки...

    Льдинки летят из хмурого неба, тоненькие, сверкающие алмазики морозного света. Танцуют у фонарей. В волшебном сиянии электрического света танцуют у фонарей тоненькие снежные феечки. Приглядись и увидишь: пышные балетные пачки, летящие косы, ножки на пуантах, кружевные платочки...  

    В детстве Аня любила Юсуповский сад. Особенное место. Весь Старый Питер - особенный, но Юсуповский сад стал особенным именно для маленькой Ани. Бывают такие места, о которых  сразу, чётко и навсегда узнаёшь -  твоё. 

    Сад Аня нарисовала на одной из свободных тем по ИЗО. Домашнее задание такое было.  Рисовала  почти всю неделю, бежала после уроков в сад - смотреть натуру as is, как говорится; запустила другие предметы. Но оно того стоило. Стоило трояков по английскому и двойки за контрольную по математике!  Многие потом говорили, что пятикласснице Ане Прокловой невероятно точно удалось передать морозный дух зимы и очарование уснувшего на время холодов сада. 

     Контрольную Аня переписала потом. По английскому реабилитироваться было сложнее, процесс ещё шёл.
А рисунок хотели взять на школьную выставку, только Аня не дала. Отдашь, и ведь назад уже не получишь. Затеряется, пойдёт по рукам, пропадёт...

    Аня повесила 'Юсуповский Сад' у себя в комнате, напротив дивана. 

    Хорошо получилось.

    Получилось окно в волшебный мир, в мир снежных фей...

    ... Сложно сказать, когда Анечка поняла, что взрослые не видят то, что видит она. Не видят снежаночек, танцующих среди метели. И глупо радуются весеннему солнцу, не понимая, что тепло и свет безжалостны к тёмным детям  ледяной зимы.

    Феечек было жалко до слёз, но такова жизнь. На следующий год холод породит других. До следующей весны...

     Но на этой картине, в тепле квартиры, поселился волшебный инеистый холод. Метельным девочкам не надо было умирать, они могли жить на холсте вечно.

     Анечка улыбалась им каждый раз, когда взгляд на картину падал...

    

     Декабрьское утро в Петербурге начинается ровно в полдень по официальным часам. Учитывая обычную зимнюю облачность, ощутимо светлеть начинает примерно лишь к часу... Спасибо господину Президенту, отменившему перевод часов на зимнее время и навсегда заморозившему для страны время летнее. Президенту что, живёт не на севере и на работу его не городские трамваи возят. Может позволить себе просыпаться в десять.

     А вот  в школу к половине девятого успевать...

     Тонкий стеклянистый звон, -  ветер несёт  в окно поток колкого, высушенного крепким морозом снега. Снежинки бьются в стекло и опадают вниз белой рекой. Холодно. Впрочем, зимой всегда безумно холодно. Старый фонд, древние, еле греющие батареи, огромное окно в допотопной раме...

     Как же хочется спать!  Аня собирается в школу на рефлексах, не открывая глаз, ощупью. Благо знает комнату и коридор как свои пять пальцев, на ощупь, всю свою коротенькую жизнь здесь живёт. Рюкзак собран с вечера, остается одеться, сжевать что-нибудь, не ощущая вкуса, укутаться и уйти... 

     Если бы только Анечка раскрыла глаза как следует! Если бы проснулась правильно, по астрономическим часам, а не по президентским! Не в середине ночи, а после восхода солнца, в светлое утро...

     Она бы увидела первую бурую каплю, ползущую по стене. Приняла бы меры.

     Если бы да кабы.

     

     В тот день Аня задержалась дольше обычного. Куча послешкольных дел, как всегда. Проводить одну подругу, вторую... Все они жили по вектору Аниного маршрута домой, только ближе к школе. Потом взбрело в голову сделать крюк через любимый сад.

     Сад встретил снежной тишиной. Ветер улёгся, потеплело до минус семи, и снег падал отвесно, хлопьями. Удивительно мало посетителей, обычно здесь всегда много народу. Большинство, понятно, катается с горки. Аня, может, прокатилась бы тоже,- с восторженным визгом и бесшабашной удалью; она умела лихо кататься на ногах, не теряя равновесия, - но именно сегодня не лежала душа.

     Погода портилась. Неяркий день, белый и золотой, выцветал на глазах. Ощутимо теплело: пришёл циклон и вскоре хлынет на город оттепель с дождём, слякотью и грязью... Мороз, пусть даже слишком крепкий, не так страшен, как нулевая температура с ветром. Аня поспешила домой.

     Ещё во дворе, при виде зелёной машины 'Водоканала' кольнуло нехорошим предчувствием. Подъезд встретил сырым нездоровым теплом, мышиным запахом, полумраком.  Вверх по щербатой лестнице, вверх и направо...  а в коридорчике непривычно светло от того, что - волки в небе сдохли!- вкрутили новую лампочку. 

     Аня вставила ключ, потянула на себя дверь. Навстречу ей хлынула бурая склизкая жижа... 

     ... вверх по стояку лопнула труба... 

     ... прорвало отопление.

     Никого в квартирах не было. Горячие потоки текли, как хотели и куда хотели.

     Больше всего Анечке было жаль свою картину, 'Юсуповский сад'. До боли жаль. До судорог.

     Грязные потёки превратили волшебный мир в помойку. Высушить и закрасить... Не помогло. Сквозь слой краски проступали уродливые полосы. Они меняли всё! Меняли весь смысл картины, меняли улыбки снежных феечек на кривые оскалы, золотое зимнее солнце - на угрюмую полярную ночь. Чем больше правок вносилось, тем  хуже становился нарисованный мир. Ничего не помогало, совсем ничего.

    Пришла болезнь, из которой Аня выбиралась долго и трудно. Пока болела, испорченная картина перекочевала со стола за шкаф, сначала с глаз долой, а в перспективе и из квартиры вон. Но второй пункт в болезненной суете забыли исполнить...

     Потом, после выздоровления, Аня о картине не вспомнила. 

     Перестала рисовать. Совсем. Переключилась на точные науки. И после окончания школы пошла учиться туда, куда, по общему мнению, девушки поступить не могут  в принципе.

     В Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, на программу 'Техническая физика'.  

     К тому времени семья съехала из центра в новостройку  в Выборгском районе. Новый дом есть новый дом, что и говорить. Светлые стены, светлые окна. И сквозь те окна - не старые, в трещинах, стены дворового колодца, а громадный парк Сосновка, в котором так весело было кататься на велосипеде летом и ходить на лыжах зимой.

    Старая квартира в центре города теперь сдавалась в аренду. Посуточно и помесячно. Любому, кто вызывал симпатию и мог заплатить.  Неплохое подспорье при висящей на шее ипотеке...

    

    

    ***

    

     Петербург хорош в белые ночи. А зимой город спит тяжким ледяным сном; изредка плеснёт на тот сон неярким, негреющим солнцем,- выглянет на пару часов из мутного неба светлый диск и исчезнет в струях метели... 

     Выломанный, растрескавшийся на морозе лёд в каналах, бледная Нева, застывшие над набережными дворцы и мосты... Есть, есть своё  очарование и в этом сне, мрачная ледяная правда, секущая лицо стеклянным ветром мелких снежинок.

     Но когда солнца не видишь месяцами, а зима длится, согласно известной шутке, девять месяцев в году, уж поневоле будешь  считать дни и ждать, когда это всё закончится. Это. Всё.

     Первую снежану Аня увидела в начальную зиму своего счастливого студенчества. Точно уже не вспомнить, в какой именно день, если только можно назвать днём зимнее безвременье, разбавленное разноцветными взблесками витрин. Шла по Невскому, метель вихрилась  в свете фонарей и впереди плыла нечёткая полупрозрачная фигура ростом метра полтора, словно бы сотканная из струй позёмки и верхового снега. Полупрозрачная, но объёмная. Живая такая, реальная тёмная девочка. Обернулась через плечо, взглянула ледяными провалами глаз. Аня замерла, не донеся ногу до тротуара.  Метельная девочка раздвинула губы в редкозубой улыбке, развернулась хищным, нечеловечески гибким  движением и пошла, поплыла, полетела прямо на Аню, против ветра...

     Аня шарахнулась. Шарахнулась прямо на проезжую часть. Подвернула ногу, упала. К счастью, автобус только начал движение от остановки, и потому не переехал ротозейку. Не успел.  Воздух прошили 'тёплые' слова,  выплеснутые эмоциями водителя. И снежана исчезла. Рассыпалась ворохом сверкающих снежинок, истаяла в морозном воздухе, медленно так истаяла, нехотя. Последней исчезла тёмная щербатая улыбка.

     Аня поднялась и поспешила убраться. Конечно, убедила себя, что померещилось. Но отрезок Невского от Гостиного Двора до канала Грибоедова стал самым нелюбимым местом в городе. Аня избегала его...

     Потом, уже возле университета, на Большой Морской, к концу января,- да, января!- Ане встретилась целая банда. Под фонарём, в метельной круговерти. Они танцевали вокруг фонаря, изгибаясь в немыслимых для человека позах и  тьма вихрилась вокруг них живой голодной чернотой. 

     Аня влипла в стекло, жадно смотрела. Давно уже все разошлись на занятия, звали и Аню, дёргали за рукав. Она отмахивалась. Ну да, пропустит  пару. Но досмотреть было куда важнее.

     Лёгкий танец, ленты метели... Случайный прохожий в кольце хоровода. Снежаны тянулись следом, не размыкая кольца, и - танцевали, танцевали, танцевали. Человек уходил во тьму, растворяясь в призрачном сиянии. 

     Сердце частило. Аня знала, просто знала, внутренним чутьем, древним инстинктом, - знала и всё!- что попадаться в снежаний танец нельзя ни в коем случае. Но как пройти мимо и уцелеть, как? И она смотрела, стараясь понять, почему вымораживают одних, но оставляют в покое других. Раскланиваются перед ними и отступают с дороги. Почему?

     Не сразу, но Аня поняла: снежаны остерегались курильщиков! Чего они боялись, табака или тепла? Тепла, разумеется, как любые твари холода. Конечно же, тепла!

     Остаток дня Аня старательно училась курить.

     

    ***

    

     Снежаны осмелели, если не сказать, обнаглели. Они водили вокруг фонарей жутковатые хороводы и фонари светились сквозь метель тусклым желтоватым свечением; снежаны  выплясывали вокруг прохожих, и у тех со страшной необратимостью менялись лица.  Аня не понимала, почему больше никто не видит тёмных фей, не слышит их и не чувствует. 

     Аня следила, следила, следила за улицей. Снежан не было. Может быть, та, увиденная накануне, забрела сюда случайно? Может, померещилась, в конце-то концов! Парк Сосновка расположен далеко от центра, снежаниного рассадника. Удачно семья тогда переехала... 

     Родители тихо говорили на кухне. Дверь неплотно прикрыли, слышно было хорошо. Понадеялись, что Аня спит.  Она не спала. То есть, легла поначалу, потом не выдержала, вернулась к окну. Стала смотреть, не включая свет, на улицу. А родителям захотелось поговорить друг с другом за чашкой чаю...

     Говорили понемногу обо всём. Обсудили конфликт на Ближнем Востоке и вероятность Третьей Мировой.  Поругали погоду, вспоминая попутно, как с погодой обстояло раньше (намного лучше, чем теперь). Мама сказала о новорождённом внуке своей приятельницы, папа вспомнил, что его брат, Анин дядя Лёва, приглашал за город, в достроенную наконец-то сауну на своём участке...  Потом упало имя,- Аня. Вполголоса, вполушёпотом - никотиновая зависимость, принять меры, центр избавления от...  

     Да. Факт, что дочка курит,  возмущал папу с мамой до глубины души. И ругались, и говорили по душам, и выходили из себя,- было всё. Бросать Аня не собиралась: лишать себя защиты, сейчас прям, ищите дуру. Но объяснить, зачем и почему курит,  не могла.  Клинило, язык не поворачивался, лепетала что-то, что сердило близких до безумия. Ведь чувствовали, что им врут! Врать было нехорошо, стыдно, больно, но...

      Но стоит только заикнуться о снежанах, как мама с папой сразу же бросятся названивать в клинику имени великого русского доктора Петра Петровича Кащенко... От огромной заботы, само собой. Родители Аню на свой лад любили, тут ничего не скажешь. Любили, только вот понимали не всегда.

     Аня отлипла от окна, плюхнулась в кровать, укрылась одеялом. Взяла смартфон... 

    Кионофобия (хионофобия) - боязнь снега. Так это, если верить интернету, называлось.  Наверное, есть в мире такие бедолаги, которых сам вид снежного покрова повергает в кому. Но Аню-то повергало в ужас другое! То, что видела почему-то только она одна.

     Снежаны.

     Скоро они заполонят весь город.

     Аня чувствовала, знала, что так оно и будет, но что делать - не знала, это пугало её до икоты. 

     

    ***

    

     Январь, новогоднее похмелье. Тёмное небо, тёмные улицы, яркая иллюминация, оттеняющая мрак. Аня несла домой батон, карбонат, крабовые палочки, консервированные кукурузу и зелёный горошек,  майонез, две бутылки водки, шампанское. В холодильнике скучала половинка варёной курицы. Салат получится что надо; вечером придут родители, придут гости... посидим.

     Размечталась.

     Аня действительно замечталась и утратила бдительность. 
Порыв ледяного ветра ударил в лицо, едва не сбив с ног, содрал капюшон.  Бесшумно и грозно надвинулось ледяное  кукольное личико с раскосыми провалами глаз и щербатой улыбкой. Спина взлипла едким потом, бухнуло и заколотилось сердце, кожу стянуло. И где-то в самой глубине живой человеческий огонь начал задыхаться под гнётом обрушившегося на него ледяного холода.  

     Сигареты остались дома...

     ... зажигалка с одного щелчка не сработала, а со второго  сведённые судорогой пальцы выронили спасение и оно кануло в сугроб безвозвратно...

     ...  вскинула руки, защищая лицо, инстинктивно, смысла особого уже не было, ничего не было и, по всей видимости, уже  не будет...

     Пакет порвался. 

     Бутылки со звоном разбилась о невесть откуда взявшийся на расчищенном тротуаре камень. Пары спирта завились на морозе причудливым дымком.

     Снежану сдуло мгновенно. Унесло вбок и назад. Ветер переменился?

     Аня метнулась к своей парадной. Бежала, надсаживая лёгкие, из последних сил, и чувствовала, как гонится за нею непроглядная чернота, как скользят по морозным струям снежаны, протягивая свои метельные руки... и они уже почти схватили добычу, но толстая железная дверь безжалостно прищемила длинные паучьи пальцы.

      Снаружи взвыло, загрохотало. Аня привалилась спиной к еле тёплому радиатору, жестоко задыхаясь. Пережитое скручивалось в животе тугими кольцами тошноты. 

      

    ***

    

     Немного успокоилась дома. Вскипятила чайник, заварила кофе. Долго держала горячую чашечку в оледеневших ладонях, пальцы никак не могли отогреться. Здесь, в  привычном тепле, в уютном домашнем покое душа оттаивала медленной болью. Бормотал телевизор, оставленный включенным. Канал 'Звезда' ...  Папа любил смотреть, иногда с ним за компанию смотрела и Аня. Попадались очень интересные передачи, почему бы не посмотреть.

     Она вздрогнула. Папа любил. Почему об отце в прошедшем времени? Он ведь не... он ведь...

     Какая чушь лезет в голову!

     Принять горячий душ, сделать ещё кофе и - в постель, под тёплое одеяло...

     Аня прошла в комнату, включила свет. С громким 'чпок' потухла лампочка. 'Чпок' - погасла вторая. 

     И в тёмной отчётливой тишине послышался звук. Тонкий стеклянистый звук бьющегося в окно метельного крошева.

    Они - там. Снаружи. Ждут, когда ты выйдешь.  Чтобы выпить всё тепло из твоей души и обратить пустую оболочку в призрак, питательную среду для новенькой снежаны. Они - ждут.

     Аня дёрнула из кармана смартфон. Там, где появилась хотя бы одна снежана, непременно жди других. А мама с папой... они же... они...

     - Абонент временно недоступен. Тир-ли-ли. Абонент временно недоступен. Тир-ли-ли. Абонент вре...

     Ветер ударил в окно, и стекло не выдержало, лопнуло.  Наверное, оно изначально было с изъяном, и экстремальные зимы год за годом готовили его к похоронам. Но разорвало его с таким грохотом, будто в окно всадили боевую ракету. Тьма потекла по стенам, тьма, отороченная вихрящимся мехом мелкого снега, и вслед за нею потянулись гибкие силуэты снежан, щерящих зубы в довольных улыбках.
 
     Аня вылетела в коридор, захлопнула дверь. Подпёрла дверь стулом и телефонным столиком.

     Долго сидела на кухне, поджав ноги.  Выжгло все чувства, остался лишь животный, не поддающийся осмыслению ужас. Как легко и как просто снежаны ворвались в её дом, в её крепость! И они танцуют сейчас не только здесь, - по всему городу. Вымораживают души...

     Сквозь ватную плотность страха начал постепенно просачиваться мир. Во вскрытой комнате выло и свистело. Капал недовёрнутый кран. Запустил цикл самоочистки старый  холодильник. Тикали большие часы, делившие корпус с термометром и барометром; барометр показывал 'штормовое предупреждение'. По ногам тянуло ледяным сквозняком. Бубнил телевизор. 

     Телеканал 'Звезда', военно-исторический, ага. О Юсуповском дворце, о том, как убивали Распутина... о Первой мировой. Мелькнуло в видеоряде - знакомый дворец, до боли знакомый сад...

     Память взорвало, картинки из прожитого высвечивались чётким рентгеном одна за другой.

     Юсуповский сад и танцующие под фонарями снежные феечки...

    ....испорченная картина, болезнь, провал....

     ... снежаны.

     Озарение как удар в лицо.

     Картина! 

     Отчётливо вспомнился каждый штрих, каждая безнадёжная попытка оттереть, исправить, перерисовать!

     Снежаны.

     Вот они откуда берутся, вот что случилось с миром - дыра, пробой, источник злой зачарованной зимы: испорченная картина. Проклятая картина, она наверняка до сих пор лежит в старой квартире... где-нибудь в кладовке или за шкафом.

     Аня засмеялась. Накрыло хохотом, и она смеялась, смеялась, смеялась. Она знала, как решить снежаний вопрос, вот в чём дело. И знание вскипало в крови волнами истеричной радости.

    

     Лишь на Сенной площади Аня осознала толком, в какое дело ввязалась. От станции метро 'Сенная площадь' до старой квартиры в переулке Бойцова всегда ходили пешком... мимо  Юсуповского сада... 

     Аня не посмотрела на часы, когда выходила из дома. Не посмотрела. Но вряд ли было утро или даже день. Скорее, вечер. Пока доехала до Сенной площади, тёмный вечер перетёк в мрак беспросветной ночи.

     Редкие прохожие не поднимали голов. Вымороженные, лишённые души бедолаги. А снежаны роились под каждым фонарём. Свивались в клубки, распадались, собирались снова. Тянулись к живому, заглядывали в глаза, скалились щербатыми улыбками.

    Их отпугивали тепло сигарет и спирт. Аня прихватила с собой всё, что нашла в доме - медицинский спирт в литровой баночке, коллекционную водку из папиного бара; в магазин и - тем более!- аптеку не пошла. Испугалась увидеть на лицах продавщиц снежаньи улыбки, а ещё толкнуло острым пониманием: времени мало, надо спешить.

     Вот уж она спешила...

     Знакомая ограда Юсуповского сада. В саду -  мрак и тишина, даже фонари светят вполсилы. Только ветер рвёт железные ветви застывших деревьев, несёт мелкий, колючий, острый, как осколки стекла, ледяной снег. Штормовое предупреждение... Идти против ветра становилось всё труднее и труднее. Аня закрывала лицо шарфом, пригибалась, иногда разворачивалась и шла спиной вперёд, и от тяжелого отчаяния ей всё чаще казалось, что время и пространство застыли на месте, а ноги перебирают мёрзлый тротуар, не двигаясь с места.

     Дом встретил гробовой тишиной. Ни одно окно не светилось. Заметённый двор явно давно не убирали, ноги проваливались по колено. Раздолбанная дверь парадной, колеблемая ветром, скрипела на одной петле.  Живая картина свершившегося апокалипсиса.

     Аня стояла, не в силах сдвинуться с места. Это вот здесь она жила когда-то. По этому двору носилась с подружками. Вон там, где торчат заржавленные остовы качелей, была детская площадка. А старый дуб не выдержал холодов, замёрз, высох и налетевший шквал переломил его надвое, обрушил на лавочки, занесённые по самые спинки. Чёрное небо едва угадывалось в квадрате старых, промороженных стен. С неба летел снег, и вместе с метелью летели снежаны. Клацали зубами едва ли не перед самым носом, дышали морозом, тянули чёрные руки... Жуткие твари, чтоб им сдохнуть! Какое счастье, что они боятся тепла и спирта, что они вообще хоть чего-то боятся.

     Аня решительно придержала дверь.Тёмный провал коридора дохнул мёрзлым аммиаком, отсыревшими стенами, кислой вонью затхлого жилья. Ключ подошёл к замку; жильцы запоров не меняли. Их не было дома, ещё одна удача.

     Аня щёлкнула выключателем. Свет не зажёгся. Ладно, ничего, в смартфоне есть фонарь... Она искала картину недолго. Просто почувствовала её, интуитивно, как чёрную дыру, всасывающую в себя тепло и исторгающую взамен ледяной холод. За шкафом, да.

     Смела со стола всё, что там было, расстелила старый ватман, прижала уголки.

    Пыль, время, сырость не добавили картине красоты. В нарисованном саду ,как и в реальном, танцевали снежаны...  И исправить это можно было только огнём!

     В окно ударило снежным зарядом так, что стены вздрогнули. Аня вскинула голову, и увидела  мельтешение ощеренных рож и скрюченных пальцев. Ага, не нравится вам?!  Нате, получите! Спиртом - на картину, зажигалку из кармана.

     Щёлк, щёлк... Вхолостую. Зажигалка не сработала! Пустая?! Да нет, вот же уровень жидкости, проклятье, надо было взять спички... брумммм!

     Окно разлетелось вдребезги. Сквозь него валила чернота, пронизанная белыми строчками метели, а за тьмой поспешали снежаны. 

     Щёлк... Огонёк вспыхнул! Он вспыхнул, и прыгнул на картину и сразу занялось синеватое трепещущее пламя. Аня плеснула водкой в снежан, они подались назад, но тут же попёрли буром снова, их уже ничто не пугало. 

     Вспышка - память выдрала откуда-то из совсем уже несмышленого детства песенку:

    - Гори-гори ясно, чтобы не погасло, взглянь на небо, - птички летят, колокольчики звенят! 

     Огонь рванулся к потолку, будто в него плеснули бензином.

     Аня захохотала и торжествующе запела вслух: 

     - Гори-гори ясно, чтобы не погасло, глянь на небо, птички летят, колокольчики звенят!

     Огонь стрелял искрами, и вправду похожими на птичьи тени. Картина корчилась, съеживалась, таяла... Снежаны тянулись к огню, они и рады были бы сбежать, но огонь тянул их на себя, выжигал колдовскую наледь и отпускал на свободу их души.

    Как вам нравится, у снежан, оказывается, были души! Тоненькие туманные полосочки, совсем уже маленькие,  в ладонь, они вставали в хоровод вокруг огня и плясали, плясали, хлопали в ладоши, кланялись, благодарили за обретённую свободу и упархивали в окно, а на смену им приходили новые снежаны.

     Аня смеялась хмельной радостью.  Зло уходило из родного города, сгорало в волнах жаркого безумия, исчезало, обретая свободу, - навсегда...

     Почудилось, или в языках пламени, взвившихся до потолка вправду что-то двигалось? Какое-то неуловимое, тонкое... силуэт девочки, женщины... Аня оборвала смех и вгляделась. Огненная дева не отвела пылающего взгляда. Протянула руку подружке, и вокруг Ани замкнулся пылающих хоровод.

     Гори-гори ясно...

     Хлестнуло леденящим осознанием: против одних боролась, на других напоролась.

     - Не-ет! Не-ет! О Господи ты Боже мой, НЕЕЕЕЕТ!

    Крик потонул в гудящей ярости вырвавшейся на свободу стихии.

    

    ***

    

     Дом в переулке Бойцова полыхал всю ночь. Лишь под утро, силами нескольких пожарных расчётов, удалось  погасить обезумевшее пламя. Чадило угаром, бедой, кое-где ещё тлело. Пожарник, уже садившийся в машину,  вдруг заметил движение - тоненькие  девичьи фигурки  цвета бледного пламени, танцующие над останками дома. Сморгнул, и наваждение исчезло. Чего только не увидишь на работе  - от усталости, от одурения угарного... Решительно захлопнул дверцу, сказал водителю:- 'Поехали'...

     Красные машины медленно разворачивались, выруливая из узкого переулка навстречу ветреному рассвету.   По улицам лавиной нарастал барабанный стук капели.

     Над городом восходила незваная Весна.
		
		
    
		
    14
    Ефимова М. Миханик   25k   Оценка:4.16*6    "Рассказ"  Мистика 

    

    
 
 


    

      - Серёжка, - говорю я, - давай лучше в индейцев. В планшет играть - это не круто. Планшеты сейчас у любого дебила есть.

      - Да ладно! - недоверчиво ухмыляется Серёжка, а потом приоткрывает рот.  - Правда!.. Нашим всем уже купили! Даже Никите-дурачку!.. А как это - в индейцев? Как в "Покахонтасе"? Там же девчонка!

      - Типа того, только без девчонок. Давай, ты будешь белым завоевателем, а я вождём индейского племени. Ты меня свяжешь и потащишь на верёвке в свой лагерь, а я буду выпутываться...

      Я заглядываю за Серёжкино плечо. Миханик задумчиво смотрит вдаль сквозь меня и сквозь Серёжку.

      - Ты куда зыришь? - спрашивает Серый и ёжится. Все ёжатся, когда миханик задевает взором. Звучит по-умному, но у миханика не взгляд, а именно взор.

      - Я не зырю, я высматриваю, не скачет ли на мустангах подмога из моего племени.

      - А-а-а! - включается друган. - Ничего не выйдет, краснорожий! Никто не спешит тебя спасать!

      Он ловко срезает почерневшую от грязи и сырости бельевую верёвку. Вход на чердак заколотили, когда я ещё в садик ходил. Верёвка никому не нужна - не будет же баба Вера или тёть Валя лазать по дереву, как мы с Серёжкой. Затем опутывает руки, заведя их за спину, затем, начиная с ног, обматывает все тело. Конец  шнура свисает с левого плеча. Серёжка легонько дёргает за верёвку:

      - Шевелись, грязная скотина!

      Глаза у миханика вспыхивают, пронзая Серого рубиновыми столбами света. Мне даже чудится, что миханик облизывается. Да только он не умеет облизываться. Тонкие губы миханика всегда плотно сжаты. 

      Тебе, Серёжка, не повезло - у тебя имя обычное. Простое мужское имя, не как у меня. Но тебе повезло, что я твой верный браза, а ты мой верный браза. 
 Родичи у моего другана тоже простые. Дядь Коля бывает, что выпивает, но никогда Серого не наказывает. Они вместе на рыбалку ездят. И тёть Маша, их мать, с ними ездит. Не то, что мои - ботаники. Не в смысле учёные, которые цветочки там всякие изучают, а в смысле ботаны. Они вместо речки лучше в архивы свои исторические побегут новые диоптрии зарабатывать. Они там и присмотрели мне имечко. Закачаешься, имечко! Ни у одного парня в мире такого нет - Людимил!

      Я когда был мелким, плакал и обижался на пацанов, которые меня Люсенькой дразнили. А потом перестал обращать внимание, даже загордился.  А ещё я понял, что миханик из-за моего имени промахивается.

      Я делаю несколько шагов. Мне трудно идти, потому что ноги оплетены и приходится семенить. Я прислоняюсь к трубе и презрительно сплёвываю:

      -  Ты можешь меня убить, но на мое место придут другие! Всех не перебьёте!

      - Перебьём, - уверенно отвечает Серёжка. Он прав. Он это знает, потому что все знают, что белые победили индейцев. А когда Сережка чувствует, что прав, начинает прямо светиться.

      Вот сейчас у него светится печень и гипофиз. Блин, печень тут причём?

      Я знаю, что такое гипофиз, и где он находится. Это такая крохотная фигня в середине башки. Он у многих светится вместе с гипоталамусом. И только у меня не светится никогда. Я себя в зеркале сколько ни разглядывал, ну, ни разу не засветилось. Я и книжку смешную перед зеркалом читал, и кино страшное смотрел. Не получается. Миханика в зеркале вижу, а у себя - ничего.

      Вообще-то, миханик не всегда появляется. Если говорить честно, то совсем редко. Раз в месяц или реже. Я увидал его в первый раз - ужас, как испугался! Потом привык. Мне самому даже стало интересно тогда, чего я так перетрусил? Я уж  на всякое нагляделся: на крабиков, змей, огненную руку, челюсть из колючей проволоки, перетяжки, синие узлы. Миханик на фоне этого барахла - просто красавчик. А страшно... Лицо бледное, то грустное, то напряжённое, но ясно видное. Остальное всё, как в тумане. И за спиной у него что-то колышется.

      Я никому не говорю про миханика, гипофиз и синие узлы. Нафиг мне это надо? Сдадут в психушку, и буду там в клетке сидеть, капканы в почках у санитаров разглядывать...  Не, я уж лучше промолчу...

      Иногда, конечно, обидно. Вот маза у меня. По врачам бегает, таблетки тоннами лопает, пошевелиться боится - сердце бережёт. Во время каждого приступа  какой-то гадостью вонючей упивается. А я-то вижу - крабик у неё на сердце. Давит клешнями, ёрзает, удобнее устраивается. Я его втихомолку попытался отодрать, но маза завопила и стрелами, стрелами давай бабахать. Вызвала неотложку, так вдобавок жирная врачиха гвоздей в меня насыпала. Врачиха всё поняла, хоть виду не подала. Ни один врач не хочет лечить по-правильному, а только хочет чуть заморозить, чтобы больно не было, а потом долго-долго мучить на пару с крабиком или капканом. Я где-то через месяц прямо спросил мазу - хочешь вылечу тебя? Только надо будет потерпеть. Маза поцеловала меня, рассмеялась, сказала - лечи. А сама, чуть я тронул крабика, огрела меня драконьим хвостом. Вот и всё лечение.

      Я уже потом понял, когда в пятый класс перешёл, никто почти и не хочет лечиться. Все хотят, чтобы их жалели и чтобы над ними кудахтали, какие они бедненькие. Ну, и маза моя так же. Ну, я и плюнул. Не хочет, не надо. 

      Ладно, с болячками. Я как-то привык, что вокруг никого чисто-золотистого нет. Все красным или фиолетовым где-нибудь подсвечиваются. Вон браза нашпигован малиновыми чипами. Это я так назвал - чипы. Я не знаю, как их надо называть. Я думаю, у них вообще нет названия, раз их никто не видит. Просто они похожи на кусочки материнской платы, которые я отковыривал в детском саду. В смысле, когда в садик ходил. У меня дядь Вова - компьютерщик, он мне давал на растерзание старые части от компьютеров. У дядь Вовы внутри этих чипов - больше, чем у Сережки. Из-за них дядь Вова чешется и мазями мажется. Серёжку мать тоже мажет от диатеза. Серый ужасно гордится, что у него аллергия в солидном возрасте - как никак, двенадцать лет, а щёки корками покрываются, как у трёхлетнего сопляка. Я Серёжкины чипы выковыриваю по-тихому на привалах, то есть когда мы валяемся на чердаке и мечтаем о девчонках, а они обратно возвращаются. Чипы, не девчонки. Не знаю, как с ними бороться...

      Есть, правда, средство, но мне слегка ссыкотно его использовать. Зато оно стопудово надёжное. Оно при помощи миханика. Поэтому его страшно применять. Миханик не каждый день появляется, да вдобавок пойди, попробуй притащить человека туда, где может объявиться миханик! А если промахнёшься?..

      - Если ты откроешь мне, где золото, я оставлю тебе жизнь, собака! - нагло заявляет браза.

      - Какое ещё золото?

      - Золотое золото! Или бывает другое золото, придурок?

      - Нам, вольным сынам прерий, ни к чему презренный металл!

      Серёжка смотрит на меня с уважением. Сам он никогда не скажет так ловко. Миханик жадно окатывает бразу своими прозрачно-кровавыми фарами. Серёжка нервничает и до крови царапает пятернёй диатезное пятно на левом плече. Я чуть заметно, выверенным жестом, вскидываю указательный палец, а затем тыкаю в направлении пятна. Не совсем в него, а словно вскользь. И шепчу -- болячка. Миханик мгновенно перехватывает моё движение. Он  лупит рубиновым светом по малиновому чипу на Серёжкиной болячке. Лучи из глаз миханика проносятся над Серёжкиным плечом в миллиметре от кожи. Этого достаточно, чтобы чип вспыхнул и растворился в воздухе.

      - Чё-то сёдня весь день чесалось, - говорит браза не по теме, - а тут бац, и прошло.

      Ясен пень. От лучей миханика что хочешь загнётся. Я один раз видел, как здоровенный амбал свалился, будто убитый выстрелом, когда миханик зыркнул ему в затылок. А тут чип-фитюлька...

      Сказать честно - того амбала я укокошил. Но он сам виноват. Не дал бы мне щелбана, был бы жив сейчас. Таскал бы свои гирьки в спортзале. Меня фаза попросил бритвы купить, "Жиллет". Фаза только ими бреется, мягкие, говорит. Я пошёл в хозяйственный магазин, встал в очередь. Зазевался, разглядывая картинки на прикольных кружках, а передо мной - опа! - этот сундук нарисовался. Я ему говорю - Вы за мной будете, а он мне - отвали, пацан, твое место с краю, нечего клювом щёлкать. И щелбан мне как вкатит! У меня слёзы брызнули, сквозь них даже липучки-жабы в суставах этого гада стали незаметными. Я закричал, что я первым стоял, продавщица высунулась и зашикала - что орёшь? Амбал плечами пожал, сказал так небрежно - да псих он, клея, наверное, нанюхался. Меня прямо затрясло. Я прямо захлёбываться стал от ненависти - хочу ответить, а не могу, горло стиснуто, не вздохнуть, не выдохнуть... Короче, пока я беззвучно квакал, в магазине появился миханик. Плавно обошёл зал, поискал кого-то, встретился со мной глазами, нахмурился. Тут я и ткнул пальцем в бычью башку амбала. Миханик с ходу шандарахнул по ней прожекторами, амбал охнул и повалился на пол. Все засуетились, забегали, меня отодвинули. Скорая, что примчалась по вызову кассирши, над качком полчаса колдовала. Только ничего не выколдовала. Накрыли пациента простыночкой и стали ждать полицию. Alles kaput, по выражению фазы. 

      Бритву, кстати, я так и не купил, но фаза не рассердился, потому что, как всегда забыл, что мне поручил. Он у меня нелепый. Он ничего не замечает вокруг себя, если у него фишка попёрла. То есть, если он нащупал что-нибудь в архивах. Но уж тогда он обязательно докопается до самых пыльных закоулков, а потом статью напишет в исторический журнал. И до бритвы ему пофигу. Ему и до еды-то пофигу... Фаза однажды колотил по клаве компа, как бешеный дятел, я поинтересовался -- что он печатает, фаза сказал, что пишет байду типа "По следам пропавшей иконы". И продемонстрировал мне картинку в википедии. Я глянул -- обмер. Это же миханик! Я тогда миханика не называл так, я тогда всё не мог придумать ему имя. Это кто, спрашиваю? Архангел Михаил, говорит фаза. И меня пробило, точно молния в темечко тюкнула. Миханик ходит чуть заторможено, как робот, и свет у него глаз бьёт, как у робота в мультиках. Такой механический человек. Но лицом вылитый Михаил с папиной иконы. Механический Михаил. Коротко -- миханик.

      Миханик шандарахнул по Серёжкиной болячке, но не ушёл. Странно. Он всегда исчезал после лазерного удара, как я называю. А тут -- остался.

      - Я привяжу тебя к лошади, и ты потащишься за её хвостом, пока не сдохнешь, - угрожающе произносит браза. - Или пока не выдашь место клада.

      Угроза в его голосе звучит жалко и печально. А всё потому, что миханик смотрит на Серого в упор. Бескровные губы миханика сжимаются в ниточку. Всё потому, что меня назвали девчачьим именем...

      Тогда, в магазине с бритвами, миханик пришёл не к амбалу. Он пришёл к другому человеку.  К дедку, который тихонько рылся в отделе мыла и мочалок. Гадский дедок. Амбал был сволочь, но зато понятный. Зря я на него показал. Я до сих пор переживаю, что не сдержался. Подумаешь, щелбан! Никто ещё не умирал от щелбана. А гадский дедок, как я увидел, человек десять на тот свет отправил. У этого тихушника в спине десяток кольев торчало. Ну, таких виртуальных кольев, которые только я вижу. Миханик за ним спустился, а я ему настройку сбил. Надеюсь, в следующий раз ему не помешают.

      А один раз я миханика сознательно запутал. Прошлой весной. К нам в класс парень новенький поступил и давай пацанов стравливать. Мы и так не больно дружные были, а он, Поздняков, совсем нас перессорил. Подговорит на какое-нибудь свинство, а сам в кусты. И наслаждается оперой с балетом, которые училки начинают устраивать.

      У этого гнусяры Поздняры кроме рук ещё три пары лап имелось. Мерзкие, мохнатые, как у паука. Одна пара из задницы торчала. Он этими дополнительными конечностями щипал всех вокруг до крови. Я за ним сидел, видел всё. Если Поздняков вцепился лапкой в Агашкова, то жди, Агашков, западла. Агашков не подозревает ничего, а я знаю -- через пять минут Поздняков бросит Шацкому записку, что это Агашков настучал классухе о неудавшемся массовом побеге с физры. А Шацкий поверит и настучит после уроков Агашкову по морде, за то, что тот настучал. А никто и не стучал. Классуха сама обо всём догадалась. Она же не дура, хоть и русичка. Последний урок в субботу -- тут любой слабоумный догадается.

      Поздняра и до меня докапывался. Велел мне притаранить ему пачку сигарет. А если не притащу, то, типа, будут проблемы с его братаном-девятиклассником. А я не курю. Мне невкусно. И мне страшно. Я же вижу, как у курильщиков в лёгких черви чёрные ползают. Буэ-э-э... Отвратно зырить... Я Поздняре сказал, что нет у меня сигарет, и денег мне предки не дают, и Поздняра подло так улыбнулся. А после уроков брателло его по яйцам мне засандалил, рёбра отколбасил и губу разбил. Я три дня очухаться не мог, дома сидел, матери сказал, что по забору лазал, ну, и соскользнул неудачно. Пока оклёмывался, планы мести разрабатывал, да так ничего путного не придумал. Всё решилось само.

      Пришёл я в класс, на ОБЖ, первым пришёл, а в углу между шкафами с противогазами и плакатами миханик стоит, на меня в упор смотрит. Я от ужаса попятился назад -- миханик кошмарнее любого Позднякова -- но там уже пацаны наши заходить начали. Миханик между ними стал прохаживаться, вчитываться в глаза каждого, и меня мысль посетила. Вон Поздняра лыбится, мохнатые лапки потирает, те, которые из жопы. Я ему не подчинился, и он, сволочь, не успокоится, додолбает меня. Придётся из школы уходить или... или помочь уйти Позднякову. Миханик поровнялся со мной, и я, холодея от принятого решения, указал ему на Поздняру. И сказал -- Лёва Поздняков. Миханик приободрился, ощупал лучами пространство вогруг Позднякова, а затем четыре раза рубанул по его спине. Поздняра побледнел, сел за парту и весь день проползал на полусогнутых. А вечером он умер. Сказали, отравился грибами из самодельных консервов. Мы всем классом сходили на похороны. Ничего такого я там не увидел. Даже странно.

      Миханик начинает вплотную приближаться к бразе. Рассматривает его удивлённо. Вроде, тот, да не тот. Серёжка выдавливает  из себя тоненьким голоском какую-то чушь насчёт красавиц-индеек из моего племени. Миханик застывает, вслушивается, погружается в себя.

      Я говорю:

      - Индейки, Серый, это куры такие. Только жирные.

      - А как тогда? - спрашивает виновато браза. Он у меня твёрдый троечник. И славный парняга.

      - Индианка. А лучше -- скво.

      Экзотическое слово убивает Серёжку наповал.

      - Скво..., - шепчет он и улыбается. Потому что миханик отводит от него взгляд, переключаясь на голубя, вспорхнувшего под потолком.

      И я понимаю. Я понял ещё тогда, с Позднярой, да не решался себе признаться. Если не считать случая с дедком и амбалом, миханик ко мне приходил. Меня он искал. А я не попадался. Я один раз перевёл стрелку на Поздняру, потом на Кукиша, главного пацанчика с района, потом на Васю-Бублика. Кукиш у меня мелочь вытряхал, а Васька Бубликов кошку поджёг. Очень они удачно подвернулись, когда миханик вокруг меня хороводы водил. Таких не жалко. Я кроме внутренностей немного будущее могу видеть, так Васька должен был жену топриком разделать, а Кукиш квартиры обносить и полжизни на зоне провести. Вот нафига им жить? Лучше уж сразу...

      А главное -- я понял, почему миханик меня всё никак разглядеть не может! Спасибо родичам. Спасибо за то, что назвали, как девчонку. Миханик ищет меня -- парня, а натыкается на женское имя, и путается, не видит парня. И бросается на первого подвернувшегося мужика. Любого человека имя охраняет, а у меня так даже отзеркаливает. Может быть, маза с фазой знали?

      Почему-то ни разу не видел миханика возле тёток. Наверное, для тёток придумано другое существо. Какая-нибудь михаэла... Или миханелла...

      Браза радуется напрасно. Миханик снова ловит его в прицел и застывает. Эта стойка мне знакома. За ней рванёт ледяная волна, которая сдавит сердце, выкрутит его узлом. Потом полыхнёт жаром, и, как от лесного огня, попрут визжащие твари - крабики, инфузории, капканчики, прищепочки и прочая шушера из человеческих потрохов. Миханик вскинет рубиновые зенки - и привет, парень...

      Кроме меня и Серёжки на чердаке никого нет. Голуби не считаются. Я проверял. Кошки, собачки, птички миханику неинтересны. Прости меня, браза. Так вот получается. Такая петрушка. Миханик меня не видит. У меня женское имя. Людимил. Фаза меня кличет Людь, маза - Люсик. Неправильно иметь не своё имя, но что я могу поделать? У бразы чистая душа, и будущее чистое. Я же вижу...  Зря он со мной подружился. Лучше бы закорефанился с Тёмой из соседнего подъезда. Гоняли бы на великах и рубились бы в тупые игрушки. Прости меня, Серёжка.

      - Тащи меня за лошадью, - говорю. - Только свяжи покрепче.

      Браза подтягиваяет верёвку и накидывает на шею дополнительную петлю. Мы галопом бежим по чердаку. Слышно, как тёть  Валя из тридцатой квартиры ругается на топот. У оконного проёма под крышей  я притормаживаю, выглядываю наружу. Миханик держит Серёжку в своих пристальных окулярах. Миханик думает, что я - это он. Всё правильно. Такие люди, как я, не должны появляться на белом свете. Никто не должен без спроса вмешиваться в чужую судьбу. Даже чипы выковыривать.

      Я плечом и шеей цепляю верёвку за гвоздь, вбитый невесть кем в деревянную балку, и прыгаю вниз. Гвоздь не выдержит меня, выскочит из подгнившего бревна, но мне хватит. Гвоздь погнётся и выпадет через шесть с половиной минут. К тому моменту миханик  испарится, чуть зависнув над моим телом. Останется один только плачущий браза.



    
		
		
		
    15
    Пик А. Коварный притворщик   10k    "Рассказ"  Мистика 

    

    Голубоватый свет единственной свечи освещает лишь ваши лица, молодые, напряженные. В темной комнате настолько тихо, что снаружи отчетливо слышны серенады сверчков и лягушек. Выжидающие взгляды обращены ко мне. "Он стар и многое повидал, - думаете вы, - наверняка у него припасены истории для такого случая".
    

    Что же, тогда я поведаю вам о Симадзу Такеши, чье проклятое имя достойно упоминания только в "Компании рассказчиков ста страшных историй"...
    

    ***
    

    Много лет назад по земле нашей в очередной раз пронеслись страшный мор и засуха. Некогда плодородные поля пришли в запустение. И по ночам духи бывших владельцев участков, поднимаясь из грязи, начинали стенать о возрождении земли.
    

    Говорят, осенью число умерших достигло такого несчетного количества, что в окраинах столицы тела сваливали в придорожные канавы. А одной лунной ночью над залом церемоний опять появилась огромная птица. Чудовище дышало пламенем и кричало низким зловещим голосом: "Доколе?! Доколе?!", пока лучший стрелок из свиты императора не сразил его. Когда странная птица упала с неба, оказалось, что обладала она телом змеи, острыми как кинжалы когтями, крыльями размахом в три человеческих роста и человечьим лицом, отразившим невообразимые мучения. Видимо, это существо возникло из душ брошенных умерших, взывающих к состраданию.
    

    Так говорят.
    

    Но не только духи потеряли покой в то смутное время. Голодные крестьяне и бедные ремесленники осмелились требовать риса у Даймё провинции Аки. На подавление мятежа тот послал войска под предводительством своего верного вассала Симадзу Такеши, отличавшегося в повадках высокомерием, а в расправе - жестокостью. О деяниях его в тот год молва идет такая, что поистине даже представить трудно. Скажу лишь, земля на полях сражений и в других местах его непомерного насилия настолько пропиталась кровью, что деревья, проросшие там, уже не могли кормиться ничем другим и еще долго нападали на одиноких путников.
    

    Возвращаясь после удачного похода, Такеши остановился во дворе одного деревенского старосты и был пленен красотой и изысканными манерами его дочери Юрико. "Какой лотос нашел я среди сельской грязи, - подумал доблестный самурай, - Даже в дворцовом саду моего господина не встречал я более прекрасного цветка". Охваченный гордыней Такеши тотчас же потребовал девушку себе в жены. У Юрико уже был любимый, местный кузнец, но родители побоялись перечить грозному вельможе и в слезах согласились отдать ему дочь.
    

    Несчастная девушка очень томилась в замке Симадзу и каждую ночь оплакивала потерянную любовь. В тайне она все еще надеялась, что возлюбленный, обещавший никогда с ней не расставаться, сумеет выкрасть ее из неволи. А вельможа, казалось, не замечал ее горестного состояния. Как и подобает самураю, он дожидался известия от господина своего, Даймё провинции Аки, с разрешением на женитьбу. Такеши уже давно подумывал изменить свое одинокое положение. Ибо человек он был уже немолодой, но, неусыпно служа своему хозяину, наследником все так и не обзавелся.
    

    Так говорят.
    

    Однажды вечером после сытного ужина, Такеши уединился со своими мыслями и не заметил, как задремал. А снился ему сон довольно странный - будто голова его обрела необыкновенную легкость и, отделившись от покоящегося тела, свободно передвигалась по спящему замку. Его обостренное зрение различало каждый оттенок ночи, а повышенный слух улавливал даже трепет крыльев мотылька в ночном саду.
    

    Вдруг, среди спокойного храпа прислуги самураю показалось, что он услышал тихие голоса, исходящие из покоев Юрико. Переполненная самыми черными подозрениями голова Такеши медленно поплыла к слабому источнику света, исходящему из комнаты его невесты. Заглянув туда, вельможа увидел только силуэт Юрико, сидящей за освещенной перегородкой. Такеши очень удивился, так как девушка была одна, но голосов было явно двое. Первый, визгливый и злобный, требовал, чтобы его накормили. На это девушка испуганно отвечала, что у нее больше нет риса, а просить своего господина о добавке в рационе она не смела. "Ах ты, негодная, - закричала тогда голова Такеши, - мало того, что прячешь у себя любовника, так ты еще кормишь его моим рисом!"
    

    Вельможа пришел в такую ярость, что тот час же проснулся. На дворе уже встало солнце и окрасило крыши замка багровым светом. "Какой нелепый сон, - подумал Такеши. - Ведь глупо даже предположить, что моя голова может летать отдельно от тела". Однако мысли об увиденном не давали ему покоя, и он вскоре призвал к себе старика по имени Рокуро, служившего верой и правдой еще отцу самурая.

    - А не заметил ли ты чего-нибудь странного за госпожой? - грозно спросил Такеши.

    Рокуро был честным слугой и не смел обманывать господина. Он бросился в ноги самураю и поведал, что с госпожой происходят очень странные вещи. Ибо ест она за троих, но всегда остается голодной. А недавно Рокуро даже видел ее, поедавшей дождевых червей в саду.

    - Для того должны быть веские причины, - нахмурился Такеши.

    - О, высокочтимый господин, - подал тогда голос Рокуро, - не мне, глупому слуге, давать советы вельможе Вашего ума и положения. Но не зря твердят, что у дня есть глаза, а у ночи - уши. Если с наступлением темноты господин пожелает спрятаться за перегородкой в покоях госпожи, он сам сможет убедиться в достоверности происходящего. 

    Такеши лишь раздраженно махнул слуге рукой, отсылая его прочь.
    

    Но мысль о том, что его красавица-невеста тайком принимает у себя возлюбленного кузнеца, терзала самурая весь день. Потому не удивительно, что под вечер Такеши проскользнул незамеченным в покои Юрико и спрятался за перегородкой. Все было спокойно, только девушка долго плакала и даже не прикоснулась к принесенной ей пище. Вельможа уже начал подумывать, что он зря решился на эту затею, когда по исходу Часа Крысы в комнате раздалось уже знакомое ему злобное бормотание. В гневе самурай выхватил меч и, выскочив из-за перегородки, с изумлением рассмотрел преобразившуюся за ночь девушку. Юрико сидела к нему спиной, и на ее голове, под волосами, зияла искривленная слюнявая пасть, шепчущая страшные и неприличные вещи. А две долгие пряди густых волос девушки извивались парой змей, запихивая рис в мерзкий второй рот.
    

    Охваченный отвращением, Такеши взмахнул своим печально-известным мечем, и некогда прекрасная головка Юрико покатилась в угол комнаты, оставляя за собой алую дорожку. Тем не менее, когда в покои ворвался всполошенный шумом Рокуро, самурай не смог найти на мертвой девушке прежних следов сверхъестественного заболевания. Вконец сбитый с толку и встревоженный вельможа приказал слугам бросить тело несчастной Юрико в туманную бездну, на краю которой был построен его замок. А затем заказал службу в ближайшем монастыре, на случай, если мстительный дух девушки надумает его беспокоить.
    

    Так говорят.
    

    Потом наступила зима, которую Симадзу Такеши провел в делах на пользу господина своего, Даймё провинции Аки. Со временем он даже позабыл о печальной судьбе прекрасной Юрико. Но, когда весенние ручьи, наконец, зазвенели от талого снега, самурая стал преследовать детский голос. Вскоре Такеши начал являться мальчик-призрак. Он приходил в любое время дня и ночи, молча тянул к вельможе бледные руки и пристально смотрел на него черными, как угли, глазами. А потом исчезал, чтобы появиться снова. Вельможа призывал к себе монахов, те читали сутры и рисовали магические знаки, но ничего не помогало.
    

    Со временем Такеши решил, что сошел с ума, ибо черты лица мальчика все больше напоминали ему Юрико и даже в определенной степени его самого. В последний раз он встретил призрака, прогуливаясь в одиночестве у того самого обрыва, откуда когда-то сбросили тело несчастной девушки. Еще раз разглядев полупрозрачную фигуру тянущегося к нему малыша, Такеши вдруг осознал, что тот, должно быть, его нерожденный сын, умерший в чреве Юрико. В порыве раскаяния самурай бросился к ребенку, но сумел обнять лишь воздух. А в следующий момент он ощутил, как земля уходит из под ног, и он летит в пропасть.
    

    Но Симадзу Такеши не был человеком, который принимает смерть с покорностью. Падая, он успел уцепиться за торчащий из земли корень, и этот ненадежный трос трещал, но удерживал вес самурая. Предчувствуя скорый конец, Такеши стал звать на помощь слуг, и вскоре над обрывом показалась голова Рокуро. Обрадованный его появлением, вельможа начал бранить старика за нерасторопность и приказал немедленно его вытащить. Но к изумлению самурая слуга только грубо рассмеялся. Куда делись его вежливые манеры и почтительный тон!

    - Кто ты, нелюдь, - воскликнул Такеши, пораженный страшным хохотом старика, - и как смеешь ты перечить мне?
    

    Рокуро был честным слугой и не смел обманывать господина. Он тут же сорвал с себя кожу, и лишь тогда спесивый вельможа понял, что над ним стоял сам Ама-но-дзаку, злобный демон упрямства и порока, в обличии старого Рокуро. Все его недавние несчастья оказались делом рук коварного притворщика. Эта ужасная догадка стала последней мыслью самурая, ибо спасительный корень тут же лопнул в его руках, и мстительные духи бездны уволокли Симадзу Такеши с собой на дно...
    

    Так говорят.
    

    А на следующий год ночное небо столицы расцвело красными пионами. Это императорский двор устроил праздник фейерверков, чтобы души умерших обрели покой, и бедствие ушло прочь. А, может, еще для того, чтобы среди грохота и красок фейерверка стали незаметны странные огромные птицы, стенающие: "Доколе?! Доколе?!"
    

    

    "Так же недолог был век закосневших во зле и гордыне -

    Снам быстротечных ночей уподобились многие ныне.

    Сколько могучих владык, беспощадных, не ведавших страха,

    Ныне ушло без следа - горстка ветром влекомого праха!"

    

    Так пишут поэты.
    

    В народе же говорят, что от тигра остается шкура, а от человека - имя. Но о Симадзу Такеши вскоре забыли. Сначала это имя не повторяли из боязни перед его духом, а затем просто потому, что у каждого поколения есть свои злодеи. И только мальчишки, по недосмотру родителей игравшие в развалинах замка Симадзу, иногда рассказывали о богато одетом самурае, появляющемся в дымке на краю обрыва и манящем их за собой. А еще изредка в округе находили старцев с содранной кожей. Винили в том диких зверей, но некоторые пожилые и уважаемые люди шептали: "То Симадзу Такеши ищет Ама-но-дзаку" и беспокойно озирались...
    

    ***
    

    Закончив историю, я задуваю сотую свечу. В темноте слышится взволнованное дыхание сидящих вокруг меня. Вы ждете прихода кошмарного духа, притаившегося в ночи. Согласно поверьям он появляется после последнего, сотого рассказа. Ах, глупые, я уже давно с вами. В наступившем мраке загораются мои глаза. Я предвкушаю ужас, расползающийся по комнате...
    
		
		
    
		
    16
    Дошан Н.В. Обманувшие Смерть   10k   Оценка:9.00*3    "Рассказ"  Мистика 

    

     Дядюшка Моро много лет назад обманул Смерть. Это было еще в те времена, когда Смерть разгуливала по земле, забирая понравившихся ей - то старуха с косой, а то и молодуха в белом платье. Дядюшка Моро клялся, что уж ему-то являлась костлявая баба в черном балахоне. Врал он или нет - непонятно. Он был таким старым, что и сам не помнил. То ли он у неё в карты выиграл, то ли в ловушку поймал, то ли на грушу загнал - каждое поколение слышало от Обманувшего Смерть новую историю. Доподлинно известно только, что смерть являлась ему еще однажды - когда он, уже пресыщенный жизнью, слабый и немощный, призывал её. То была молодая девчонка в красном кружевном платье, она стояла в ручье с удочкой - и её-то видели в тот день многие. И как ни умолял её старик Моро, как ни упрашивал - она только смеялась в ответ. Многих в тот день она забрала, и еще много ушло следом - в деревню пришла холера. Но старик Моро даже не заболел. Похоронив добрую половину деревни, он удалился в лес. Однако и там он не закончил свою жизнь. Его обходили стороной дикие звери, охотничьи пули пролетали мимо. Тогда Моро перестал есть и пить. Но и это ему не помогло. Он исхудал, высох, покрылся безобразными струпьями - и продолжал жить. Так и существовал он в мучениях, и жители деревни обходили стороной тот участок леса, где он нашел себе пристанище, и пугали его именем непослушных детей.

     Однажды ночью в деревне появился странный человек. Была зима, снежная, суровая. Люди видели, как он шел по льду реки, как поднимался на крутой берег, утопая в сугробах, оступаясь. Это был крупный, сильный мужчина, но в такую ночь ему пришлось нелегко. Да и одежда его оставляла желать лучшего. На ногах еще можно было узнать старые солдатские сапоги, по зимнему времени обмотанные какими-то тряпками. На плечи накинут плешивый овечий тулуп, скрывающий обрывки мундира. 

     В ту ночь Жанна Моро (она была давним потомком старика Моро и считала своим долгом носить старику еду в лес) решила закончить свою жизнь. В отличие от её предка, трудностей возникнуть было не должно. Она насыпала в доброе вино щедрую порцию крысиного яда и теперь с интересом разглядывала кружку. Жанна была некрасивой одинокой женщиной. Родители её умерли рано, оставив ей в наследство процветающий постоялый двор. С таким приданым она быстро нашла мужа. Но муж был равнодушен к своей толстой жене с бесцветными глазами. В ту ночь он ночевал у какой-нибудь смазливой подружки, а Жанна даже не хотела плакать. В полутемном зале было пусто - добрые селяне разошлись по своим домам, к женам, детям, родителям, братьям, сестрам. Только у Жанны не было никого, даже собаки. И вот рука её довольно уверено взяла кружку, но тут дверь распахнулась с грохотом, и метель втолкнула в комнату человека. Жанна бросилась к вошедшему, и они вместе с трудом закрыли дверь. Путник, по виду бывший солдат, был замерзший и измученный. Хозяйка скорее усадила его у огня, налила горячего вина и сунула в руки миску с похлебкой и ломоть ржаного хлеба. И похлебка, и хлеб дожидались её мужа, но он уже, наверное, не придет.

     - Что же ты, хозяйка, сначала не спросишь, есть ли мне чем платить? - хрипло спросил мужчина и закашлялся.

     Жанна пожала круглыми плечами.

     - Неужели я в такую метель человека на улице оставлю? Не бойся, и накормлю, и спать уложу.

     - Некогда мне, добрая женщина, - вздохнул ночной гость. - Меня заждались.

     - Что же, ночью пойдешь? - удивилась Жанна. - Тебя же снегом занесет, погибнешь! Подожди хоть до утра. Я тебе пока одежку какую подберу, уж больно ты поизносился.

     Путник поднял на Жанну удивительные голубые глаза. Он вообще был очень красив, этот странный человек. Жанна таких красивых никогда не встречала. Худое лицо его покрывала щетина, но он не выглядел неряшливо, только мужественно.

     - А если я разбойник или убийца, госпожа? - спросил он. - А ты так смело меня в дом пустила.

     - А чего мне боятся? - широко улыбнулась женщина. - У меня муж наверху спит.

     - Муж твой у матери задержался, - сообщил ей путник. - Метели испугался.

     Жанна сразу ему поверила, тяжело села на лавку рядом, опустила голову.

     - Значит, не у полюбовницы? - тихо спросила она.

     Мужчина пожал плечами, потянулся, поднялся. Жанна заметила, что у него не было даже никакой котомки, и молча положила в мешок совсем свежий пирог с олениной. 

     - Побереги себя, госпожа, - на прощанье сказал путник. - И ребеночка побереги. А вино вылей.

     - Какого ребеночка? - испуганно спросила Жанна.

     - Ты уже три недели, как будущая мать, - сказал путник и вышел.

     Жанна растерянно смотрела, как он легко прыгает по снегу. Метель уже улеглась, на небе плыла яркая круглая луна, освещая застывшие сугробы. Вдруг, очнувшись, она вспомнила про мешок с пирогом и про старую шубу отца, которая была велика её мужу. Она бросилась было в дом, потом выбежала во двор, но мужчины уже не было, и даже следов не было.

     Если бы Жанна могла видеть его, она бы не расстраивалась так. Мужчина шел вроде бы тяжело, то и дело проваливаясь в снег, но все же достаточно быстро. Одежда на нем менялась - сапоги были новые, на меху, и сам он был в теплой одежде и богатом меховом плаще с капюшоном. Он шел к рощице старика Моро.

     - Дядюшка Моро! - громко позвал он.

     - Кто тут? - через некоторое время откликнулся старик. - Что надо? 

     - Я хочу помочь тебе! - сказал мужчина. - Прости, что так долго шел...

     - Помочь мне? - скрипуче рассмеялся старик. - Ты что, смерть?

     - Нет, - ответил мужчина. - Но я могу тебя к ней отправить. Если дашь мне свою жизнь.

     - А почто она тебе, моя жизнь?

     - Я отдам её тому, кому она нужнее, - терпеливо ответил путник. - Нерожденному ребенку, больной матери, солдату, за которого молится невеста...

     - И я умру?

     - Вне всякого сомнения, - серьезно ответил путник.

     - Только не гляди на меня, - жалобно попросил старик. - Что мне надо делать?

     - Просто дай мне коснуться тебя.

     - Только ты смотри, сынок, отдай мою жизнь кому-нибудь доброму, хорошему. Врачу там, или матери, у которой много детишек.

     Из дупла большого дерева высунулась скрюченная рука, иссохшая, желтая, с кривыми когтями, как куриная лапа, из которой хозяйки варят студень. Путник бережно взял эту ручку в свои ладони, и она сразу же рассыпалась пеплом.

     Мужчина тяжело вздохнул, стряхнул пепел с рук и зашагал дальше. Одежда его снова менялась. Теперь он уже был в меховой ушанке, завязанной под подбородком, легких финских сапогах и финском же лыжном костюме, которому не страшны любые морозы.

     Вокруг него снова клубила метель. Он шел в сторону деревни, по своим же следам, но вышел в сияющий огнями город. В отличие от деревни, в городе даже ночью и в снегопад кипела жизнь. Проносились с безумной скоростью дорогие автомобили, гудела снегоуборочная техника, сияли огнями ночные клубы. На углах хихикали пьяные или обкурившиеся подростки в куртках нараспашку и призывно кивали головой девицы в коротких юбках и сетчатых чулках.

     Мужчина снова тяжело вздохнул, огляделся и быстрым шагом направился в сторону здания с огромной вывеской "Отель". Он зашел в залитый светом вестибюль, поднялся на лифте на 12 этаж (его не заметил никто из персонала) и постучал в единственную на этаже дверь. Дверь распахнулась, словно его ждали. За дверью оказалась высокая рыжеволосая женщина в кружевном пеньюаре. 

     - Вы кто? - пьяным голосом спросила она. - А где Марк?

     Она заглянула за спину мужчины, но Марка там не обнаружила.

     - Кто вы такой? Что вам надо? - взвизгнула она. - Где Марк?

     - Боюсь, Марк сейчас веселится с Памелой, - безразлично сказал мужчина, проходя в номер.

     - Эй, ты куда? - завопила женщина. - Я сейчас охрану позову!

     - Помолчи, женщина, я не спал три дня, - спокойно сказал путник, усевшись на её кровать и снимая сапоги.

     - Охрана!

     - Помолчи, я сказал, - устало махнул рукой мужчина.

     Рыжеволосая дива разевала рот как рыба, но больше ничего сказать не смогла. Мужчина уснул, даже не сняв штаны и свитер.

     Утром высокая рыжеволосая женщина молча налила ему кофе и села за столик сама.

      - Не стоит столько пить, - мирно посоветовал мужчина, прихлебывая обжигающий напиток и косясь на круасаны. - И наркотики не надо. 

     - А Марк и правда был с Памелой? - поинтересовалась женщина и, дождавшись кивка, выдохнула, - Вот козел!

     Она подвинула мужчине корзинку с выпечкой.

     - Что ты хочешь? - спросил мужчина. - Я имею в виду, больше всего в жизни?

     - Ребенка, - быстро сказала женщина. - Я хочу ребенка.

     - А в чем проблема?

     - Я... сделала аборт в 16 лет. Я не могу иметь детей.

     - Возьми из приюта, - посоветовал мужчина.

     - Да ты! Да что ты знаешь обо мне? - возмутилась рыжеволосая.

     - Ты убила своё дитя, - ответил мужчина. - Я не могу вернуть к жизни то, что умерло. Никто не может.

     - Ты знаешь, кто я? - внимательно посмотрела на него женщина. - Я известная актриса, я звезда! Мои фильмы...

     Мужчина махнул рукой.

     - Все это неважно. Важно то, что у тебя нет ребенка. Так почему ты не хочешь взять в приюте?

     - Я хочу родную кровь, - упрямо вскинула подбородок женщина.

     - Родную кровь? - мужчина замер, взгляд его на миг стал отсутствующим. - У твоей двоюродной племянницы мужа сбила машина. У неё четверо детей, и она не знает, как их прокормить. Достаточно родная кровь?

     Мужчина с сожалением отодвинул корзинку с выпечкой, встал и принялся натягивать куртку.

     - Постой! - окликнула его актриса. - Кто ты - ангел?

     - Я - обманывающий Смерть.

     - Значит, им грозит смерть? Ну, моей какой-то там племяннице и её детям?

     - Возможно. А может, и нет. А вот ты, узнав об измене Марка, должна была умереть от передозировки. Сегодня.

     Известная актриса, светская дива и просто красивая женщина, закусив губу, смотрела, как он уходит. Она успела заметить, что меховая шапка его вдруг превратилась в черный шелковый цилиндр,  а лыжный костюм скрылся под старинным плащом с меховой опушкой.
		
		
		
    17
    Калугина Л. Простишь?..   9k   Оценка:4.32*9    "Рассказ"  Мистика 

    

    
 
 


    

    <
    

     

    

    

    
Мир - это зеркало, 

    

    

    

    
и он возвращает каждому 

    

    

    

    
его собственное изображение.
    

    

    

     

    

    
Уильям Мейкпис Теккерей

    

    

    

    
"Ярмарка тщеславия"

    

    

    

    


    

    

      

     

      Старое трюмо с большим зеркалом, которое я помню так же давно, как  саму себя, в самом начале знакомства не нравилось мне: то, что оно показывало, вызывало стойкое отвращение. Но я постепенно привыкла и возила трюмо с собой с квартиры на квартиру очень, очень долго. Говорят, стóит остерегаться старых зеркал, лучше почаще менять их на новые, но расстаться с этим - выше моих сил. В нём таится странный изъян, превратившийся с годами в достоинство:  оно непостижимым образом делает отражения людей чуть красивее, чуть стройнее, чуть умиротворённее, чуть гармоничнее, чем оригиналы. 

      Иногда это зеркало может сыграть и злую шутку. Однажды утром после дружеской вечеринки моя подруга увидела себя в нём удивительно хорошенькой и гордо понесла своё потрясающее изображение на работу. Через полчаса зеркало в рабочем кабинете показало ей чучело с размазанной по щекам тушью и всклокоченной шевелюрой. 

      Со временем я полюбила это зеркало. Со временем я привыкла к тому, что отражение - и есть я, умница и красавица, воплощённое добросердечие.

      Но сегодня... Что-то дрогнуло там, в зазеркалье... Воздух стал густым, тягучим, и предчувствие прокатилось по телу зябкой волной. Проскочила безнадежно опоздавшая мысль: "Ох, напрасно я не рассталась с этим куском стекла!" 

      Замерев, наблюдаю, как помутневшая глубина открывается и слой за слоем лопается с резким звонким хлопком, заставляя вздрагивать.

       
               Бэмс!

      

      Мне лет пять. Сижу за кухонным столом, напротив старшая сестра. Взрослая девица, в институте учится. Мы дома одни, родители - артисты, по вечерам работают. Вечер - самое ужасное время. Когда мы вдвоём, и мне никуда не спрятаться. Я её боюсь. Она меня ненавидит, я это чувствую всем телом, даже мелкими волосками на спине, которые сейчас топорщатся дыбом от озноба. 

      Я младшая, долгожданная. Родители балуют, тискают, закармливают. Вот и сейчас сижу над тарелкой с остывающей жареной картошкой, ковыряю вилкой, тяну время. Есть совсем не хочется, но сестра пичкает меня с каким-то садистским остервенением. Не могу, не лезет. Она это видит и только больше распаляется. Бэмс! Моя голова дёрнулась, а щеку обожгло: "Жри!" У неё тяжёлая рука...

       

               Бэмс!

      

      Теперь мне около одиннадцати. Мы вдвоём с папой, мама нашла себе нового молодого мужа, ей не до меня. Куча долгов, денег совсем нет, выживаем. Сестра подарила свои старые сапоги. Хорошо, а то в валенках в школу ходить - все косятся и пальцем показывают. Это ничего, что сапоги изношены в хлам, в дырки набивается снег - зато они замшевые, когда-то были красивыми, и наклеенных заплаток почти не видно. Ещё мне перепало старое пальто сестры, к нему пришили цигейковый воротничок, и оно вполне годное. Чуть обремкались обшлага и карманы, но этого почти не видно. Добрая сестра, спасибо ей. Она теперь хорошо живёт, муж лётчик, большие деньги зарабатывает. На четырёхкомнатный кооператив хватило, ну и так... В достатке в общем.

       

                 Бэмс!

      

      Мне шестнадцать. Мама досыта нажилась с новым мужем, теперь хочет наверстать упущенное по материнской части. Я её не простила, но подарки принимаю. Красивые итальянские сапожки отдала, мне точно по ноге, и каблучок высокий, модный. Девчонки в школе обзавидовались. Всю жизнь в каких-то опорках ходила - а тут такая обновка... 

      Сестра пришла к маме, по хозяйству вызвалась помочь, перемыла всё, порядок навела, грязное перестирала - мама здорово дом запустила, не можется ей, болеет давно. Потом спросила про те сапоги. Мол, зачем тебе теперь такие, всё равно не можешь на каблуках ходить. Маме пришлось сказать, что мне отдала. Сестра устроила тарарам, хлопнула дверью и не разговаривала с мамой три года. И со мной заодно.

     

                 Бэмс!

      

      Мне чуть за тридцать. Вечером - нежданный звонок, на пороге сыновья сестры, следом вваливается развесёлая компания - их друзья, подружки. Песни под гитару, хохот, танцы, новости, разговоры обо всём на свете. Мы как-то одинаково дышим с племянниками, я их не воспитываю, не читаю нотации назидательным тоном, просто пытаюсь их понять, втянуть в себя воздух мира, в котором они существуют, который лепят внутри себя. И нам хорошо. 

      Уходя на рассвете, они привычно предупреждают: "Только матери не говори, что мы у тебя были". Ей невозможно объяснить, почему у меня с её мальчишками сложились отдельные отношения, куда её не очень-то пускают. Не я - сами дети... 

      

                Бэмс!

      

      Мне скоро сорок. В больницу угодила, надолго, а дочь старшеклассница - с рукой в гипсе, сама себя никак не может обслуживать, и больше некому - вдвоём мы с ней живём. Сестра взяла ребёнка к себе. Приютила, спасибо. Недели через две выгнала на улицу с вещами, прямо в гипсе. "Дерзкая девочка, - говорит, - режим дня не соблюдает, норовит за стол неумытая сесть. Раздражает". А зима, декабрь, Сибирь... Спасибо подруге моей - приехала, забрала, увезла домой и жила с дочкой вместе, пока меня не выписали (дай Бог каждому таких подруг). 

      Сестра приходит ко мне в больницу, мнётся у порога палаты. Я продолжаю разговаривать,  смеяться с друзьями так, будто сестры здесь нет. Она тихо закрывает за собой дверь. На этот раз уже я не прощаю. Ещё три года молчания.

          

                 Бэмммммммс!  

      

      Я в комнате, в бабушкиной горенке. Небольшая она совсем, а народу набилось, всех сразу и не рассмотреть, и в дверях кто-то, и за дверями... Выхватываю лица по одному. Прабабушка любимая улыбается. Папа смеётся чему-то. И мама весёлая, они сегодня так дружелюбно настроены друг к другу, как на моей свадьбе, когда пели дуэтом романс про хризантемы, а я на пианино аккомпанировала... И будто забылось всё, и они не просто мои папа и мама, а люди, которые любили друг друга, и я родилась от этой любви... Ведь так грустно думать, что ты родилась случайно, по залёту или ещё как. Всем хочется думать, что от любви...

      Кто ещё здесь? Этих лиц не знаю, просто перебираю глазами, силюсь вспомнить... Все вдруг замерли и разом посмотрели на меня. А двоюродная бабушка показала на кушетку. Там лежит сестра. Она очень больна, мечется в бреду, шепчет что-то бессвязное. И все чего-то ждут. Догадываюсь: теперь от меня зависит, будет она жить или нет. А я не могу, не могу, не могу! Выдавливаю из себя хоть что-нибудь похожее на тепло и участие - нет, сухо, ни капли... А они всё смотрят. Всё ждут. Мне плохо,  чувствую себя последней сволочью, но ничего, ничего! Не требуйте от меня! Хочу закричать, забиться, стряхнуть с себя всё...

      Один взгляд. Боюсь поднять навстречу глаза, но не поднять невозможно. Она. Бабушка, которую я никогда не видела. Она умерла задолго до моего рождения. Туберкулёз. У неё очень красивое лицо, необыкновенные серые глаза, многослойные, с беспокойными искорками в глубине, кожа цвета слоновой кости, чуть бледная. Вижу темнеющую венку на шее. И алый рот. Яркий, будто кровью очерченный изгиб губ. И тут я цепенею от страха: я же видела только чёрно-белые фотографии... Откуда мне знать цвет её кожи?

       Наконец, до меня доходит: все люди вокруг - мои предки, родные, которые давно мертвы. 

      Только сестра жива. Ещё жива. И они спрашивают: "Нам её забрать, или ты всё-таки..." 

           

              Бэмс!

      

      У сестры рак. Это лечится. 

      А я всё вспоминаю кроваво-алые губы, беззвучно шепчущие: "Простишь?" ...     

      

      

      

      © Лена Калугина

      15 августа 2013 г.



    
		
		
		
    18
    Клеандрова И.А. Маска Психеи   29k   Оценка:7.62*5    "Рассказ"  Проза, Мистика, Сказки 

    

    
 
 


    

      

      

      

    

    

    МАСКА ПСИХЕИ
    

    

    

      

      

      

      Кажется, зеркало было здесь всегда. Огромное, потускневшее, в тяжелой, растрескавшейся от времени раме. Грациозно изогнувшиеся кошки темного дерева с круглыми золотыми глазами, похожими на цветы; крупные цветы с резными лепестками, инкрустированными бронзой и маслянисто поблескивающим кошачьим глазом. Иллина старалась не касаться их без нужды, даже пыль протирала изредка и торопливо, втайне готовая отдернуть руку и отскочить, если мясистый венчик вдруг потянется к пальцам, а заскучавшая кошка зашипит и выпустит когти. Конечно, своенравные обитатели рамы не забывали о старинной договоренности; конечно, они не могли - да и не хотели - всерьез ей навредить... но все же, все же... От такого стоит держаться подальше. Даже если терять тебе, по сути, уже нечего.

      Темная, выстуженная сумерками поверхность притягивала взгляд. Она походила на стоячую воду - мутную, холодную, неприветливую, давным-давно позабывшую о солнечном свете и шаловливом касании ветра. Взволновать этот омут мог только дождь - стекающие по стеклу кровь или слезы, а еще - рвущееся с той стороны неназываемое. Зеркало ревностно оберегало свои секреты и, как могло, сдерживало таящихся за гранью чудовищ, но иногда их голод был слишком силен. И вот тогда в дело вступала Иллина, недреманный хранитель границы. Хозяйка зеркала - и его пожизненная раба.

      Она давно смирилась со своей участью и даже начала находить в ней извращенное, болезненное удовольствие. Но в глубине души понимала: служение не закончится с ее смертью. Оно будет длиться, пока стоит мир - а, может, и много дольше, потому что все сущее - не более, чем тени и отражения, скользящие по ледяному, слегка тронутому тлением стеклу.

      Старинная амальгама пестрела пятнами. Если долго всматриваться в их узор, можно различить штрихи, складывающиеся в угловатые буквы - буквы, чуждые любому человеческому языку, но смутно знакомые. Что-то внутри узнавало их очертания, отзываясь дрожью на вскользь брошенный взгляд, и упорно пыталось сложить в слово... Иллина предпочитала не задумываться, что бывает со счастливчиками, верно прочитавшими послание, а слово она знала и так.

      Вечность.

      Вечность, полная холода и ожидания.

      Это знание открылось ей в детстве, когда зеркало избрало ее своим стражем. Оно стало ее сутью, смыслом ее жизни. Она не смогла бы его забыть, даже если бы очень захотела. А она пока не хотела, и вряд ли когда захочет. Кроме боли и холода, зеркало предлагало ей такие дары, в сравнении с которыми меркли все мыслимые удовольствия, а привычные людям развлечения казались ничего не значащими глупостями.

      Поработив, зеркало подарило ей свободу. Свободу быть не собой, а кем-то другим, и не только здесь, а где душа пожелает.

      Точнее, не совсем душа, а то, что от нее оставило зеркало. Цена бесконечной свободы иногда оказывается слишком высока.

      Но у нее все равно не было выбора. У нее с самого начала не было выбора...

      

     

     
    *   *   *
    

     

      

       - Мы идем к бабушке Иве? - недоверчиво переспросила шестилетняя Иллина, подпрыгивая от нетерпения и дергая мать за рукав. - Ведь правда?

       - Правда, - улыбнулась молодая женщина, с нежностью глядя на ребенка. - Сама она заглянет не скоро, а мне нужно срочно с ней переговорить. Будь умницей и не шали, хорошо?

       - Хорошо, - серьезно согласилась девочка. - Я не буду шалить. А почему бабушка Ива не приглашает нас в гости? Она нас не любит?

      Наивность ребенка била точно в цель. Женщина и сама задавалась этим вопросом - не первый год, и даже не первый десяток лет. Только ее претензии к Ивонн звучали совсем по-другому: почему, ну почему ты никак не порвешь эти сдержанно-формальные, тяготящие всех отношения? Почему забегаешь в гости с корзинкой домашней выпечки, воркуешь с девочкой, изображаешь из себя примерную мать? Без тебя нам было бы проще, потому что даже когда ты рядом - ты не с нами. Улыбаешься невпопад, напряженно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Замолкаешь на середине фразы. А временами из твоих глаз смотрит такое, что хочется убежать на край света - и никогда больше не видеться... Ты чудовище, Ивонн. Ты самое настоящее чудовище - но, к сожалению, только на три четверти. И тебе все еще требуется человеческое тепло - или хотя бы его иллюзия...

       - Ну что ты такое говоришь, Лина. Конечно же, бабушка нас любит. Просто она уже старенькая, ей тяжело готовить и убирать дом, чтобы принимать гостей у себя. Вдобавок ты слишком громко смеешься и много разговариваешь, у бабушки от тебя наверняка болит голова... Она даже у меня болит, когда ты целый день носишься вокруг и кричишь. Тогда я сержусь и прошу вести себя смирно - но это же не значит, что я тебя не люблю, правда?

      Девочка подумала и важно кивнула, соглашаясь с доводами. Женщина потрепала ее по соломенной макушке и прикусила губу, чтобы не расплакаться.

      

      

      Нужный дом Иллина узнала первой. И что с того, что она никогда его раньше не видела? Бабушка Ива могла жить только здесь: в аккуратном одноэтажном особнячке, облицованном деревянными панелями, а по карнизу любовно украшенном резными фигурками животных, одно другого чуднее. Кого тут только не было: зубастые птицы с чешуей, как у змеи, крылатые рыбы, львы с птичьими головами, вставшие на задние ноги олени, из рогов которых прорастали стебли невиданных цветов... Над крышей поскрипывал флюгер в форме петуха, черепица отливала солнцем и медью, на крыльце, увитом пожухшим от заморозка виноградом, лениво умывалась крупная черно-шоколадная кошка с золотыми глазами.

       - Киса! - восторженно ахнула Иллина и кинулась к крыльцу. Кошка искоса взглянула на девочку, зевнула во всю пасть, показав преострые клыки и нежно-розовый язык, и юркнула в неприметный лаз. Мать, нагнавшая дочку уже около двери, подняла тяжелое медное кольцо, служившее здесь чем-то вроде звонка, и со злостью стукнула им по щеколде - раз, другой, третий...

      Ударить в четвертый раз она не успела. Дверь распахнулась, на пороге стояла хозяйка, вытирающая руки о ситцевый фартук.

       - Ирэн. Иллиночка. Добрый день, мои дорогие! - ласково улыбнулась она незваным гостьям. Голос остался холоден. - Какой сюрприз. Вспоминала вас утром, думала попозже заглянуть на чашечку чая.

       - Мы тоже соскучились, - с нажимом произнесла женщина.

      "Нам нужно срочно поговорить!" - вот что оно означало на самом деле. Это поняла бы даже маленькая Лина, не будь она так занята: она во все глаза разглядывала темный коридор, надеясь увидеть кошку.

       - Раздевайтесь, а я к плите. Не то пироги сгорят, - торопливо бросила хозяйка, с подозрением принюхиваясь к разносящемуся по дому аромату выпечки. - Вешалка и тапочки у порога, руки помоете прямо на кухне.

      Пахло просто божественно. Иллина шумно втянула воздух, облизнулась и без всяких понуканий стянула шерстяные перчатки и куртку. Подала одежду матери: крючки висели слишком высоко, даже подпрыгнув, она бы не дотянулась. Вытащила из сумки любимую куклу Лиз, сунула ноги в тапки - уютные, теплые, с вышитыми по верху цветами и птицами, но размера на четыре больше, чем нужно, и отправилась на поиски сладкого. Женщина тенью метнулась вслед - даже не одернув сбившейся на сторону юбки, не обновив макияж и прическу - ненавязчиво направляя шаги дочери и не давая ей отвлекаться на соблазнительно приоткрытые дверцы и расставленные по полкам безделушки.

      Когда они добрались до кухни, Ивонн уже вынимала из духовки умопомрачительно пахнущий противень. Женщина мазнула взглядом по стройной, совсем девичьей фигуре и все еще красивому лицу, отчаянно завидуя: сама она сильно располнела после родов, и у нее никак не получалось сбросить лишнее. Вздохнув, усадила дочку на колени, дожидаясь, пока мать переложит на блюдо исходящую паром сдобу: каким важным бы не было дело, Ивонн и слушать не станет, пока не закончит.

      Наконец, вся выпечка была снята и торжественно водружена на стол. Иллина тут же цапнула самый поджаристый пирожок, перекинула с ладони на ладонь, чтобы немного остудить, впилась зубами в хрустящую корочку и разочарованно сморщилась: он оказался не со сладкой начинкой, а с рыбой.

       - Торопыжка, - мягко пожурила ее мать. - Дождалась бы, пока бабушка показала, что с чем. Давай сюда, я доем, а себе возьми другой.

       - Мау, - негодующе возразили с пола, громко урча и обметая подол юбки роскошным черным хвостом. Кошка учуяла запах рыбы и пришла посмотреть, не дадут ли и ей кусочек.

       - Иллиночка, ты не покормишь Китти? - ласково, но настойчиво предложила Ивонн. - Я сейчас найду тебе другой пирожок, с яблоком, а этот отдай кошке. Вот блюдце, покрошишь ей, чтобы остывало. А нам с мамой нужно поговорить.

       - Хорошо, бабушка! - счастливо рассмеялась девочка, довольная до невозможности. Поерзав, сползла с материнских колен, заткнула куклу за пояс платья, чтобы освободить руки, схватила тарелку и пирожки и потащила все к дверям. Ей жутко не нравилось, когда мама и бабушка кричат друг на друга, в такие моменты она предпочитала держаться подальше от обеих. Кошка увязалась за девочкой, важно вышагивая и возбужденно пуша хвост: все это время она не спускала глаз с лакомства и верно сообразила, что сейчас ее будут кормить.

      Найдя укромный уголок между стеной и холодильником, Иллина плюхнулась прямо на пол, разломала кошкин пирог на блюдце и, не торопясь, принялась за свой. Кошка подошла, принюхалась и с несчастным видом уселась рядом: куски вышли большими и еще не успели остыть, а такое она есть не могла.

       - Прости, Китти! - покаянно шепнула ей девочка, сообразив, что дала маху. - Сейчас я тебя покормлю.

      Она по-быстрому запихнула в рот остатки сдобы, отряхнула платье от крошек и положила на ладонь кусочек рыбного фарша. Размяла, подула. Придирчиво потрогала кончиком пальца - не горячо ли? И протянула угощение кошке.

      Китти щекотнула ладонь длинными усами, чуть-чуть попробовала и смахнула все разом, благодарно лизнув пальцы шершавым языком. Иллина улыбнулась и предложила ей новую порцию, а потом - еще одну.

      Мало-помалу начинка закончилась. Кошка поворошила лапой оставшееся на блюдце тесто - заманчиво пахнущее рыбой, но, к сожалению, совершенно несъедобное - разочарованно вздохнула и ушла в коридор.

       - Киса! - возмущенно пискнула девочка, рассчитывавшая как следует ее потискать. - Китти, вернись! Давай поиграем!

      И метнулась вслед за кошкой.

      

      

      В коридоре было ужас как темно, особенно по контрасту с залитой светом кухней. Потолок, стены, углы, проемы, повороты - все выглядело зыбким и расплывчатым, как будто помещение менялось, пока на него не смотрят. Иллина вытащила перепуганную Лиз из-за пояса, покосилась на клубящиеся по углам тени и растерянно уставилась на ряд совершенно одинаковых дверей: за которой из них может скрываться беглянка?

      Дернула ближайшую ручку. Заперто! На цыпочках подобралась к следующей: темно-синие шторы в пол, заставленные книгами стеллажи и запах старой бумаги, от которого немедленно захотелось чихнуть. Зажала свербящий нос пальцами и аккуратно прикрыла дверь, благоразумно решив поискать кошку где-нибудь еще.

      Дверь, упрятанная за платяным шкафом...

      Засов с массивным замком...

      Абсолютно пустая комната - ни занавесок, ни мебели, только пыльное окно во всю стену...

      Иллина азартно огляделась: поиски не на шутку ее раззадорили, она обожала играть в прятки - а больше всего на свете любила водить. Из упрямства проверила две следующие комнаты, уже понимая, что кошки там нет. Зато возле третьей ей почудился подозрительный шорох и взмах пушистого хвоста.

      Тяжелая полированная дверь была не заперта, просто прикрыта - это было хорошим знаком. Девочка осторожно просунула голову в щель и огляделась: кровать, застеленная темным меховым покрывалом, золотисто-карамельные обои, ковер цвета топленого молока и кусок резной бронзовой рамы. Бабушкина спальня! Атласные шоколадно-лиловые шторы были плотно задернуты, но в комнате горел ночник, бросающий причудливые блики на стены и мебель. На полу под ночником сидела черная кошка и умывалась; свет падал отвесно вниз, и от двери казалось, что у Китти нет тени.

       - Киса! - торжествующе рассмеялась девочка и шагнула в комнату, предусмотрительно захлопнув за собой дверь.

       - Миу, - грустно отозвалась кошка. То ли пытаясь смириться с тем, что ее ждет, то ли заранее прося прощения.

      

      

      До Китти Иллина не дошла. Как только она свернула за угол, на ее пути встретилось зеркало - огромное овальное зеркало в массивной медной раме, украшенной цветами и кошками.

      По комнате гулял сквозняк. Блики дробились на хрустальных подвесках ночника, заставляя резьбу шевелиться. Поблескивающее в свете лампы стекло было скользким и темным, как затканная корочкой первого льда полынья: ступишь, и не заметишь, как ухнешь по самую шею. Девочка заглянула в него - и пропала: вместо привычного до последней родинки отражения ее встретила бездна, полная смутных теней и холода. 

      В зеркале клубился туман. Что-то грузно шевелилось у самого края рамы, в сияющей льдом глубине угадывались угли зрачков и смазанные мраком контуры. Иллина уже не чувствовала ни бьющего в глаза света, ни ног, увязших в мягком ворсе ковра, ни намертво сжатой в ладони куклы: она тонула в хрустальном омуте, опускаясь все глубже и глубже, и конца ее падению не было. Кошка  неодобрительно покосилась на выгнувшуюся чашей поверхность, из которой торчали полупрозрачные иглы и щупальца, на прильнувшую к стеклу девочку - мутные глаза без проблеска мысли, до синевы бледная кожа - и, зашипев, прыгнула.

      Зеркало окропила кровь, брызнувшая из расцарапанной шеи. Иллина дернулась, выныривая из липких объятий кошмара, и закричала: из зазеркалья смотрела надменная азиатка, похожая на повзрослевшую Лиз, а в руках у незнакомки была кукла, изображающая ее саму.

      

      

      Сбежавшиеся на шум женщины безнадежно опоздали. Слизнув теплые капли, зеркало разгладилось, а девочка уже не плакала - просто сидела на полу, судорожно прижимая к себе куклу и кошку, и время от времени всхлипывала. Лиз потерянно молчала, а перенервничавшая Китти мурлыкала, как заведенная, старательно вылизывая расцарапанную шею и мокрые от слез щеки.

      Мать заполошно охнула, обнимая всех троих разом. Ивонн в сердцах выдала цветистую фразу, из которой Иллина поняла одни междометия, и продолжила уже спокойнее:

       - Ирэн, я же просила никогда не приводить ребенка. Впрочем, чего уж теперь... Попрощайся с мамой, моя девочка - ты остаешься ночевать у бабушки. Мы поиграем с Китти, сошьем твоей куколке новое платьице - ты и представить себе не можешь, сколько замечательных лоскутков найдется в моем шкафу - а потом бабушка испечет пирог с вишней и расскажет чудесную сказку, чтобы тебе слаще спалось... Ты же не возражаешь немного побыть у меня, Иллиночка?

      

      

      ...Она не возражала. Даже когда поняла, что у слов "чудо" и "чудовище" не зря один корень, а "немного" растянется на целую вечность...
      

     

     
    *   *   *
    

     

      

      Спальня осталась такой же, как и при бабушке. Поскрипывающая от резких движений кровать, ажурный хрустальный ночник в форме виноградной лозы с обвивающими лампу листьями и свисающей вниз гроздью. Карамельно-кремовый ковер на полу, обои с золотым тиснением, отливающие шоколадно-лиловым шторы. Тумбочка, платяной шкаф. Зеркало...

      Иногда Иллине казалось, что время в доме остановилось, причем остановилось как придется. На кухне, ближайшей к внешнему миру, оно еще текло - пусть медленно и неохотно, но все же текло. Сменяли друг друга сезоны, в занавешенные тюлем окна попеременно заглядывали солнце и звезды, в шкафчиках то исчезали, то словно по волшебству появлялись продукты и посуда. В тех комнатах, что долго стояли запертыми, и время казалось стоячим, затхлым, нежилым, в него не хотелось входить без стука - разве что найдется веская причина. Очень веская. А в спальне время было пластичным и вязким, будто комок согретого пальцами воска: тронешь, и потечет, куда ему вздумается - вперед, назад, в сторону любого из смежных миров, веером сходящихся в зеркале. Здешняя тишина несла в себе отзвук еще не сказанных слов, с покрывала сами собой исчезали следы пролитого чая и кофе, а картины в зеркале мешались так причудливо, что порой было не разобрать - прошлое это, настоящее или будущее.

      Иллина привыкла. Привыкла к тому, что проходящие годы не оставляют следов на ее лице, что она безнадежно, немыслимо одинока, а события в основном случаются внутри, а не снаружи. Она с трудом вспоминала свою прежнюю жизнь - до зеркала - и даже под угрозой смерти не могла бы сказать, когда в последний раз видела мать: Ирэн решительно оборвала все контакты, как только сообразила, во что превращается дочь.

      Ее новой семьей стали Ивонн и Китти. Двадцать лет промелькнули, как один день, а когда бабушка ушла - не обременяя ее старческой немощью и хлопотами с погребением, просто шагнув в зеркало вместе с любимой кошкой - в душе новой Иллины не нашлось места для скорби. К чему грустить, если они непременно встретятся - едва уловимым эхом, скользящими по стеклу бликами, холодными тенями зазеркалья? Крохотная частица Ивонн так и осталась бродить по комнатам, по-прежнему согревая внучку теплом и заботой: девушка отчетливо ощущала ее присутствие, а временами до нее доносились голоса прежних обитателей дома. Они не были ни добры, ни злы; они просто знали, что однажды она пополнит их ряды, а кто-то придет ей на смену. Сторожить пустоту и оберегать человеческий мир от всего, что ему не по нраву. Хранить покой места, которое само время опасливо обтекает мимо, словно река - лежащий поперек русла камень.

      Единственным свидетелем прошлого осталась кукла. Вздорная, глупенькая, но по-своему добрая китаянка Лиз, наряженная в потрепанное кимоно ярко-алого цвета. Она сидела на тумбочке около зеркала, но в стекле не отражалась: вместо нее появлялась Анилли, сестра-двойник из зазеркалья. Ее визиты редко выходили приятными, и нынешний вряд ли был из их числа...

      

      

      Что-то грядет - это стало ясно с самого утра.

      Иллина проснулась с головной болью, обещающей уже к обеду превратиться в форменную мигрень. Звуки раскаленными гвоздями впивались в виски, мир крошился и дрожал, как будто был слеплен из мутного, дурно пахнущего желе. Краски выцвели; приятные прежде запахи стали пыткой. Реальность превратилась в пародию на саму себя, но вместе с гротеском в ней проступили черты того, что раньше было скрыто от глаза.

      Пустота полнилась жизнью. В полутьме угадывались хрупкие, сотканные из тысячи оттенков мрака фигуры, в ушах звенели бесплотные голоса, а воздух был сплошь заткан тончайшей - легче пуха, тоньше шелкового волоса - паутиной, свитой из дыма и хрусталя. Эти нити тянулись из спальни, прямиком из холодного, кипящего тенями зазеркалья; они мягко текли по комнатам, заполняли коридор до входной двери и змеями расползались во внешний мир. Что с ними происходит дальше - Иллина не знала, но догадывалась, что зеркало так контролирует тех, кого сумело коснуться ее руками. Подтачивая здоровье, насылая кошмары, по капле воруя жизнь, отнимая восторг и умение смеяться - чтобы поддержать силы стража и хоть немного приглушить голод таящихся в зазеркалье монстров. Девушка всегда чувствовала эту сеть, пускай и не так явно, но даже при всем желании ничего не сумела бы с ней поделать: нити были слишком прочными и не рвались, лишь хрустально звенели - хоть от удара, хоть от случайного прикосновения. Вероятно, точно такая же нить тянулась и к ней, просто она была много толще и прочнее остальных: несмотря на все старания, Иллина не могла ее разглядеть, зато отчетливо ощущала идущий из зазеркалья призыв. Осторожный, мучительно-тянущий... Ему невозможно было сопротивляться, да не очень-то и хотелось - она попала в зависимость от воли зеркала, и каждый новый день только укреплял эту противоестественную связь.

      Живущие за стеклом хотели ее видеть. Иногда - лишь затем, чтобы просто поговорить. А сегодня ее звали Анил и Китти, и вместе это тянуло не меньше, чем на праздник.

      То, что время пришло, понять было проще простого. Желание коснуться зеркала стало совершенно нестерпимым, зато почти прошла голова. Мучительная мигрень утихла сама собой, а взамен появилось предчувствие того, что ее ждет: надменный холод, перевитый искрами смеха, и басовитое, нежное мурлыканье.

      Иллина летела в спальню, как на крыльях. Разговор живого с неживым - это темная жуть и боль, но ей так хотелось увидеть Китти!

      ...Знакомая до последней царапины дверь.

      Лилово-кофейный сумрак, обрамленная медью бездна...

      Зеркало встретило ее холодом и терпеливо ждущей пустотой. Грозовой тучей клубился туман, лунным диском сиял циферблат настенных часов. Стрелки не двигались, игнорируя праведный гнев висящего на стене двойника.

      Лиз смотрела на полную луну. По гладкому, лишенному возраста лицу скользили блики, то оживляя спокойные черты, то превращая их в безжизненную маску.

      Ни тени, ни отражения у куклы не было. Свет, едва касаясь, огибал стройную фигуру и уносил ее образ в зазеркалье, давая жизнь Анил.

      Иллина шагнула к зеркалу. Воскреснув из небытия, двойник сделал шаг ей навстречу - замешкавшись на какую-то четверть такта, на половину удара бешено стучащего сердца...

      Громко проскрежетали часы. Стеклянная стрелка дернулась, но осталась на своем месте.

      

      

      Привычный с детства портрет тек, словно горячий воск. Короткие светлые волосы удлинились, разгладились и потемнели. Нервное, полыхающее азартом и страхом лицо обрело каноническую восточную бесстрастность. Крыльями взметнулись широкие рукава, легкомысленный домашний халатик сменило строгое бордовое кимоно с приколотой к вороту веткой цветущей сакуры.

      Со снисходительной нежностью улыбнулись глаза - черные поверх бледно-зеленых. К стеклу потянулась узкая ладонь с острыми коготками, выкрашенными алым.

       - Здравствуй, - прозвучало в голове у Иллины. С пухлых, обведенных темно-красной помадой губ не сорвалось ни звука.

       - Привет, - машинально отозвалась девушка вслух, и, решившись, коснулась стекла рукой.

      Пальцы встретились и переплелись: лихорадочно-горячие поверх ледяных, иллюзия поверх костей, мышц и тонкой кожи. Ладонь прошла сквозь зеркало, не ощутив сопротивления: оно осталось в другом измерении, в мире четких границ и строгих причинно-следственных связей, где половинки единого целого не то что никогда не могли встретиться - даже не подозревали о существовании друг друга.

      От прикосновения Иллину сначала бросило в жар, потом в холод. Внутри воцарилось каменное спокойствие, которым щедро поделилась Анил. Звучащие в голове чужие мысли уже не вызывали ни отторжения, ни удивления - лишь поверхностное, ленивое любопытство.

       - Я пришла тебя сменить, - буднично сообщила азиатка, теребя кончик блестящей иссиня-черной пряди. - Ты устала и слишком засиделась на одном месте. Пора тебе немного развеяться.

       - И с чего бы такая забота? - скептически фыркнула Иллина. На Анил это было совсем не похоже: обращать свое царственное внимание на окружающих, а вдобавок пытаться сделать для них что-то хорошее. - Не откажусь, но имей в виду: мне пока нечем тебе отплатить.

       - Это подарок, - тонко улыбнулась Анил. - У тебя сегодня именины, ты что, забыла?

      А ведь верно. Сегодня утром ей стукнуло двадцать семь, но она даже не догадалась порадовать себя каким-нибудь милым пустячком в честь дня рождения. Она вообще о нем не вспомнила...

      И мама (Ирэн!) тоже не позвонила. Хотя как бы она позвонила, если телефон все время выключен, а без желания хозяйки гость не просто заблудится в доме - он и входной двери не найдет, будет стоять в полушаге от крыльца, не замечая...

      Из глаз брызнули слезы. Иллина смахнула их, не глядя: Анил прекрасно читает мысли, поздно уже стыдиться...

      Азиатка не стала ее утешать - не любила она этого делать, да и не особо умела, чего уж греха таить. Зато она отлично знала, кто сможет помочь вконец расклеившейся сестренке.

       - Китти! - крикнула она с напускной строгостью. - Выходи уже, засоня!

      Зазеркальная туча вспучилась и выпустила ложноножку. Отросток свернулся клубком, дернулся, отрываясь от породившего его облака мрака, и грациозно потянулся, вставая на четыре мягкие лапы. Вспушилась антрацитово-черная шерсть, сверкнули золотистые радужки. По халату затрещали когти - кошка немного не рассчитала прыжок, но все-таки удержалась на плече и завозилась, удобнее устраивая хвост и лапы.

       - Мауи! - недовольно сказала Китти, прижимаясь щекой к щеке и обеспокоенно заглядывая Иллине в глаза. - Ма?

      Перевода не требовалось. В таком тесном контакте эмоции текли напрямую, да и не было в них ничего мудреного. Кошка расстроилась, застав младшую хозяйку в слезах, и спрашивала, не может ли она чем-нибудь помочь.

       - Китти... - без сил выдохнула Иллина, пересаживая кошку на руки и зарываясь лицом в мягкую шерсть. - Спасибо...

      Кошка улыбнулась и довольно сощурила глаза. Ей было тепло и уютно, к тому же она чувствовала, что хозяйка почти успокоилась. Значит, больше не будет всхлипов и ползущих по хребту капель, не придется заново вылизываться...

       - Лин, ты как? Готова?

      Анил смотрела на них, не особо пытаясь скрыть сквозящее в голосе отвращение. Все это сюсюканье было не по ней: рожденная пластиковой куклой, она и в новой жизни осталась расчетлива и скупа на эмоции.

       - В порядке, - смущенно улыбнулась Иллина. - Ты сама?

       - Конечно. Подходи ближе.

      

      

      Они стояли друг против друга, едва касаясь пальцами - такие непохожие отражения, разделенные холодным барьером стекла, и им же объединенные. Кошка устроилась в ногах, задрав усатую мордочку и с интересом поглядывая то на Анил, то на Иллину. Бархатные уши, украшенные кисточками на тон светлее остальной шерсти, напряженно прислушивались к чему-то незримому: кошка чувствовала, что скоро что-то произойдет. Совсем скоро... прямо сейчас...

      Стекло вспыхнуло и разлетелось в пыль, окутав девушек радужно сияющим облаком. Ледяное, не дающее ни тепла, ни света пламя текло по лицам, стирая с них всякое выражение. Выжигало из тел малейшие признаки индивидуальности, превращая их в идеальные заготовки для резца скульптора или кукольника: какой образ мастер захочет воплотить в живом, дышащем камне, тот и выйдет... Плавило души, бережно переливая их из одного сосуда в другой...

      Мир менялся. Иллина чувствовала, как замедляется пульс, а текущая по венам кровь сменяется водой пополам с колотым льдом. Как растворяются мышцы и кости, превращаясь в мерцающее свечение, в вязкий, пахнущий снегом и полынью туман. Как с души, пласт за пластом, исчезает все, что мешало ей быть собой, что неподъемными цепями сковывало крылья, отдавая ее во власть земного притяжения. Неведомый мастер всерьез взялся за зубило и ластик, и Иллина звонко рассмеялась, падая в полуночное небо - или же взлетая над темной, пылающей звездами бездной...

      Вечно юная, как сказочная фэйри. Сильная, свободная. Счастливая...

      Сейчас она ощущала себя бабочкой. Прекрасной, нежной бабочкой, сотканной из дыма и алмазного крошева, со сверкающими тысячей радужных граней чешуйками и бритвенно-острыми крыльями. Бабочкой, беспечно парящей в ветрах судьбы и вольной выбирать любые маски: слабой земной женщины, чудища из кошмарных снов или светлого, беспощадного в своей чистоте ангела...

      Зазеркалье открывалось перед ней, как сокровенная святыня перед уставшим, сбившим ноги паломником. Иллина возвращалась домой, и отчий дом, из которого она когда-то ушла, гостеприимно распахивал перед ней двери и расстилал любые дороги - выбирай, какую только пожелаешь...

      Иллина прислушалась к своему новому сердцу, решительно ступила на приглянувшуюся тропинку - и пошла по ней, не оглядываясь. Оторопевшая кошка уставилась в спину исчезающей в зазеркалье хозяйки и с громким мявом припустила следом - случись что, она же потом себе не простит...

      Невидимая рука терзала сидящую на тумбочке куклу. Укорачивала длинные черные волосы, одновременно перекрашивая их в блонд. Безжалостно сминала черты лица, заостряя подбородок и скулы, выравнивая линию губ и превращая раскосые глаза в широко распахнутые европейские. Стягивала алое кимоно, меняя его на цветастый махровый халат и домашние тапочки...

      Стоящая перед зеркалом азиатка неуверенно ощупывала ковер босыми ногами. С удивлением касалась кожи - плотной, гладкой, непривычно теплой...

      Висящие на стене часы щелкнули - и пошли в обратную сторону.

      

      

      



    
		
		
		
    19
    Керлис П. Для неё   27k    "Рассказ"  Мистика 

    

     Я слежу за ней давно. И я единственная, кто её видит.

     Она сидит у окна и молчит. Створки открыты, ветер легонько колышет шторы и играет её волосами - длинными, тёмными. Такими же запутанными, как мои мысли. Я прячусь за барной стойкой и смотрю на неё сквозь перевернутые бокалы. Между нами - половина зала, четыре занятых столика, усталая официантка и кадка с фикусом. Сверкают хрустальные подвески на люстре, свет льётся мне на макушку и стекает на блестящий паркет. Мир ускоряется, кружится, скачет. Лица, улыбки, чашки на подносах, пустые стулья, меню с пёстрыми картинками, прозрачные бокалы... всё сваливается в безобразную кучу. И я вижу лишь её - девушку у окна. Остальное теряется, перестаёт быть важным. Жаль, что не исчезает. Тогда мы бы оказались вдвоём - она и я... Я и она. Лера...

     Мне нравится, как звучит её имя, особенно первый слог. Хочется поймать этот звук, запереть у себя в мозгу и запустить по кругу, чтобы слушать бесконечно. Леру редко можно увидеть причесанной, обычно на её голове истинный творческий беспорядок. Волосы распущены и свободно спадают на спину, едва касаясь талии. Она часто их гладит - медленно, вдумчиво, перебирая прядь за прядью. Пожалуй, её волосы нравятся мне больше всего. Ещё Лера любит открытые окна, и всегда распахивает створки с яростным фанатизмом, будто ей не хватает свежего воздуха.

     Она умерла в первый же месяц, когда меня определили сюда, в Центр красоты и здоровья "Илирия", райский уголок для богатых дамочек, млеющих от клубных карточек с надписью "вип". Мама вцепилась в своего брата Виталика мёртвой хваткой, у бедняги просто не было выбора. Знаю, он не хотел брать меня на работу, и до сих пор мечтает избавиться. Но у него нет шансов, с обязанностями помощника администратора я справляюсь отлично. За год ни одной жалобы от клиентов. Мама верит, что жизнь налаживается. Только при этом следит за мной, постоянно названивает моему врачу и прячет острые предметы. В квартире не найдется даже ножниц, а ножи надёжно заперты в ящике на кухне. Это глупо, на работе я могу взять что угодно, в том же маникюрном кабинете достаточно забавных вещиц.

     Лера была тут задолго до меня - почётный клиент, фотомодель, практически знаменитость. Мы были ровесницами, но она в свои двадцать два года успела многого добиться. В "Илирии" к ней относились трепетно. Пылинки сдували. Она тратила уйму денег, не требовала невозможного и совсем не вредничала. После йоги заходила в наш бар, садилась за столик у окна и всматривалась вдаль. Прямо как сейчас.

     Наше незримое единение разрушается самым варварским образом - у меня в кармане звонит телефон. Картинка перед глазами рассыпается, столики оказываются на своих местах, а бокалы - передо мной. Я тянусь за трубкой и принимаю вызов, не глядя. Кроме мамы звонить некому.

     - Почему ты ещё не дома? - спрашивает она.

     - Много работы, - вру я.

     Мама пытается разузнать подробнее, сыплет вопросы привычным монотонным голосом. Хочется запустить телефон в стену и растоптать каждый из сотни кусочков, на которые он разобьётся.

     - Скоро буду, - прерываю я этот навязчивый допрос.

     - Я волнуюсь.

     - Повторяю, всё в порядке! - Я зажмуриваюсь и сжимаю свободную руку в кулак. Ногти впиваются в ладонь. Сразу становится легче.

     - Детка, возвращайся скорее, - крушит меня мамин голос.

     - Перезвони через пять минут, - вспоминаю я спасительную фразу. Нажимаю на красную кнопку и открываю глаза.

     Леры нигде не видно, окно закрыто, шторы задёрнуты. Почему она ушла? Слишком быстро... непривычно быстро... Голова пухнет, стены отдаляются. Девицы за ближним столиком громко визжат, потом смеются, будто квохчут. Их ярко-накрашенные губы кривятся и растягиваются. Омерзительное зрелище. Они совсем не такие, как Лера. Совсем не такие, как я. Мы с ней - принцессы, а принцессы мало говорят, много улыбаются и часто моргают. А ещё всё делают красиво - даже плачут.

     Я отворачиваюсь от гадких девиц и прячу телефон в карман. Ко мне приближается Виталик - большой и важный, со стопкой буклетов в толстых руках.

     - Ты ещё здесь? - удивляется он. - Отлично, разложи вот это на стенде в приёмной.

     Виталик кидает стопку мне. Едва успеваю её поймать. Она тяжелая и тянет вниз. В приёмной оказывается пусто, светло и чисто. Стоит подойти к стенду, как снова звонит мама. Принимать вызов не хочется. Я знаю, что она никогда, никогда не будет разговаривать со мной нормально, сколько бы времени не прошло. Успокаиваюсь, вдыхаю глубже. Перекладываю буклеты в одну руку, второй беру телефон и произношу по словам:

     - Хватит. Меня. Контролировать.

     - Что с тобой? - строго интересуется мама.

     - Я вернусь, как освобожусь.

     - Ты принимала сегодня свои лекарства?

     - Перестань постоянно меня об этом спрашивать!

     - Детка, не сердись. Чем ты сейчас занимаешься?

     - А ты как думаешь? Режу себя на мелкие кусочки! Крошу в винегрет! Что же ещё?

     - Думаю, ты слишком много пережила, - говорит она совершенно беспристрастно. - Давай съездим отдохнуть? Куда-нибудь на море...

     - Прекрати со мной так разговаривать! Я не сумасшедшая!

     Сбрасываю вызов и пытаюсь устоять на ногах. Тщетно. Кулер в углу булькает, потолок пузырится, рисунок на обоях рябит. Буклеты шлёпаются на пол, комкают тишину в бумажные шарики и заполняют приёмную противным шелестом. В глазах прыгает пятно - огромное, плотное, невнятного грязного оттенка. Телефон ревёт, пожирая пространство истошными воплями. Я с силой вжимаю красную кнопку и держу до тех пор, пока телефон не гаснет, а палец не начинает ныть. Цветастые пятна перестают мельтешить, и я чётко вижу перед собой страницы с красивыми картинками. Рекламные лозунги усеяны прозрачными каплями, маленькими и выпуклыми. Я смотрю на них и понимаю, что сижу на коленях и плачу. Глянцевая бумага - это хорошо. На ней ничего не расплывается, ни слёзы, ни вода, ни кровь...

     Сзади цокают каблуки, уверенно и знакомо. Я оборачиваюсь и вздрагиваю. Неужели...

     Так и есть - она. Будто живая. Почти настоящая. Рядом со мной. Близко, предельно близко. Можно протянуть руку и дотронуться...

     - Ты в порядке? - спрашивает Лера, и этот ненавистный вопрос вдруг становится самым прекрасным на свете. 

     Я лишь моргаю. Раньше она со мной не говорила, никогда, даже до смерти. Хочется ответить, но слова застревают в горле. Существует поверье, что с призраками разговаривать нельзя. Не помню, почему, зато помню - нельзя, и точка. Хотя стоять спиной вроде тоже опасно. А именно оттуда она и пришла.

     - Соня, ответь, - настаивает Лера.

     Откуда ей известно моё имя? Да мало ли откуда. В конце концов, не зря я её вижу. Только я, и больше никто.

     - Не плачь, мы быстренько всё приберём. Ты меня не помнишь? Я часто тут у вас бываю, меня зовут Лера.

     "Ле-ра..." - эхом раздаётся в голове. Она нагибается и сгребает буклеты в кучу. Её волосы касаются пола, пальцы расправляют непослушные страницы. Пока мы распихиваем буклеты по кармашкам стенда, я не свожу с неё глаз. Хочется остановить время, натянуть до предела, как детскую прыгательную резинку, и держать, наслаждаясь каждым мигом. Но секунды тикают, резинка лопается и больно щёлкает по носу.

     - У тебя что-то случилось? - интересуется Лера, когда последний буклет оказывается за стеклом. - Плохой день?

     - Это лучший день в моей жизни, - серьёзно отвечаю я.

     Она смотрит на меня - долго и очень внимательно, словно пытается что-то разглядеть. Интересно, Лера знает, что мертва? Неудобно её о таком спрашивать...

     - Особенные планы на вечер? - высказывает она неверную догадку.

     - Нет, - мотаю я головой. Мысли встряхиваются, смешиваются. - Никаких планов.

     За спиной слышатся шаги. Только не сейчас... только не Виталик...

     Оборачиваюсь. Выдыхаю. Это всего лишь Юля - наша секретарша.

     - Чего ты тут возишься так долго? - строго спрашивает она.

     - Извини, - пожимаю я плечами. - Мне мама звонила.

     - Мама... - фыркает Юля. - Ты не обязана её слушать. Разве ты не чувствуешь, какой свободной можешь быть? Давно пора определиться. Мечешься туда-сюда. Раздражает!

     Стерва. Внутри всё закипает, нервы оголяются. Лера протягивает мне руку.

     - Пойдём, - шепчет она. - Пожалуйста, пойдём со мной.

     Я с готовностью хватаюсь за её ладонь. Прикосновение обжигает, сотни натянутых до предела струн лопаются - звонко и надрывно. Двери раскрываются, ночной ветер бьёт в лицо. Время ускоряется, бежит вперёд. На улице темно и прохладно, но я шагаю, наслаждаясь сбывшейся мечтой. Дома мелькают, сияние вывесок сливается в длинную светлую полосу. Все кажется ненастоящим, мелким, почти картонным.

     - Куда мы направляемся? - решаюсь я подать голос.

     - На вечеринку одну пафосную, - поясняет Лера, крепче сжимая мою ладонь. - Составишь мне компанию? Если не хочешь, отвезу тебя домой.

     - Хочу! Но я... не одета для вечеринок.

     - Не беда. Заедем ко мне, самой нужно собраться. Заодно тебе что-нибудь подберём.

     Я киваю и замолкаю. Лера ведёт меня вперёд, я множу мгновения, стараясь поймать и запомнить каждое. Остаток пути мы идём в тишине. Я и она... Она и я... 

     В квартиру Леры мы проникаем, вытащив ключ из-под коврика. Я чувствую себя взломщицей, но полиция не спешит сюда вламываться. Тут красиво. Два этажа, окна чуть ли не во всю стену и восемь комнат - огромных, безлюдных, роскошно обставленных. Лера провожает меня в гардеробную, подводит к гигантскому шкафу. Из него выглядывают сотни разноцветных тряпочек, в дверь встроено зеркало в человеческий рост.

     - Тебе пойдёт красное, - заявляет она и показывает на вешалку с платьем.

     Ткань гладкая и нежная, я запутываюсь в ней, но Лера приходит на помощь. Молния застегивается на моей спине и в зеркале отражается кто-то другой, совсем не я.

     - Ну, говорила же! - подмигивает Лера и удаляется.

     Пока я рассматриваю своё отражение - своё ли? - она возвращается, вся растрёпанная и очень соблазнительная. На ней даже не платье, а символический кусочек чёрной материи, опоясанный кружевной лентой. Лера сверлит меня взглядом, хмурится и стягивает резинку с моих волос. Они рассыпаются по плечам, Лера улыбается.

     - Так лучше, - убеждённо произносит она, и время опять убегает. Минуты безжалостно тикают. Я тону в круговороте из обрывочных фраз и ярких, как вспышки, эпизодов.

     Громкая музыка, толпа людей, брызги шампанского. Приглушённый смех, помада на бокалах, гул коридора. Винтовая лестница, её ладони на перилах. Сотни эмоций и никакого страха, лишь невообразимая лёгкость. Никому нет до меня дела. Мысли выстраиваются паровозиком, круг замыкается. Наверху - ни души, и музыка гремит тише. В маленькой комнате жарко и темно, жёсткая спинка дивана давит на плечи, но Лера рядом, и остальное неважно.

     - Тебе здесь нравится? - спрашивает она, нависнув надо мной.

     - Не-а, - всхлипываю я, но на всякий случай добавляю: - Духота ужасная.

     - Главное в обморок не грохнуться. 

     - Принцессы падают в обморок постоянно, - докладываю я. - С непринуждённой грацией.

     - Да уж, - мрачно отвечает Лера. - Не хотела бы я быть принцессой.

     - Почему?

     - Потому что сплошное расстройство. Ждёшь принца, а к тебе вламывается какой-нибудь водопроводчик, обожравшийся грибов.

     - Кто-кто вламывается? - переспрашиваю я в замешательстве.

     Она усмехается и начинает таять - как размытое изображение на бумаге.

     - Не уходи! - Я хватаю Леру за руку, поражаясь собственной наглости. Она покорно садится со мной и извиняется. Эти слова звучат странно и совершенно дико. Хочется заткнуть уши и петь во весь голос, только бы не слышать неуместные нотки вины в её волшебном голосе. Неужели Лера думает, что я злюсь? Она - единственное, что придает смысл моей жизни. Если я её вижу, значит, это некий знак. Значит, я всё-таки особенная. Не зря никто в целом мире меня не понимает. Все кажутся чужими.

     Я улыбаюсь и утыкаюсь носом в её плечо. Лера гладит мои волосы, точно так же, как обычно гладит свои - перебирает пряди, пропускает их между пальцев. Будто я - вовсе не я, а отрезанная часть Леры, её тень, двойник, потерянная половинка. Я замираю, стараюсь дышать ровно. Но в ней столько уверенности, столько спокойствия... И я не выдерживаю. Целую Леру в шею и обнимаю - твёрдо, решительно. Она отстраняется, зябко ёжится, будто в этой парилке можно замёрзнуть. Вся её выдержка куда-то испаряется, сменяется замешательством и удивлением в глазах. Комната кружится, музыка отскакивает от стен и роняет звуки на ковёр. Пауза затягивается, молчание царапает слух.

     Лера первой отводит взгляд и подаётся мне навстречу - плавным, нестерпимо медленным, почти робким движением. Её кожа влажная и пахнет яблоками. Всё сплетается: шёпот, пальцы, волосы, дыхание. Прикосновения и поцелуи становятся смелее, бесстыднее, захватывают личное пространство, нарушают границы. Изгиб шеи, обнажённые плечи, спина, тонкая ткань скользит вверх. Хорошо, что платье такое маленькое... оно лишнее. Наш личный танец, наполненный её изяществом и моей одержимостью. Кровь разгоняется по венам, сердце бьётся в горле. Шумные вздохи заглушают музыку. Мысли и сомнения уходят, остаётся жар, дрожь и сбившийся пульс. Лера шепчет что-то беззвучное, ласковое, неразборчивое. Мгновения вспыхивают, преграды и пределы рушатся. Наслаждением сносит всё. Мы наконец-то оказываемся вдвоём, я и она. Она и я...

     По телу разливается приятная слабость, плещется через края. Время перестаёт играть со мной, успокаивается. Его обычный темп - чёткий, размеренный, кажется странным. Вот только Леры рядом уже нет. Часы показывают восемь утра - через час мне нужно быть на работе. Едва сдерживая слёзы, я поднимаюсь с дивана и выбегаю из здания, прямо на пустую улицу. Дома шелестят, их края загибаются, как альбомные листы с неумелым чертежом. Линии текут, капают на асфальт размашистыми кляксами. Ноги вязнут в густых чернилах, идти становится невыносимо трудно.

     В "Илирии" всё предсказуемо. Яркие лампочки, пыль в столбике утреннего света. Коридор давит стеллажами. Осуждающий взгляд Виталика прожигает меня насквозь. По его злым глазам и кривой ухмылке ясно, что он недоволен. 

     - Это не ваше дело, чем я занимаюсь, - говорю я с порога. - Не надо так смотреть.

     - Думаю, тебе стоит уйти, - объявляет Виталик. Слишком решительно, никаких примирительных интонаций.

     - И уйду, - с лёгкостью соглашаюсь я. - Вы мне не нужны.

     Сзади появляется Юля. Прячет руки в карманы и шипит:

     - С тобой с самого начала были одни проблемы.

     - Знаешь, что будет дальше? - Виталик шагает ко мне, я вжимаюсь в стену. - Мать упечёт тебя обратно в психушку. Навеки.

     - Не упечёт. Я сама могу о себе позаботиться.

     - Соня... - невнятно бормочет Юля. - Заканчивай придуриваться.

     В горле разрастается ком, горький и колючий. Перед глазами плывут мутные блики. Сквозь них я вижу длинный облезлый коридор, усеянный щепками.

     - Я не сумасшедшая, - повторяю я, как во сне, и щипаю себя за руку. Кожу жжет, неприятное покалывание мигом приводит в чувство. - Если больно, значит, всё по-настоящему.

     - Опаньки, - хмыкает Юля и кивает Виталику. - А я знала, знала, что этим кончится. Психопатка хренова. 

     - Опять за старое, - сокрушается он. - Дело дрянь, с ней уже такое было. С катушек слетала, твердила, что только боль реальна, остальное обман и чушь. Лечили, да не долечили. И я, кретин последний, пошёл у сестры на поводу. Девочке надо социализироваться, для окружающих она не опасна, лечение прошло успешно... как же!

     В глазах темнеет. Я разворачиваюсь и бегу, но почему-то не к выходу, а на лестницу. Оборачиваюсь. Две фигуры отдаляются, сливаются, до меня доносятся их голоса - сердитые, взволованные. Ком опускается в желудок, кусает и скребётся. Почему не могло остаться, как вчера? Чтобы только я и она. Она и я...

     Лестница расплывается, рябит, покрывается чёрными пятнами. Я с трудом добираюсь до бара на втором этаже. Народа полно, но Леры у окна нет. Мир вращается и пытается улизнуть, но я крепко его держу. Сейчас не время. Надо продержаться, а потом пусть хоть рухнет мне на голову. Я представляю, как Лера открывает окно. Садится за столик напротив и начинает гладить свои волосы. Они слегка влажные, наверное, после душа, и завиваются на кончиках. Я смотрю на окно сквозь стакан и жду. Всё снова пропадает, растворяется, убегает. Сердце гремит в каждой вене, на смену решительности приходит что-то другое. Оно тянется ко мне своими скользкими лапками, переполняет изнутри, подчиняет целиком. Это неправильно... Принцессы вовсе не такие. Они милые, добрые и честные. Их все любят, потому что они прекрасно воспитаны. А меня никто не любит. Разве что Лера. И мне нужно её найти.

     В ушах звенит - громко и противно. Столики в зале плавятся, растекаются гадкими лужами. На душе становится тихо и спокойно. Кажется, что какой-то странный транс близится к завершению, и становится легче дышать.

     Я встаю и бегу прочь. Отмахиваюсь от липкой пластмассовой паутины, сбрасываю её в пропасть. Тело ломит, ощущения тягостные и непривычные. Меня знобит, ноги слушаются неохотно. Пол ледяной, а я почему-то босиком. Сзади смыкается темнота, гонится за мной, преследует. Дверь, коридор, лестница, снова коридор. На пути - кухня, череда тумбочек и столов, кипящие сковородки, куски хлеба на истерзанных досках. Обстановка серая, схематичная, будто фигурки в тетрисе. В углу возвышается подставка с ножами, похожая на огромный замок. Уняв дрожь, я подхожу ближе, обхватываю рукоять пальцами и тащу на себя. Она холодная и такая знакомая. Масло на сковороде шипит, повар косится на меня первым и гневно что-то кричит. Чужие взгляды липнут ко мне, трутся о ноги, как назойливые котята. Я шагаю назад, поворачиваюсь и натыкаюсь на дверь кладовой. Поворот ручки, щелчок, скрежет щеколды и я уже по ту сторону, далеко от всех.

     Меня словно рвёт на части, реальность теряется, смазывается. Я сажусь на кафель, крепко сжимая нож. Рука уже не дрожит. Глубоко вдыхаю, провожу лезвием от локтя к запястью. Кожу обжигает, тонкая полоса вздувается и наливается кровью. Нажимаю чуть сильнее, и красные капли ударяются об пол. Ещё раз - и становится легче, почти хорошо. Совсем не так страшно, как было. Тоненькая струйка крови, извиваясь, ползёт к порогу. Кто-то долбит в дверь, но я не отзываюсь. К нему присоединяются другие, более настойчивые. Слышны сердитые причитания и взволнованное верещание. После всё смолкает. Я жду. Минуту, две, три. И вот, наконец, раздаётся стук - мягкий, уверенный, а за ним чудесный голос:

     - Можно, я войду?

     Щёлкаю замком, ручка поворачивается. Входит Лера, прикрывает за собой дверь. Лишь сейчас я замечаю, в каком беспорядке кладовка. Коробки, банки, стопки полотенец, кровавые разводы на кафеле. Полумрак скрывает истинное положение вещей, но и без того к горлу подкатывает тошнота. Я сижу в углу, сжимая лезвие в ладони. Красные струйки сочатся между пальцев и стекают на пол.

     - Мне идёт красное, это мой цвет, - задумчиво говорю я и давлю на нож сильнее.

     - Отдай мне это, - просит Лера, без особой надежды. - Пожалуйста. Принцессы себя так не ведут.

     Я протягиваю его сразу - аккуратно, как и держала, рукоятью вперёд. Наши действия практически синхронны: Лера берёт, я отпускаю. Она тут же выталкивает нож за порог и сообщает:

     - Твоя мама скоро приедет.

     - Откуда ты знаешь? - равнодушно спрашиваю я. - Ты же умерла.

     - Соня, - вздыхает она. - Как я умерла? Из-за чего?

     Я пытаюсь вспомнить, но не могу. Странно, ведь мне казалось, что я всегда знала. В мыслях мелькает: "известная модель Валерия Савицкая...". А дальше - пусто.

     - Забыла, - признаюсь я.

     - Вспоминай. - Она открывает сумку. Достает из внутреннего кармана свернутую газету, бросает мне. Я ловлю её на лету и всматриваюсь в заголовок на главной странице. "Взрыв в клубе "Илирия" унёс жизни больше ста человек". Дата вчерашняя, но год прошлый.

     - Глупость, - возражаю я. - Получается, все умерли? 

     - Не все. Кое-кому повезло, во дворе были. Однако им тоже досталось.

     Я бегло просматриваю строчки. "Утечка газа", "пожар", "объявлен траур", "известная модель Валерия Савицкая - одна из двух выживших". Вздрагиваю и отдаю ей газету - быстрым, немного нервным движением.

     - Мне душно было в тот день, - продолжает Лера, - ужасно душно. Я вышла во двор, подышать. Ты следом просочилась, я и не заметила. Встали с удачной стороны, это нас и спасло. Правда, в больнице пришлось долго валяться, а ты так в сознание и не пришла. Мать пыталась до тебя достучаться. Тщетно...

     - А Виталик, Юля и другие?

     Она отрицательно качает головой:

     - Больше никого не спасли. Только нас.

     - Но я видела, - удивляюсь я. - Весь год с ними работала, и клуб был цел.

     - От клуба развалины остались, их до сих пор делят. По факту, уже год стоят, прохожих пугают. Я приходила туда... Не знаю зачем. Дико было, что столько человек погибло, а мне дали второй шанс. За что? Потом я увидела там тебя, точнее... Не совсем тебя.

     "Давно пора определиться", - всплывают в памяти Юлины слова. Ну конечно. Я зажмуриваюсь и представляю тот вечер. В баре многолюдно: посетители шумят, официантки носятся туда-сюда, кубики льда постукивают в бокалах. Окно кто-то успел закрыть. Я заглядываю в него и вижу внизу Леру - она стоит, прислонившись к дереву. Кажется, ей дурно, и она вот-вот хлопнется в обморок. И я спешу во двор, чтобы спросить, чем помочь. Даже добегаю. А потом раздается звон - дикий, свистящий. Уши разом закладывает, земля становится ближе. Всё меркнет.

     - Я боялась к тебе подойти сначала, - кается Лера. - А вчера, в годовщину, собралась духом и...

     - Где я? - вырывается первый логичный вопрос.

     - В больнице. С утра тут жду. Я была уверена, что теперь ты вернешься. Но ты так резко вскочила, умчалась на кухню, никто среагировать не успел.

     - За пациентами следить надо, - с укором бросаю я, сама не знаю кому. Меня подташнивает, рана печёт и зудит.

     - Обошлось, я уговорила их пустить меня к тебе, а не дверь ломать. Боялись твоей реакции, плюс, у меня дар убеждать. В конце концов, я главный спонсор клиники.

     - Я обещала маме, что это больше не повторится, - шепчу я и пытаюсь стереть кровь с руки. Бесполезно, да и бурые пятна на больничной сорочке слишком заметны. Лера снимает с себя пиджак, накидывает мне на плечи, и ласково говорит:

     - Это меньшее, на что она обратит внимание. Поверь. Идём отсюда.

     Она берёт меня за руку и выводит в коридор. Он длинный, белый, и полон людей. В их глазах - тревога, любопытство и раздражение. К счастью, все быстро теряют ко мне интерес и расходятся. Лера говорит какой-то женщине в халате, что приведёт меня через пару минут. Затем подводит меня к окну, раздвигает занавески и распахивает створки. Ветер врывается в коридор, свежий воздух приводит в чувство. Тошнота отступает. Лера смотрит на меня странно, со смесью жалости и облегчения. Думаю, она больше не чувствует вину за своё везение. Я глажу её волосы и дышу - глубоко, часто, до головокружения. Мир выглядит настоящим, объёмным. Звуки и запахи оживают, прикосновения щекочут кожу, и их достаточно, чтобы понять - я очнулась. Здесь не только я и она, зато она со мной. Значит, выбор очевиден. Я остаюсь.

     Минуты проходят быстро. Лера уходит, обыденность набирает обороты. Я тону в череде событий: мамины объятия, капельницы, бесконечные анализы и разговоры с врачами, от которых хочется сбежать. Напустить тумана, спрятаться, забыться. Но всё вокруг яркое и отчётливое, как следы на застывшем бетоне. От мамы я узнаю, что Лера уехала работать во Францию. Она не звонит и отклоняет вызовы, а я жду, жду и открываю окна, надеясь призвать её хотя бы так. Увы... Жизнь течёт размеренно, неторопливо, и вскоре я оказываюсь дома. Захожу на Лерин сайт по двадцать раз на дню, подписываюсь на новости и снова жду. Время не хочет ускоряться, честно отщёлкивает секунды, складывает их в бесконечно долгие часы. Я тороплю его, но оно не слушается. И вот однажды приходит вожделенная новость - Лера вернулась.

     Два дня на телефоне, и наконец-то она берёт трубку.

     - Привет! - Её удивительный голос вырывается из аппарата, плещется в воздухе. - Как ты?

     - Меня выписали.

     - Рада за тебя.

     - Ты приедешь? - украдкой интересуюсь я.

     - Да. Навещу вас с мамой. Возможно, скоро.

     - А когда именно?

     - Как освобожусь, так сразу.

     - Я скучаю...

     В трубке повисает неловкая пауза. Молчание затягивается, становится колким, тягучим, напряжённым.

     - Соня... - смущённо говорит Лера, и этот тон мне совершенно не нравится. - Вряд ли я могу сделать для тебя... ещё что-нибудь.

     Я пытаюсь ответить, но все слова забываются, стираются из памяти, на смену им приходит смятение и щемящая боль. Из телефона льются гудки - резкие, писклявые. Голова пухнет, обида душит и въедается в мысли.

     Это легко, если ни о чем не думать. Три шага, немного смелости. Я запираюсь в комнате, открываю шкафчик. Внутри - куча дурацкой косметики, но я быстро нахожу заветную баночку, привет из далёкого прошлого. Две ложки на стакан воды, и готово. Забавно... Мама до сих пор фанатично прячет от меня всё, что представляет опасность, и понятия не имеет, какая дрянь хранится у нас в шкафу.

     Комната вращается, стены отдаляются. Дверь манит, блестит ручкой, заигрывает. Я подхожу к ней, замираю. Открываю её осторожно, почти с трепетом, и выхожу в залитый светом коридор. Лампочки на потолке мигают, щёлкают вспышки фотоаппаратов. Небо пасмурное, и в надраенных стёклах нет моего отражения.

     Жить в искусственном мире просто, хотя бы потому, что в любой момент можно скомкать картинку и нарисовать другую. Вот только поверить в неё уже не получится, как ни старайся. Всё кажется пустым и ничтожным.

     Я больше не прячусь. Сижу за столиком у окна, рядом с Лерой, и молчу. В каком-то смысле мы оказались вдвоём - она и я...
Она единственная, кто меня видит.
		
		
		
    20
    Вдовин А.Н. Обратный отсчет   39k   Оценка:8.54*7    "Рассказ"  Мистика 

    

    

    
ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ

    

    

     

     Внутри будки сидел пожилой дежурный в ярко-оранжевой жилетке. Он оторвал взгляд от книги на столе, повернул к Антону лицо. Под носом топорщились седоватые усы, в глазах поблескивал доброжелательный огонек.

     - Здравствуйте! - проговорил Антон.

     Дежурный кивнул:

     - Здорово, коли не шутишь.

     Дружелюбный тон ободрил Антона. 

     - Вы мне не разрешите на мост пройти?

     - Почему же нет? Поезда по нему сейчас не ходят. Это на новый мост вход запрещен, а на старый - пожалуйста.

     Антон совсем осмелел. 

     - Только, знаете... я бы хотел там кое-что снять, - он показал на фотоаппарат. 

     Усач хитровато прищурился. 

     - А что конкретно, если не секрет?

     Антон принялся объяснять:

     - Понимаете, я готовлю материал для газеты, на тему гражданской войны... Вы, наверное, знаете: в восемнадцатом году здесь шли жаркие бои, и я слышал, что на этом мосту до сих пор видны следы от пуль...

     Дежурный оживился:

     - А, вот оно что! Да уж, чего-чего, а дырок тут хватает. 

     У Антона даже сердце замерло.

     - А вы не могли бы мне показать, где они, в каких местах?

     Усач усмехнулся. 

     - Да тут и показывать не надо. А впрочем, погоди-ка...

     Он положил между страниц карандаш, закрыл книгу и встал.

     Антон успел прочесть на обложке название: "Эйнштейн. Жизнь, смерть, бессмертие". 

     Они вышли из будки, подошли к первому пролету моста. Перед Антоном открылся длинный коридор из ажурных стальных ферм. Он притягивал и манил - казалось: шагни туда, и разом перенесешься в прошлое...

     - Вон, видишь? - дежурный указал рукой вверх. - Как решето...

     Антон уже и сам заметил, что стальной лист верхней балки моста кое-где зияет маленькими светлыми точками.

     - Ого, неслабо! - вырвалось у него.

     Дежурный хмыкнул в усы.

     - А вон там, сбоку, глянь: чем не Большая Медведица?

     Антон посмотрел, куда было указано. И верно: в левом углу пулевые отверстия располагались так, что напоминали всем известный семизвездный ковш на ночном небе.

     - Ну, так я поснимаю? - Антон взялся за фотоаппарат.

     - Валяй, - благодушно разрешил дежурный. - Кстати, в самом скором времени этот мост собираются демонтировать - так что ты, можно сказать, вовремя успел.

     Антон уже щелкал затвором. Раз мост решили убирать - тем более нужно тщательно тут все запечатлеть. Для истории.

     - А можно мне наверх залезть, чтобы поближе снять?

     Дежурный с солидным видом разгладил усы.

     - Оно, конечно, по фермам кому попало лазать не положено... Но раз уж ты из газеты... Так и быть. Только смотри не шмякнись оттуда.

     Антон поблагодарил радушного дядьку и осторожно полез вверх по железным ступенькам, приклепанным к вертикальной стойке фермы. И вот "Большая Медведица" прямо перед глазами: среди чешуек облупившейся краски - семь круглых дырочек, каждая окаймлена неровным воротничком выбитого металла...

     ...Он не смог бы сказать, сколько времени провел на мосту. Пулевых отверстий было столько, что он сбился со счета, фотографируя их все подряд - то по одному, то целыми группами. Он знал, что все это - следы далекого 1918 года, когда отступавшие по железной дороге красногвардейцы заняли оборонительный рубеж за рекой, а с этой стороны к мосту подступили силы добровольческой белой армии Временного Сибирского правительства, рвавшиеся к главному городу губернии, что лежал в пятидесяти верстах к югу... А еще через полтора года мост опять содрогался от выстрелов и разрывов - здесь шел бой между отступавшими колчаковскими войсками и полками красных партизан...

     Антон позабыл обо всем на свете. Медленно продвигался он от одного пролета моста к другому, объятый загадочным, обволакивающим чувством, как будто впал в глубокий транс. Время для него остановилось, пространство сузилось. Не существовало ничего, кроме изрешеченных пулями стальных ферм и обрывочных картин прошлого, то и дело возникающих перед глазами. 

     ...Очнулся он лишь после того, как за спиной остался последний, третий пролет. Антон обернулся. Мост глядел на него так же, как и вначале, - длинным туннелем, пролегающим сквозь пространство и время...

     Он сделал напоследок еще пару снимков, кинул прощальный взгляд на другую сторону моста - там виднелся уголок будки дежурного, - трепетно вздохнул и начал спускаться с насыпи.

     Вот берег, густо заросший тальником и кленами. Здесь держали оборону красные. Наверняка должны встретиться остатки окопов - не может быть, чтобы не сохранились. На противоположном берегу, со стороны села, проложена дорога, так что там никаких следов не осталось, но здесь...

     Антон долго лазал по кустам справа от моста. В конце концов поиски увенчались успехом: он наткнулся на цепочку неглубоких извилистых рытвин, тянувшихся сквозь густые заросли. Вот они, окопы! Почти засыпанные, кое-где вон даже деревья из них растут. А ведь их копали в полный рост...

     От избытка чувств Антон присел на бугорок - судя по всему, когда-то это был бруствер, - и погрузился в размышления.

     Изначально отсюда был хорошо виден противоположный берег, открытый для обстрела. Теперь впереди сплошь кусты и деревья - никакого обзора. Широкие кроны смыкаются над головой - вокруг сумрачно, даже жутковато немного. Дно окопа покрыто толстым слоем прошлогодней листвы. Кто знает, что тут хранит земля? Может, одни стреляные гильзы, а может, что и поинтереснее. Эх, лопату бы сюда, а еще лучше - металлоискатель!..

     А ведь где-нибудь здесь до сих пор лежат чьи-то кости... 

     Антон знал, что в бою за мост полегло полторы сотни красногвардейцев. Их никто не хоронил - трупы просто побросали в реку и в ближайшие озера. С одной стороны, туда им и дорога, гадам большевистским, но с другой - все-таки люди... В душу закрался неприятный холодок. Нет, рыться здесь в земле - последнее дело. Пусть уж лучше мертвых никто не тревожит.

     ...Он долго еще исследовал окрестный берег, сделал множество фотографий, до мельчайших деталей прорисовал в воображении всю картину боя - и совершенно не заметил, как время перевалило за полдень. Нужно было спешить на электричку - до дома ехать целых полтора часа, а ведь надо еще материал для газеты закончить. 

     

     ...Он лежал между рельсами, вжавшись в шпалы и боясь пошевелиться. С обеих сторон беспрерывно трещало, бахало, грохотало, над головой с визгом проносились свинцовые шершни, ударяли в железо, отскакивали в бешеной пляске... Когда он приоткрывал глаза, сквозь проем меж шпал видел только спокойно катящиеся воды реки. Странно это было до умопомрачения: внизу - тишина, безмятежность, а здесь, вверху - смертоносный разгул и хаос. 

     И главное - он сам: распластался, точно распятый, посреди этого безумия - на самой середине моста, между двух огней. Сзади короткими очередями хлещет красногвардейский пулемет, спереди огрызается огнем бронепоезд. Въехать на мост наступающие не могут - рельсы там сняты, да и край первого пролета просел вниз: из-под него нарочно выбили опоры...

     Странно, но даже с зажмуренными глазами он словно бы видел все, что происходит вокруг, - и, более того, видел самого себя со стороны, как будто глядел откуда-то сверху. И жалкая фигурка, намертво приросшая к шпалам, вызывала необъяснимое чувство неприязни - она не должна здесь находиться, ее нужно убрать - сковырнуть, как засохшую соплю, сбить щелчком, как полудохлого таракана. И он тянул руку к этой фигурке, а пальцы судорожно впивались в шпалу, и дерево оставалось под ногтями, и от резкой боли глаза его распахивались, чтобы сквозь дрожащую пелену заново узреть безмятежные воды широкой реки... 

     И так повторялось раз за разом, пока наконец сознание его, не в силах больше выдерживать этой бесконечной муки, не лопнуло кровавым пузырем и не погрузилось в плотную, непроницаемую мглу...

     А еще через мгновение он будто вынырнул из глубокого омута и, силясь отдышаться, затряс головой, заозирался по сторонам. 

     

     Он сидел в собственной постели. В окно приветливо заглядывало утро.

     С шумным выдохом повалился обратно на подушку. 

     Ну и ну, приснится же такое! Не надо было вчера до часу ночи над статьей сидеть. Переусердствовал. Уф-ф...

     Зато теперь осталось только перечитать пару раз написанный материал, подправить, где надо, - и можно нести в редакцию. 

     Так что в целом Антон был собой очень доволен. 

     Он встал и направился в ванную.

     И там, причесываясь перед зеркалом, вдруг нащупал у себя за левым ухом подозрительный маленький катышек, который словно присох к корням волос и никак не хотел убираться. 

     Антон озадаченно почесал нос. Жаль, Ольга вернется только через два дня, а то бы глянула, что у него там такое. Придется самому как-то изловчаться. 

     Он порылся в тумбочке и отыскал еще одно маленькое зеркальце. Приставив его к уху, повернул голову перед зеркалом над раковиной и скосил глаза. 

     Сначала он не понял, что это за темный комочек у него в волосах, но потом разглядел плоское овальное тельце и шевелящиеся ножки по бокам.

     Клещ! 

     Антона передернуло от отвращения. 

     Ну вот, долазался по кустам! Зашибись! Что же теперь делать?

     Он ругнулся. Как ни крути, а придется шкандыбать в больницу. Эх, и почему он не застраховал себя от укусов этих тварей, когда была такая возможность! А теперь сколько придется выложить за вакцинацию?

     

     Выложить пришлось ни много ни мало - семь тысяч. Покорно приняв в ягодичную мышцу положенную дозу иммуноглобулина, Антон покинул прививочный кабинет и, чертыхаясь, побрел домой. Извлеченный клещ остался в лаборатории - завтра будут готовы результаты анализа, из которых станет ясно, опасен был покусившийся на Антона паразит или нет...

     Дома настроение немного улучшилось, и Антон взялся дорабатывать статью. Работы оказалось совсем немного: написанное ему нравилось - как видно, вчера он был в творческом ударе. 

     Он внес в текст лишь пару-тройку незначительных исправлений, после чего скопировал файл на флэшку и отправился в редакцию. 

     Антон прошел прямиком к заместителю главного редактора Виктору Степанычу - почетному журналисту с сорокалетним стажем, заядлому краеведу и историку-любителю. 

     - Антоха! - Виктор Степаныч, как всегда, что-то писавший, оторвался от бумаг. - Проходи, дорогой! - Он протянул гостю руку. - С чем пожаловал?

     Чуть сгорбленный, с длинной шеей, обширной лысиной и в огромных роговых очках, он почему-то всегда напоминал Антону умудренную опытом черепаху из старого доброго мультфильма. Ту самую, что водила дружбу с юным львенком.

     - Вот, - сказал Антон, показывая флэшку. - Как обещал.

     Именно с подачи Виктора Степаныча Антон и занялся темой гражданской войны, которая быстро увлекла его с головой. За полгода он перечитал кучу литературы, прошерстил фонды музеев, немало часов провел в краевом архиве. И вот теперь с гордостью предъявил Виктору Степанычу плод своих исследований - объемную статью, которую тот планировал опубликовать в одном из местных периодических изданий.

     Пока секретарша Маша распечатывала для Виктора Степановича принесенный Антоном материал, молодой автор рассказал своему духовному наставнику про поездку по местам боевой славы.

     - Ишь ты, - одобрительно качнул головой Виктор Степаныч. - Я тоже бывал в тех местах - правда, давным-давно, еще при Союзе. Неужели там до сих пор что-то сохранилось? Ведь старый мост, насколько я слышал, разобрали.

     - К счастью, пока нет, - ответил Антон. - Но его действительно скоро будут демонтировать. Так что мне, можно сказать, повезло.

     Они еще долго и душевно беседовали. Под конец Виктор Степаныч пообещал сегодня же внимательно прочитать предоставленную Антоном статью и подготовить ее для публикации - первая часть должна выйти через две недели, двадцать седьмого мая, ровно через девяносто пять лет после начала описываемых событий. 

     - Это очень хорошо, что ты, такой молодой, всерьез занимаешься этой темой, - сказал он напоследок. - Пусть люди помнят о тех кровавых, лихих годах. Забывать о своем прошлом непростительно.

     И Виктор Степаныч крепко пожал Антону руку.

     

     ...Он видел перед собой старинную чугунную пушку - наверное, еще петровских времен. Она была установлена на платформе перед паровозом, и два человека в потертых тужурках с красными повязками на рукавах торопливо засовывали в ствол всевозможный железный хлам - болты, гайки, обломки подков. "Это они заряд самодельной картечи готовят, - прозвучала где-то снаружи мысль. - Сейчас набьют туда тряпья, поднесут факел - и шарахнет!" 

     А в следующее мгновение он почувствовал, как его хватают, словно какую-то ветошь, и тоже запихивают в глубокое темное жерло. "Э, погодите! - кричало сознание. - Сдурели, мать вашу? Я вам что, пыж, что ли?"

     Он бился, вырывался, но ему переломали руки и ноги, смяли, перекрутили - и толстым деревянным кляпом заколотили глубоко в нутро пушки. Он словно оказался на дне колодца: вокруг темно, только высоко над головой - светлый круг...

     И одновременно каким-то вторым, наружным зрением он видел, как паровоз, пыхтя парами, подкатывает платформу с пушкой к мосту. В руке красногвардейца зажат горящий факел...

     Оглушительный грохот - и уже нет темных стен: он стремительно летит через реку, а вокруг все кувыркается в бешеном хороводе - небо, солнце, вода, мост, берег... небо, солнце, вода, мост, берег... 

     Берег!!!

     Он шмякнулся на песчаный бугор. В сознании колотило, словно туда врубался отбойный молоток. Приподнялся, ошалело повел взглядом по сторонам. И замер: на него в упор глядело дуло пулемета. За прорезью щитка - темное от пыли лицо бойца.

     Он не успел ничего сообразить: "максим" выплюнул быструю очередь - и сознание разбилось вдребезги, а осколки понесло обратно через реку и разметало по кустам...

     

     ...Очнулся он, как ему показалось, на дне окопа. С трудом поднялся, выглянул из-за бруствера - и взгляд остановился на смутно белеющем скомканном одеяле. А рядом - подушка... Несколько мгновений он пребывал в ступоре, пока наконец до него не дошло, что он стоит на коленях перед своей собственной кроватью. Судя по всему, слетел во сне на пол. 

     "Это когда меня швыряло с одного берега на другой, - пронеслось в голове. - Да, неслабые спецэффекты! Голливуд отдыхает".

     За окном ярко светила луна, и по комнате разливался призрачный голубоватый свет. Антон снова забрался в постель и еще раз попытался припомнить все детали этого виртуозно замороченного сновидения. 

     Ему было хорошо известно, что красные и в самом деле использовали при обороне моста старинные пушки, которые раскопали где-то в музее и установили на самодельные лафеты. Правда, никакого особого урона противнику эта "артиллерия" не причиняла, но бабахала она эффектно.

     Интересно, почему во сне он был на стороне красных, пусть даже в качестве орудийного пыжа? Ведь он больше симпатизирует белогвардейцам. Однако стоило ему попасть на их берег - как его тут же турнули обратно к большевикам. К чему бы это?

     Еще ему вспомнилось, что, перед тем, как его хладнокровно расстреляли из "максима", он успел заметить на заднем плане обшарпанное кирпичное здание. Это была водонасосная станция, которая качала воду из реки в водонапорную башню для заправки паровозов. Антон знал, что красные предусмотрительно вывели ее из строя, а белогвардейцы под прикрытием пулеметного огня провели туда двух рабочих, заставив их исправлять повреждения. Таким образом, во сне перед Антоном предстали совершенно реальные события, да еще и с поразительной детальностью и правдоподобностью (если не считать его собственного экстравагантного участия).

     Он повозил головой по подушке. Что ни говори, а здорово его на ошметки расфигачило! По всем прибрежным зарослям раскидало, словно заряд шрапнели! И как теперь прикажете обратно собираться да срастаться? Он ведь не терминатор модели Т-1000, у которого каждый отдельный кусочек жидкого металла обладал единым разумом... 

     А впрочем... Сознание, разбитое на осколки, продолжало существовать - сейчас он это понял. Да, он одновременно присутствовал во множестве точек пространства, одновременно воспринимал окружающую действительность с самых разных углов! И при этом мог управлять каждой из крохотных частиц сознания и даже всеми сразу. Здесь вдоль берега тянулись окопы, и он видел их во всех ракурсах и в самых мельчайших подробностях. И ни один из красногвардейцев не мог укрыться от его всевидящего взора. Должно быть, так же видит всех нас Господь Бог... 

     Нет, не так. Господу люди наверняка кажутся маленькими, как муравьи. А распыленное на крупицы сознание - это другое... Он словно сам смотрит на мир глазами множества муравьев: все ему кажется громадным, каждая людская фигура - величиной с бронтозавра. 

     Он по сравнению с человеком - букашка, клоп. 

     А лучше - клещ.

     Да, да! Клещ! И не один, а целое полчище клещей. Голодных, жаждущих свежей людской крови. 

     Крови красных гадов.

     Вот они, жертвы - о, как их много, какие они огромные, одна соблазнительней другой! Какой аппетитный аромат они источают! Он их даже уже не видит - только чует, словно весь обратился в нюх. И ползет, ползет, перебирая лапками, на этот влекущий запах близкой плоти. Одному заползает под рукав, другому - за пазуху, третьему - за воротник... О, какое это блаженство - впиться сразу во множество человеческих тел и втягивать в себя живую, горячую кровь.

     Должно быть, так же блаженствует Дьявол, когда пожирает грешные людские души...

     

     Соленый вкус во рту... Щеке мокро, липко... 

     Что еще за хреновина?!

     Он приподнял голову. Вокруг светло. Перед глазами маячит что-то красно-белое... Ох ты, да это же подушка, вся в крови!

     Он разом сел в кровати, стал ощупывать лицо. 

     Похоже, во сне пошла носом кровь. Такого с ним еще не бывало.

     Матюкнувшись, Антон встал и с задранной головой поспешил в ванную. 

     Склонился над раковиной - по белому фаянсу заструились красноватые разводы. Он стал смывать кровь, и тут перед глазами во всех подробностях всплыл только что снившийся сон.

     Его чуть в раковину не выворотило. Фу, гадость какая! Что за скрытые вампирские наклонности из подсознания лезут? 

     А может, это на него так укус клеща действует? Если не физически, то морально. Хотя... надо бы в лабораторию за результатами сгонять: кто его знает, вдруг эта тварь все-таки заразная была, вот и мерещится теперь черт те что.

     Он вернулся в комнату. Взгляд упал на испачканную кровью постель. Так, это все надо в стирку. А то Ольга приедет - невесть что подумает...

     

     Результаты лабораторных анализов оказались вполне утешительными: в клеще ничего такого не обнаружили, никаких возбудителей опасных заболеваний. Это успокаивало. С другой стороны, получалось, что Антон зря выложил такие деньжищи за вакцинацию - глядишь, и так бы все обошлось. А глюки во сне, даже если они связаны с укусом, - это не так страшно, переживем. Тем более что столь необычных сновидений ему видеть еще не доводилось.

     Вернувшись домой, Антон залез в Интернет и нашел несколько сайтов с сонниками. Вообще-то он никогда раньше не страдал подобными глупостями, но сейчас просто не смог удержаться. Его интересовали, главным образом, два мотива: клещи и кровопитие. Результаты исследования его не обрадовали: сонники хором предсказывали ему неудачи, проблемы со здоровьем, происки врагов, присвоение чужого имущества... Он попробовал было трактовку сновидений по Фрейду, но здесь и вовсе обнаружились такие отклонения сексуального характера, что у него глаза на лоб полезли. В конце концов Антон плюнул и позакрывал все странички с дурацкими прогнозами и толкованиями.

     Ведь, если поразмыслить, что такого особо негативного ему приснилось? Да ничего. Ему ведь хотелось быть на стороне белых? Хотелось. Так оно и вышло: он был послан к красным в качестве диверсанта. Клещ для такой роли как раз великолепно подходит. Он перекусал всех красногвардейцев, заразил их энцефалитом, боррелиозом, энурезом и диареей. И теперь можно с чувством выполненного долга ожидать новых сновидений - чего там ему еще покажут? 

     Хорошо бы увидеть дальнейшее развитие подлинных исторических событий. Конечно, все это и так ему прекрасно известно, но одно дело знать, а другое - увидеть воочию. 

     И он принялся прокручивать в голове следующий день противостояния двух враждующих сил.

     ...В белогвардейском штабе поняли, что в лоб мост не взять. И вот тогда был предпринят обходной маневр: под прикрытием утреннего тумана две роты белых спустились вниз по реке до соседней деревни, где сумели переправиться на другой берег, после чего зашли большевикам в тыл. С наступлением ночи разгорелся новый, жестокий бой. Красные поняли, что попали в клещи, и им стоило больших трудов вырваться из окружения. Отступая разрозненными группами в ночной темноте, они лихорадочно отстреливались и нередко гибли от собственных пуль. Треть их осталась лежать среди болот. Потери белых были куда менее значительны. И теперь путь к городу был для них открыт...

     Из раздумий его вырвал телефонный звонок. "Я на солнышке лежу-у-у!.." - жизнерадостно пела Nokia. 

     - Да, Виктор Степаныч?

     - Антоха, привет! Прочитал твой материал. Здорово написано. Молодец!

     Антон так и расплылся в улыбке.

     - Спасибо, Виктор Срепаныч, я старался.

     - Не сомневаюсь. Сегодня чуть попозже Маша отправит тебе отредактированный вариант - посмотришь. 

     - Хорошо, непременно.

     - Да, и вот еще, - продолжал Виктор Степанович. - У тебя там одна фотография почему-то не открывается. 

     - Какая?

     - Под которой подписано: "Следы от пуль". Ты вот что: пришли ее Маше отдельным файлом, хорошо?

     - Да, сейчас сделаю.

     - Ну, бывай!

     Антон залез в компьютер. Так, где тут папка со статьей? Ага, вот... 

     Открыл документ, стал просматривать материал. Архивные фото, схемы боевых действий, иллюстрации... 

     Фотографии моста с пулевыми отверстиями действительно не оказалось: вместо нее сиротливо белело пустое пространство с подписью внизу. 

     Антон пожал плечами: что за глюк? Ну, да ладно, не беда. Вставим по новой. 

     Он нашел папку, куда позавчера скопировал все фотки. Вот снимки окопов, прибрежных зарослей, так... Погодите, а где же мост? 

     Снимков моста в этой папке не было. Несколько секунд Антон таращился в монитор, соображая, как это следует понимать, потом яростно потер лоб.

     - Что за черт!

     Внутри закопошилось нехорошее предчувствие. Антон схватился за фотоаппарат, но тот, конечно, был пуст: он сам удалил с него все снимки после того, как скопировал их в компьютер. 

     Но ведь и в компе их тоже нет! Куда они могли деться? Разве что он перетащил их как-нибудь случайно в другую папку? 

     Антон стал перетряхивать содержимое всех каталогов, подключил функцию "Поиск файлов"... Никакого результата!

     Неужели он каким-то образом умудрился стереть половину фоток? Но ведь в "корзине" ими тоже не пахнет. Если, конечно, он сам ее не очистил... Блин, вот засада! А может, они просто не скопировались с фотоаппарата? Вполне возможно. Эх, надо было сперва проверить все как следует, не торопиться с удалением. Что за дурацкая у него привычка!..

     Он обругал себя последними словами, хотя и понимал, что самобичевание тут не поможет.

     Что ж, раз такое дело, единственный выход - еще раз наведаться на мост и заново все отснять. Только вопрос: когда? Завтра Ольга приезжает, на выходных будет не до этого. А в понедельник ему должны новый проект подогнать - это точно на несколько дней работы... Ладно, там видно будет. Надо только Виктору Степанычу позвонить - объяснить ситуацию. В крайнем случае, можно и без этой фотки обойтись, иллюстративного материала в статье и так предостаточно.

     Но к мосту все равно надо съездить: ведь его скоро должны разобрать на металлолом. Хотя бы фотографии останутся для потомков. Иначе будет "непростительно", как любит говаривать Виктор Степаныч.

     

     ...Сгущается ночь. Над черными кронами деревьев простирается обметанное звездами небо. Напряженная, острая тишина. Впереди, за кустами, трепещет одинокий красноватый огонек - костер.

     Бойцы осторожно продвигаются к нему. У каждого наготове по бутылочной гранате. Красные впереди не дремлют: чуют неладное. Они уже выслали в тыл разведку - ее встретит вторая рота, перекрывшая железнодорожный путь.

     Сейчас главное - поближе подобраться к окопам. Медленно и тихо. Шаг за шагом. 

     Медленно... Тихо...

     Хрусть! - ветка под ногами.

     Окрик из темноты:

     - Стой! Кто идет?

     - Кидай!

     Гранаты полетели в красных. Огненные вспышки рвут ночную тьму. Грохот, крики, выстрелы. 

     - Вперед!

     Цепь срывается и несется на врага. 

     Со стороны моста тоже стрельба: это главные силы, услышав сигнал, перешли в наступление. Теперь красным не удержаться! В панике вжимаются они в землю между двух огней.

     Между двух огней... Стоп! А ведь это уже было! 

     Он вспомнил, как лежал на мосту, а с обеих сторон сыпался смертоносный свинцовый град.

     И вот теперь - опять! Он понял, что вся эта залегшая в окопах людская масса - и есть он сам. Ведь он одной с ними крови. С каким наслаждением недавно впивался он в их тела, жадно всасывая в себя горячую влагу жизни - и вот теперь он с мучительной остротой ощущает, что связан с ними неразрывными кровными узами. И его расщепленное на осколки сознание присутствует теперь в каждом из красногвардейцев. Он чувствует то же, что и все они. 

     Страх. Злобу. Ярость. Отчаяние. 

     Боль. 

     Смерть.

     То и дело его пронизывает тягучее, невыносимое чувство вторгающейся пустоты, будто всякий раз из него высасывают душу. Он знает: это смерть. Тот тут, то там гибнет кто-то из красногвардейцев, и он чувствует это всем своим существом. И с каждым разом смерть отпускает все неохотнее - напротив, пустота в сознании разрастается, словно гангрена - медленно, но неотвратимо.

     Нет, терпеть больше невозможно! Нужно бороться, сопротивляться этой прожорливой бездне, иначе она поглотит полностью!

     Решимость вздыбилась в нем горячей волной, одновременно всколыхнув сердца тех, кто еще оставался жив в этом огненном кольце посреди непроницаемой тьмы. 

     - В атаку!

     С отчаянными криками красные выскакивают из окопов и бросаются навстречу пулям и штыкам. Вновь раз за разом пробирает опустошающее дуновение смерти. Но теперь оно все слабее, его заглушают яростное торжество и жажда крови. 

     Они прорвались сквозь вражеские цепи, ушли в ночь. 

     Снова опустилась тишина. Красногвардейцы поминутно оглядываются, но позади кромешная тьма. Лишь изрешеченная пулями небесная чернь зияет россыпями ярких точек - и всего заметнее семь круглых пробоин, прошивших небосвод длинным ковшом. Но блеск их слишком слаб, чтобы осветить путь. Эх, шарахнуть бы в небо ядром! Да где ж его взять, пушки и той уж нет - у моста осталась... 

     А впереди уже опять трещат выстрелы, и тьма озаряется зловещими вспышками. И снова подступает смерть - обволакивает, засасывает, пропитывает ноющим ознобом пустоты. Он пытается сопротивляться, истошно кричит сотнями глоток - но крик этот бессмысленно тонет в вязких объятиях небытия...

     

     Он судорожно ловил ртом воздух, словно только что выскочил из газовой камеры. Сердце долбило, как взбесившийся сабвуфер.

     А перед глазами медленно, точно из тумана, выплывали знакомые очертания спальни. Несколько мгновений он обалдело таращился по сторонам, а в ушах все еще гремели выстрелы...

     Наконец дышать стало легче, и он обессиленно откинулся на мокрую подушку. Фу ты, да сколько ж можно! Так недолго и коньки отбросить: сердчишко не выдержит - и адью... 

     Сон с плавным переходом в вечное упокоение отнюдь не радовал узорными перспективами. Поэтому Антон порылся в аптечке и накапал себе корвалолу - так, на всякий случай. 

     Черт, опять он был за красных! Да еще и так воспринимал гибель каждого, будто это его самого убивали. Бр-р-р!.. Что за дурацкие шутки выкидывает с ним подсознание? Если так и дальше будет продолжаться, он, чего доброго, проникнется большевистским духом. А еще раньше свихнется... 

     

     В обед Антон пошел на автовокзал - встречать жену.

     Ольга приехала загоревшая, веселая: еще бы - две недели на море. Взахлеб делилась впечатлениями, долго рассказывала про Турцию, показывала фотографии: "А это мы в Соборе Святой Софии... А это возле Голубой мечети... А тут я на пароме... А это остров Мармара... А здесь добывают мрамор..."

     Приезд жены до того увлек Антона, что он практически позабыл о своих психоделических наваждениях. Они вместе сходили в магазин, накупили продуктов, и Антон принялся усердно помогать Ольге в воплощении ее кулинарных замыслов.

     Вечером был праздничный ужин, а потом они, изголодавшиеся друг по другу, до трех часов ночи не давали соседям спать...

     Когда Антон разлепил глаза, за окном уже вовсю сияло солнце, настойчиво пробиваясь сквозь зеленые шторы, заботливо задернутые на ночь женой. Антон улыбнулся: его переполняло чувство праздного умиротворения. 

     Рядом сладко посапывала Ольга. Он погладил ее по плечу, и она довольно замурлыкала. Тогда он хотел было продолжить ласки, как вдруг в мозгу вспыхнуло: а ведь сегодня ночью ему не снилось никаких извращений на исторической почве! Да и вообще ничего не снилось - спал как убитый! Вот тебе раз! Неужели это супруга так благотворно на него подействовала? Излечила от аномального недуга!

     Он рассмеялся и усыпал сонное личико жены поцелуями.

     

     В понедельник, как он и ожидал, ему подкинули новый проект - восемьдесят страниц текста, который нужно было перевести до пятницы. Поэтому Антон всю неделю не вылезал из-за компьютера. 

     Ночные фантасмагории его больше не посещали, и он полушутя признавался Ольге, что начинает по ним скучать. 

     Он еще в воскресенье рассказал ей все. И про свою поездку, и про клеща, и про умопомрачительные выкрутасы, выносившие ему мозг три ночи подряд. Пожаловался, что по глупости лишился половины фотографий, и сказал, что собирается еще разок съездить на место боя. Ольга неожиданно выразила солидарность и предложила поехать вместе.

     

     ...Утром в субботу они сели в электричку, а через час с небольшим сошли на нужной станции. Перешли по путям, и Антон повел жену вдоль железнодорожной насыпи в сторону реки. По дороге весело болтали, пока не подошли к повороту. Антон глянул вперед - и остолбенел. 

     Моста не было. 

     Насыпь, вдоль которой они шли, обрывалась у самого берега, а дальше из воды торчали только каменные тумбы-"быки", еще совсем недавно гордо принимавшие на себя всю тяжесть величественных стальных конструкций. Теперь они выглядели жалко, точно обезглавленные шеи великанов после жестокой казни... 

     - Разобрали все-таки... - дрогнувшим голосом выговорил Антон. - Не успели мы с тобой, Олька... 

     Она погладила его по плечу.

     Чуть в стороне через реку тянулся новый мост, поблескивавший серебристыми боками ферм. Антон взял Ольгу за руку и зашагал туда. 

     Они поднялись по лестнице на насыпь. Здесь стояла будка, почти такая же, как и та, в которую Антон заглядывал в прошлый раз. Он и сейчас сунулся внутрь, надеясь встретить здесь знакомого дежурного. 

     - Чего надо? - на них неприветливо глянула полная женщина в рыжей жилетке. - Сюда посторонним нельзя! - Под нижней губой у нее прыгала волосатая бородавка.

     - Извините, - заговорил Антон. - Вы не подскажете: здесь такой пожилой мужчина работал, с усами, на Леонида Якубовича немножко похож...

     - Где это - "здесь"? - уперла руки в бока дежурная.

     - Ну, то есть, не здесь, а на старом мосту, в такой же будке...

     - Ничего я не знаю, - отрезала тетка. - Ты бы еще спросил, кто тут при Брежневе работал!

     - В смысле? - не понял Антон.

     - Так, некогда мне с вами лясы точить! - повысила голос дежурная, и бородавка запрыгала вдвое сильнее. - Сейчас поезд пойдет! - Она взяла со стола свернутый трубкой желтый флажок. - Живо марш отсюда!

     Она стала теснить непрошеных визитеров, и им пришлось спешно покинуть будку.

     - Черт, ну и мегера! - передернул плечами Антон, когда они спустились с насыпи.

     - Да уж, - усмехнулась Ольга и взяла его под руку.

     Сверху по мосту загромыхал товарный поезд...

     Они медленно шагали по дорожке вдоль реки. Антон с сожалением глянул на другой берег. 

     - Теперь туда не попасть, - вздохнул он. - Хоть бы окопы еще раз посмотрели. А то получается, что зря съездили...

     Навстречу им шел высокий бородатый старик с веслами на плече. 

     - Извините, пожалуйста, - обратился к нему Сергей, - вы, случайно, не видели, как этот мост разбирали? - он кивнул на сиротливо торчащие над водой тумбы.

     Дед остановился, неспешно опустил весла. 

     - Видал, - кивнул он, с интересом оглядывая неожиданных встречных. - Я тут недалече живу, так они мне всю плешь проели, пока мост свой сносили. Кажный день: бум-бум, бум-бум, две недели кряду. А ить у меня голова не чугунная!

     - Постойте, - наморщил лоб Антон, - вы что-то путаете. Каких две недели? Я же в прошлую среду тут был - мост еще целый стоял.

     - Чего? - старик глянул на него так, словно Антон сморозил несусветную глупость. - Ты, паря, сам, часом, ничего не напутал? Мост этот еще прошлым летом разворотили да на баржах все куски и увезли!

     - То есть как - прошлым летом? - захлопал глазами Антон. 

     - Да вот так. А не веришь - у кого угодно спроси, подтвердят! 

     - Да говорю же вам: я тут на прошлой неделе был!

     - Тьфу ты, твою в корень! - рассердился дед. - Коли ты лучше других тут все знаешь, так чего ж тогда к людям пристаешь? 

     Он вскинул весла на плечо, крякнул и, ничего больше не сказав, зашагал своей дорогой. 

     - Ты что-нибудь понимаешь? - повернулся Антон к Ольге.

     - Не совсем, - призналась она. - Послушай, а ты точно тут был?

     - И ты туда же! - насупился Антон. 

     - Да нет, я в том смысле, что, может, ты просто станции перепутал?

     - Слушай, у кого из нас крыша едет? - с раздражением вскинулся Антон. - Пойми: это то самое место, ТО САМОЕ! Только на прошлой неделе тут БЫЛ мост, а теперь его НЕТ!

     - Не кричи, пожалуйста, - поморщилась Ольга.     

     - Прости, - Антон тронул жену за руку. - Не знаю, что на меня нашло... Тут и в самом деле впору свихнуться...

     Они молча брели обратно к станции. Ольга смотрела под ноги, Антон хмуро размышлял. Ему вдруг вспомнился разговор с Виктором Степанычем: "Ведь старый мост, насколько я слышал, разобрали..."

     Что же это такое, неужели все это ему пригрезилось? Но ведь в окопах на берегу он точно был - фотографии-то остались! Да и клеща он там подцепил самого настоящего. А как, спрашивается, он попал бы на другой берег, если моста уже не было? Это надо было опять на электричку садиться и ехать назад, на соседнюю станцию за рекой. Даже если допустить, что он так и сделал, это может означать только одно: когда он разыскал в кустах окопы, у него от радости так сорвало крышу, что он напрочь позабыл о разрушенном мосте, и в мозгах у него родилась новая реальность - появились воспоминания о том, чего не было. Занятно, конечно, только вот попахивает неутешительным диагнозом...

     Он помотал головой.

     - Ты чего? - посмотрела на него Ольга.

     - А, плевать на все! Будем считать, что ничего не было.

     - Тоже вариант...

     Они взошли на насыпь и зашагали через пути.

     

     Электричку ждать долго не пришлось: спустя полчаса они уже ехали обратно. Когда проезжали реку, Антон, нарочно севший на левую сторону возле окна, еще раз глянул туда, где торчали жалкие остатки того, что некогда было мостом. И вновь кольнуло не желавшее смиряться чувство протеста: как же так, ведь он взаправду излазил весь мост от начала до конца, не могло такое привидеться!..

     А за окном уже тянулся берег - где-то там, в зарослях, скрывались последние следы гремевшего здесь когда-то боя. Антон вздохнул. Не было бы с ним Ольги, он бы, наверное, слез на следующей станции и потопал бы обратно к реке - убедиться, что хотя бы окопы никуда не пропали. 

     "И еще бы одного клеща выцепил", - поддел он сам себя.

     Ольга положила голову ему на плечо. Он погладил ее по руке.

     - Анекдоты, кроссворды, гороскопы... - раздался впереди бодрый, громкий голос: по вагону шагал пожилой дядька в куртке защитного цвета и с охапкой брошюрок в руках. - Справочник огородника, лунный календарь... Средства от клещей, комаров...

     В другое время Антон не обратил бы на торгаша внимания - такие субъекты по электричкам шастают часто, - но последнее фраза невольно заставила его поднять глаза.

     Пышные седоватые усы, добродушный взгляд... Где-то он уже видел этого дядьку...

     И тут его словно кипятком обожгло - он вскочил, как ужаленный, так что Ольга испуганно вздрогнула.

     А Антон заслонил торгашу проход, так и впившись в него взглядом.

     - Средства от клещей... - повторил усатый дядька немного растерянно; как видно, его сбило с толку поведение пассажира.

     Куртка у него на груди была расстегнута, и из-под нее выпирала футболка, с которой лукаво глядел, высунув язык, Альберт Эйнштейн.

     - Это вы? - наконец проговорил Антон. - Помните меня? 

     Усач уставил на него непонимающие глаза.

     - Я к вам на прошлой неделе в будку заглядывал, - с жаром продолжал Антон. - Еще просил следы от пуль на мосту показать. Помните?

     Остальные пассажиры с любопытством наблюдали за этой сценой.

     Дядька кашлянул, глубокомысленно потеребил ус.

     - Не пойму, о чем ты, парень. Обознался, должно быть, - и он снова заулыбался. 

     - Ну как же! - начал было возражать Антон. - Вы мне еще на Большую Медведицу указали... - Но, увидев, как все вокруг смотрят на него и посмеиваются, умолк. У него застучало в висках. 

     А усач запустил руку в широченный карман, выудил оттуда зеленый баллончик и вручил Антону. 

     - На вот, дарю. Может, пригодится.

     Антон машинально принял подарок. Ему показалось, что Эйнштейн плутовато подмигивает. А дядька весело хмыкнул в усы, бочком обошел вставшего столбом парня - и сутуловатая спина защитного цвета скрылась за дверью тамбура.

     Антон рухнул обратно на сиденье. 

     - Антош, ты чего? - придвинулась к нему Ольга. - С тобой все в порядке?

     Он только шумно выдохнул.

     Взгляд упал на баллончик в руке. "АНТИКЛЕЩ" - издевательски сообщала надпись. А пониже красовалось изображение и самого фигуранта, жадно растопырившего все восемь лап. "Защита до 18 часов..."

     Ни с того ни с сего Антону подумалось, что и в далеком восемнадцатом году тут, наверное, было полно клещей. И они наверняка кусали без разбора и красных, и белых. Интересно, мерещилось ли тем что-нибудь, как ему? Перед глазами опять поплыли образы из недавних сновидений. Внутри знобяще заныло.

     Антон чертыхнулся и зашвырнул баллон под сиденье.

     Ольга недоуменно подняла на него глаза.

     - Ничего не было, - отрезал он. 

     Она покачала головой и тихонько прильнула к его плечу.

     Колеса продолжали отстукивать обратный отсчет...

     

     4.09.13 г.
		
		
		
    21
    Царицын В.В. Смерть - дело добровольное?   32k    "Рассказ"  Мистика 

    

     Смерть - дело добровольное?

     

     Вода в реке, на горбатом и скользком берегу которой мы остановились, показалась мне тяжёлой и вязкой, словно кисель. Сверху она мне такой показалась - спускаться и проверять я не стал: скользко, стоит шаг сделать, и купание обеспечено. На кой мне это? И вообще - на кой?

     Вода эта была ни голубой, ни синей, ни чистой серебристой. Ни сдобренной отходами цивилизации и затянутой радужной плёнкой химических стоков. Ни зелёной или желтовато-мутной, - а конкретного серого цвета. Я бы даже сказал: свинцового. Видимо потому, что солнце укрылось тучами так плотно, что о его местонахождении и вообще нахождении на небосводе приходилось лишь догадываться. Берег до самого уреза воды (а стало быть, и дно реки) был илистым. Знаете, бывает такой ил... такой м-м-м... тёмно-тёмно-зелёный, практически чёрный. А в нём блёстки. Понятия не имею, что это такое - слюда или какая-то другая штука блескучая, - не знаток я геологии или чего там - петрографии? Этот чёрный ил, он обычно чёрный только когда мокрый, а высыхает и становится серо-голубым. Но с небес непрерывно сыпалась мелкая водяная пыль, которая весьма тщательно увлажняла Землю и всё на ней находящееся, в том числе и меня с моим спутником. А белёсая мгла, позволяющая различить что-либо не далее, чем метров на пять-шесть, представлялась некой постоянной величиной застывшего времени и плохо укладывающегося в голове пространства. Всё это не оставляло илу никаких надежд когда-либо посветлеть, а нам со спутником просушить одежду или хотя бы волосы.

     - Смотрите, - сказал мой спутник, указывая на свинцовую воду. - Такое впечатление, что они просто не могут вскарабкаться на берег.

     - Кто? - не понял я.

     - Волны. Они похожи на ртуть, на большие капли ртути.

     Я посмотрел вниз и согласно кивнул:

     - Ага, только не блестят.

     - Мутноватая водичка... А вам не кажется, что мы в этом чёртовом тумане где-то сбились с пути, куда-то не туда повернули? - вдруг спросил этот щуплый, сильно плешивый и нервный на вид человечек, имени которого я не знал; просто не спрашивал. Впрочем, как и он моего.

     - А вам что, известен маршрут?

     - Нет, но... - он смешно и чуть-чуть жалко дёрнул худыми острыми плечами. - Река.

     - Ну и что?

     - Река - препятствие, - с философской отвлечённостью от главного вопроса, но вполне конкретно и достаточно для формального ответа, изрёк он.

     - То есть вы хотите сказать, что на нашем пути препятствий быть не должно? - со злым ехидством поинтересовался я.

     Он не ответил.

     - К нам кто-то идёт, - сообщил вместо этого; вытянув тонкую шею вбок и постаравшись заглянуть мне за спину, добавил тихо, вроде как по секрету: - Здоровенный-то какой, великан прямо...

     Я обернулся. Туман лениво и по частям (начиная с головы) выдавливал из своего аморфного тела тёмную крупногабаритную фигуру, облачённую, как и мы, в длинную просторную рубаху. 

     "Один из нас, - пронеслось в моей голове, и тут же возник вопрос: - Из кого, из нас?.."

     "Да ладно, не ломай комедию, - сказал я самому себе. - Ты ведь не дурак, уже давно всё понял"

     По мере приближения незнакомца оптический обман, вызванный туманом или чем-то иным, исчезал, и я отметил, что мужчина не так уж и велик. Во всяком случае, ничуть не шире меня в плечах, правда, на пару-тройку сантиметров выше ростом. Впрочем, моему субтильному спутнику он вполне мог показаться великаном. 

     - Здорово, мужики! - громко и басовито поздоровался незнакомец.

     Не могу сказать, что в приветствии прозвучала огромная радость от встречи. Нет, она там присутствовала, более того, слышалась весьма отчётливо, но чрезмерная и оттого выглядящая наигранной бодрость заставляла усомниться в степени её искренности. Ну зачем демонстрировать оптимизм, если всё хреново? Погода - дрянь, когда закончится дождь - неизвестно. И вообще, когда эти наши бесконечные шатания в тумане хоть чем-то закончатся?.. 

     Да, наигранность ощущалась, но какой-либо неприязни или скрытой угрозы в голосе незнакомца не прозвучало. Во всяком случае, я не услышал.

     - Здравствуйте, - радостно, но с некоторой опаской ответил на приветствие мой спутник.

     - И тебе не хворать, - хмуро буркнул я.

     Не протянув руки, незнакомец остановился в двух шагах от нас и, коротко глянув на моего спутника, оценивающе оглядел меня с головы до ног, словно определял степень потенциальной угрозы. Я тоже внимательно посмотрел на новенького. Молодой и крепкий, лицо обветренное, мужественное. Волосы длинные - каштановые с рыжинкой, - свободно падают на прямые плечи. 

     Незнакомец повернул голову к бесшумно несущей свои серые воды неизвестной реке и без какой-либо интонации произнёс: 

     - Река...

     Я хмыкнул и промолчал.

     - А вы тоже считаете, что мы сбились с пути? - мне показалось, что мой спутник обрадовался. Наверное, тому, что в нашей странной компании появился новый человек, а правильней сказать, адекватный собеседник. Со мной ведь каши не сваришь. В смысле - особо не поговоришь, никогда не был разговорчивым.

     Незнакомец открыл было рот, но ничего не сказав, снова закрыл; я посмотрел ему в глаза и увидел то, что он хотел скрыть -растерянность. Он понял, что я его "раскусил" и быстро отвёл взгляд с "линии огня".

     - В таком тумане немудрено сбиться с пути, ведь верно? - не оставлял попытки разговорить нового человека мой спутник.

     - Верно, - кивнул новенький. - А вы давно здесь? 

     - Я не знаю... Часа два или больше... У меня почему-то не оказалось часов.

     - Ну да, - согласился незнакомец. - И у меня не оказалось. А ведь были. И часы и мобильник.

     - Много чего у нас было, - саркастически заметил я.

     - А вы... ну, в смысле... - незнакомец силился сформулировать давно, видимо, мучивший его вопрос, но у него не получалось.

     - Как здесь оказались? - с улыбкой подсказал я.

     - Нет, - тряхнул головой он. - В смысле... и это тоже... - он замолчал и снова тряхнул головой. Потом, откинув пряди волос, крепко прижал ладони к ушам, постоял так некоторое время, убрал руки, печально посмотрел на нас и чтобы хоть что-то сказать, спросил: - Вы вместе?

     - Как видишь, - усмехнулся я.

     Парень (незнакомцу было лет двадцать пять, ну, может, чуть больше, но до тридцатника он пока явно не дотянул; для нас с моим спутником - ещё парень) сильно смутился. Он так и не сумел сформулировать вопрос, а скорей всего, просто испугался его проговорить. И моей подсказкой воспользоваться не пожелал. Зачем-то посмотрел по сторонам, словно там можно было увидеть что-нибудь кроме тумана, и, по-видимому, убегая от неловкости, шагнул к воде.

     - Эй! - я попытался его остановить, но сразу было понятно, что не успею - как с горы на лыжах парень заскользил по илистому горбатому берегу вниз. 

     "Сейчас искупается в свинцово-ртутной водичке! - почему-то со злорадством подумал я. - Молодо - зелено. Вот кто мне сможет объяснить, почему молодые сначала делают, потом думают, а старики - наоборот... Впрочем, старики чаще всего ограничиваются одними размышлениями и ничего не делают... Не совершают поступков - ни опрометчивых, ни обдуманных - никаких... Надо будет не забыть поинтересоваться у паренька: как водичка?.."

     Однако омовения в серых водах не случилось. Наверное, парень был каким-то спортсменом, во всяком случае, человеком тренированным. Исполнив у самого уреза странный энергичный танец, вроде короткого победоносного боя с тенью, он замер в виде буквы "зю" со смещённым в сторону реки центром тяжести, но моментально выпрямился.

     - Молодец! - восхищённо крикнул ему мой спутник.

     Парень присел на корточки, макнул руку в воду, вынул, понюхал, лизнул, пожал плечами и снова выпрямился. 

     У меня пропала охота интересоваться температурой и качеством воды, вместо меня это сделал мой спутник:

     - Как водичка?

     - Вода как вода, - пожал плечами парень, - пресная. - Огляделся, определяя более пологое место для подъёма, ничего подходящего не нашёл и двинулся вдоль реки. Мой спутник потрусил параллельным курсом. Они точно споются, подумал я и, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться, поплёлся следом. Да и пусть, мне-то, в конце концов, что за дело?..

     Вскоре я услышал, как парень весело воскликнул: "Ого!". Я поднял голову и увидел что-то тёмное и длинное, призрачно проступающее сквозь туман и тянущееся с берега к воде и над водой. 

     Поваленное дерево?..

     Мой спутник, находившийся к неизвестному предмету ближе меня на несколько шагов, возразил:

     - Это не дерево. 

     Видимо я высказал свою догадку вслух. Либо он первоначально предположил то же самое.

     - Это причал, -  крикнул парень. Идите сюда, здесь лодка привязана.

     - Лодка?! - чему-то обрадовался мой лысый спутник. - Так это же здорово!

     - И чего тут здорового? - иронически заметил я.

     - Ну как?.. - мой худосочный спутник остановился и удивлённо на меня уставился.

     - Вот именно, - кивнул я.

     - Нет, - снова крикнул из тумана парень, - она не привязана, она цепью пристёгнута. И замок... А вы чего не идёте-то?

     - Идём, идём, - успокаивающе отозвался человечек, который, оставаясь моим спутником, судя по всему, уже вовсю хотел стать спутником этого, новенького, и засеменил к причалу. 

     - Под ноги смотри, - посоветовал я ему.

     Видимо он не услышал. Или попросту проигнорировал совет. У самого причала (метра три-четыре оставалось) он поскользнулся и плюхнулся тощей задницей на мокрый ил. И запросто скатился бы в реку, как в бассейн с горки в аквапарке, если бы я не успел ухватить его за шиворот влажного балахона. 

     Схватил и легко поставил на ноги.

     - Кхе-кхе-кхе, - хрипло откашлялся он (натянувшийся ворот перехватил дыхание). - Ну вы уж как-то совсем... грубо. Чуть не задушили!

     - Не надо было останавливать, - усмехнувшись, констатировал я. - Скатился бы в реку, да и хрен с тобой.

     - А почему, собственно говоря, вы мне тыкаете?! - возмутился мой бывший попутчик. - Коли так, я тоже тыкать стану.

     - Да бога ради, - ответил я. 

     Он развернул подол с заду наперёд и, обнаружив чёрное пятно на белой ткани балахона, скорчил расстроенную гримасу: 

     - Ну вот, запачкал рубаху... 

     - А не один ли хрен! - сплюнул я и, взявшись за перила причального пирса, взобрался на дощатый помост. 

     Сделал я это, несмотря на свои без малого шестьдесят, легко, как-то по-молодецки. Можно сказать, не взобрался, а вспрыгнул. Надо заметить, что в этом странном мире я ощущал себя несколько иначе, нежели в том, который непостижимым образом покинул. Более молодым, что ли. Не ныли суставы, не сохло во рту, перестало давить сердце, давно ушедшая сила снова наполняла мышцы. Мобилизация организма? Высвобождение резервных мощностей?.. Или все боли и недомогания остались там, в том мире? А в этот я вошёл обновлённым...

     "А не один ли хрен" - повторил я, на этот раз мысленно.

     Мой бывший спутник - да собственно, не бывший, а наш с новеньким общий - карабкался следом. Это ему удавалось явно хуже, чем мне, но скорей всего причиной неловкости являлся не возраст, а его маленький рост и природная субтильность. Я помог, подав руку. Оказавшись наверху и не поблагодарив, он тут же двинулся на конец пирса, где маячила высокая фигура парня.

     - А вёсел нет, - сообщил парень.

     - Жалко, - расстроился наш спутник.

     - А вы куда-то плыть собирались? - хмыкнув, поинтересовался я.

     - Ну... - парень пожал плечами.

     - А что здесь сидеть, на берегу?! - взвился спутник. - Ждать, как говорится, у моря погоды?

     - Инициатива не всегда идёт во благо, - собственно говоря, больше из вредности заметил я. 

     - Так, мужики! - видимо парень всё-таки решил составить с нами серьёзный - или хотя бы какой получится - разговор. - Давайте разберёмся в ситуации. А то мы ходим вокруг да около, делаем вид, что всё здорово. - ("Это, видимо, он про себя" - подумал я). - А всё совсем не здорово. Потому что непонятно. А поговорим, так может прояснится что-то, может придумаем, что дальше делать.

     - Я - за, - с готовностью закивал спутник.

     - Давайте, - с нарочитым безразличием зевнул я.

     - Итак, - начал парень, - для начала давайте познакомимся. - Не дожидаясь нашего согласия, представился первым: - Меня Стасом зовут. Стас Михайлов.

     - Уж не тот самый ли популярный шансонье? - спросил я.

     - Нет, другой... Я - байкер. Не просто - любитель, в мотоклубе инструктором работаю. А вы, простите?..

     - Андрей Михайлович, - назвался я. - Думаю, фамилия ни к чему. Пенсионер, - добавил, пожав плечами. 

     - Трошкин Сергей... Сергеевич, - с запинкой на отчестве представился спутник и погладил себя по лысине. - Бухгалтер.

     - Очень приятно! - улыбнулся Стас. - Итак, господа, кто-нибудь из вас имеет представление о том, где мы находимся? Ну, и конечно, - он искоса взглянул на меня, - каким образом мы здесь оказались.

     - Каким образом? - повторил я. - Думаю, вряд ли кто-то из нас сможет ответить на этот вопрос. 

     - И всё-таки. Давайте попытаемся, - Стас почему-то начал с Трошкина: - Вот вы, например, Сергей Сергеевич...

     - Я?.. - удивился тот. - Понятия не имею. Даже предположений никаких нет.

     - А вы попробуйте, Сергей Сергеевич, - подбодрил Трошкина Стас. - Ну, хотя бы постарайтесь вспомнить, что вы делали перед тем, как сюда попали.

     Трошкин жестоко наморщил лоб - морщины даже на лысину скакнули.

     - Э-э-э... Что я делал... Утром я, как всегда, собирался на работу. Я, как уже говорил, бухгалтером работаю. В одной серьёзной фирме... Уже переоделся, завтракал. Пил чай, со сливками... большой бокал, мой любимый... тосты... с клубничным джемом. Всё как всегда. Ах, да, подавился я. Супруга что-то на кухне обронила, крышку от кастрюли скорей всего. Она так противно загрохотала... Я от неожиданности поперхнулся... И всё, больше ничего не помню. Помню только удушье... 

     Сергей Сергеевич вдруг замолчал и затравленно посмотрел на нас. Видимо, он, как и я, тоже прозрел. Но я-то давно уже догадался, правда, признаваться самому себе не хотелось. Не то чтобы страшно было, хотел убедиться, наверное.

     Стас глянул на меня, думая, что теперь моя очередь. Но я молчал. Тогда он сам стал медленно, вспоминая по ходу, рассказывать свою историю:

     - Я на байке ехал... Нормально ехал, не гнал... Откуда он выскочил, лихач этот?!.. Услышал только: "Бац!". Удар. Ну, вы понимаете, этот звук ни с чем не перепутаешь. Он потом еще долго у меня в ушах стоял. 

     - Фантомный, наверное, - предположил я. - Хотя... это боли фантомные бывают, а звук - не знаю. Но в любом случае... - я сделал паузу, - всё это касается живых людей, а мы с вами, господа - увы... - (ещё одна пауза), - покойники.

     Говоря это, я в первую очередь признавался самому себе. Странно, но, признавшись, я ощутил какую-то лёгкость. Не физическую, которую ощущал с самого начала своего пребывания здесь, легче мне стало на душе. Почему-то мои спутники - товарищи по несчастью - стали мне вдруг приятны.

     - Покойники, - как эхо повторил Трошкин.

     - Об этом можно было сразу догадаться, Сергей Сергеевич, - вздохнул я. - Где нас так обрядить могли? В униформу какую-то. В больнице? Я, мужики, в больницах частый гость. Не видал никогда таких рубах, там все в пижамах ходят и кто в чём. Не знаю, может в психушках такие рубахи в обиходе. Но мне кажется, что это, - я подёргал широкий ворот своего балахона, - что-то ритуальное, на саван похоже.

     - Да причём здесь рубахи! - взвизгнул бывший бухгалтер. - Какой к чертям собачьим саван?! Живой я! Не мертвец! Нате, пощупайте!

     - А я только сейчас вспомнил, что со мной случилось, - послушно выполняя просьбу Трошкина (щупая его за руку), сказал Михайлов. - Звук этот страшный в ушах стоял, а вспомнил только сейчас. Когда рассказывать стал. А до этого думал: откуда звук?..

     - Ерунда! - затряс головой бухгалтер. - Чушь! Зачем вы порите чушь, Андрей Михайлович?! Вы меня напугать хотите? А я пуганный! И к тому же, абсолютно живой! Вот нате, нате, пощупайте, - совал он мне свою сухонькую ручку, похожую на кисть скелета подростка. - Разве мертвого можно пощупать?.. Нет, ну, можно, конечно... Но если я мёртвый, то почему я разговариваю, вижу, слышу, дышу в конце концов. Дождь меня мочит, и мне это противно!.. Да я курить хочу, чёрт меня возьми!!

     - Не надо так откровенно предлагать ему себя, - с улыбкой, но абсолютно беззлобно заметил я. - Возьмёт ведь, накликаете... А что до ваших вопросов, Сергей Сергеевич, то вряд ли кто-то из нас сможет на них ответить. Почему мы можем осязать друг друга, почему мы дышим, слышим... Лично я ответить не могу, не бывал на этом свете ни разу, впервые оказался. Не знаю ещё, как здесь всё устроено.

     - Но я не хочу! Не хочу!.. И никогда не хотел, я - жизнелюб, - чуть не плача, твердил Трошкин.

     - А кто хотел? - печально заметил Михайлов. 

     - Допустим, я, - неожиданно для себя я признался ещё в одном своём секрете.

     - Как это?! - одновременно воскликнули байкер с бухгалтером.

     - Так вы что же, из этих... суицидник? - презрительно скривился Стас. - Тогда понятно.

     - Что вам понятно, молодой человек? - с вызовом спросил я.

     - Вы знали. С самого начала. Мы-то с Сергеем Сергеевичем в результате несчастного случая... Он крошкой хлебной подавился, я - в ДТП угодил. Всё неожиданно произошло... А вы к смерти готовились, планировали. Наверное, тот самый момент запомнили. Вот и...

     - Да никуда я не готовился! - перебил я байкера. - Я не самоубийца. Просто не хотел жить, и всё. Не радовала меня жизнь, понимаете?..

     - Как это может быть! - воскликнул жизнелюбивый бухгалтер. - Я такое понимать отказываюсь! Не хотеть жить - это... это... Нет, - он покачал головой, - позвольте вам не поверить... Андрей Михайлович. Разве вам не жаль оставлять жену... и других родных и близких? Разве не интересно наблюдать, как взрослеют ваши дети? Следить за их успехами? Помочь, если что, в трудную минуту. Материально или советом... А, я кажется, понимаю. У вас нет ни жены, ни детей. Вы - один, вот и маетесь дурью!

     - Ваша догадка не верна, Сергей, - я не стал к его имени добавлять отчество; несмотря на обширную лысину, бухгалтер не был стариком - лет сорок пять ему, не больше, так мне показалось. - Дети у меня есть - сын и дочь, - оба уже взрослые, живут своими семьями. И даже внуки имеются.

     - О жене ничего не сказали, стало быть, в разводе, - снова неверно догадался Трошкин. 

     Я пожал плечами.

     - Можно и так сказать. 

     - Вот! А я что говорю! Супруги, значит, нет, дети сами по себе... Да вы ещё, небось, с ними в ссоре! - в третий раз неверно догадался и почему-то обрадовался своей догадке Трошкин.

     - Отнюдь, - возразил я. - С детьми у меня хорошие отношения. - Подумал и уточнил: - Обычные.

     - Так чего ж тогда? - Сергей недоверчиво усмехнулся и дёрнул острыми плечиками. - Дети, внуки - живи да радуйся!

     - А я и радуюсь, - улыбнулся я, вспомнив вдруг своих любимиц - внучек-близняшек Катеньку и Лизоньку.

     - Тогда я вообще вас не понимаю, Андрей Михайлович, - фыркнул бухгалтер. - Всё не так уж плохо у вас, а может быть даже и хорошо, и вдруг... голову в петлю.

     - Повторяю, я не самоубийца. Я не вешался, не стрелялся, не бросался под поезд и не прыгал с моста в реку. Я просто умер. Надоело жить, взял и умер. Может, настроение такое было - умереть. 

     - Как так?! - мои собеседники уставились на меня в явном замешательстве; возможно, у кого-то из них возникло вполне объяснимое сомнение в моей вменяемости. А может быть, у обоих одновременно.

     - Я не псих, парни, если вы сейчас так обо мне подумали, - покачал я головой. - Если честно, я не знаю, от чего умер. Скорей всего, сердце остановилось. У меня, знаете ли, проблемы с сердцем. Оперировался дважды. - Видя, что мои слушатели ждут конкретики, я продолжил: - Сегодня среди ночи проснулся. Долго не мог уснуть, лежал, вспоминал прожитые годы и думал о настоящем своём бытие. О том, что уже давно не живу, а просто - существую. По привычке, по инерции - без цели, без смысла... Конечно, не этой прошедшей ночью я сделал своё открытие - подобные мысли уже давно поселились в моей голове... Я помолчал и одной фразой закончил свой рассказ: - Всё-таки я постарался уснуть, закрыл глаза и оказался здесь. 

     Я решил, что сказал достаточно. 

     Конечно, я мог бы объяснить своим спутникам, как и почему моя жизнь превратилась в существование и стала ненужной. Но зачем открывать душу малознакомым, да, по сути, совершенно незнакомым мне людям? Чего ради? Чтобы доказать им, что я не псих? Смешно! Кому и зачем я должен что-то доказывать? Мне и при жизни было наплевать, что про меня думают окружающие, а сейчас и подавно.

     - Инфаркт, ну, понятно, - кивнул Трошкин. - Сердце, оно чаще всего... По статистике сердечные заболевания... А у меня вот сердце здоровое! - вдруг воскликнул он и заговорил быстро-быстро, словно сам себя пытался в чём-то переубедить: - И вообще, я очень здоровый человек. У меня и сердце, и печень, и желудок, и... короче, всё у меня в норме, всё функционирует, как положено. Недавно обследование проходил. Полное. УЗИ, ЭКГ, ФГС, анализов кучу сдал. Холестерин в норме, сахар в норме, лейкоциты, эритроциты всякие - все параметры в норме - хоть в космос отправляй, хоть... Трошкин запнулся, задумался: - В космос?.. Точно! Никакой это не тот свет! Как я сразу не догадался!

     - Так вы считаете... - с глупой надеждой начал Стас.

     - Ну, конечно! Нас похитили инопланетяне! Они наблюдают за нами... за нашим поведением, слушают, как мы тут о смерти рассуждаем...

     Разговор, который я с самого начала считал никчёмным, не способствующим принятию какого-либо решения, приобрёл характер абсурда. Я отошёл к перилам, облокотился и тупо уставился в туман. У меня не было желания что-нибудь разглядеть в этой густой пелене - я просто думал о своём.

     Сегодня утром я как никогда захотел уйти из жизни. И ушёл. Получается, смерть - дело добровольное. Захочешь умереть - умрёшь. И не обязательно накладывать на себя руки, надо просто захотеть. 

     Жизнь... Что это? Человек откуда-то приходит и куда-то уходит. Откуда и куда? Из вечности в другую вечность? Или в ту же самую? Отсюда ли я пришёл в жизнь без малого шестьдесят лет назад?.. Из этого тумана?.. Не помню, и думается, не узнаю. Но разницы нет. То, что находится между этими двумя моментами - короткий миг, похожий на сон. Тяжёлый, наполненный кошмарами сон. Тебе в нём плохо, но ты не понимаешь этого, не ощущаешь. Ты думаешь, что так и должно быть и даже не догадываешься, что вечность - это то самое место, где тебе будет хорошо, и что ты неосознанно стремишься туда вернуться.

     И я до поры до времени не понимал этого. Куда-то спешил, суетился, чего-то хотел добиться. Верил в будущее и пытался изменить настоящее. Казалось, жил... Ради чего? Чтобы на склоне лет понять, что никуда не успел и ничего стоящего не сделал? И что все мои потуги - пустая трата времени...

     Нет, сказал я себе, кое-что всё-таки сделал, сумел. Сына и дочь воспитал. Неплохо вроде бы воспитал. Научил думать, принимать решения. Я научил их жить самостоятельно. И теперь они не нуждаются в чьих-либо советах. И в первую очередь - в моих.

     Вот я и сформулировал причину моего ухода.

     Раньше я был им необходим, и не только им - всем. Я заботился о своих близких - ведь мы в ответе за тех, кого приручили. Я думал за них, принимал решения, делал так, как считал нужным. Дети смотрели на меня, учились, восхищались и даже, мне кажется, любили. Все принятые мною решения, благодаря продуманности или просто - по иронии судьбы - оказывались правильными. Я был их кумиром, идеалом. Ну как же - человек, который всегда принимает правильные решения!.. 

     Но они выросли и теперь сами хотят быть идеалами для своих детей. А я со своим жизненным опытом и своей мудростью стал ненужным. Да и вообще, сейчас иные идеалы и другие кумиры...

     Нет, дети не забывают меня, приходят. По праздникам и на день рождения. Что-то рассказывают мне, делятся своими успехами и своими проблемами... Но время визитов заканчивается, и они уходят радоваться своим успехам и самостоятельно решать свои проблемы.

     А я остаюсь с тем, что у меня есть - с безрадостностью настоящего и с неприятием будущего... 

     К нам кто-то приближался из тумана, я услышал шаги и увидел тёмный силуэт. А мои спутники ничего не слышали и не видели, они были увлечены спором.

     - Инопланетяне не могут хотеть нам зла, - сам себя убеждал Трошкин. - Они разумные!

     - А зачем тогда они похищают людей и издеваются над ними? - возражал Стас Михайлов.

     - Они не издеваются. Они просто изучают нас.

     - А зачем?

     - Чтобы знать, как нам лучше всего помочь. Инопланетяне - альтруисты по определению. Я вот читал...

     - Не знаю, не знаю, - перебил бухгалтера байкер, покрутив косматой головой. - Мне почему-то тревожно. Сомневаюсь я в их альтруизме.

     - Эй, парни, кончайте дебаты, к нам кто-то в гости пожаловал, - повернулся я к спорщикам. - Если это инопланетянин, то сейчас вы узнаете - альтруисты они или эгоисты. Но думается мне, это просто новенький - такой же, как мы.

     Подошедший не был похож ни на инопланетянина, ни на новоиспечённого покойника. Экипирован он был, что называется, по погоде - в прорезиненную штормовку с капюшоном, камуфляжные брюки и болотные сапоги. На плече мужчина нёс вёсла. Остановившись в трёх шагах, он длинно сплюнул через перила в воду и сказал:

     - Собрались уже... - голос у незнакомца был хрипловатый, простуженный что ли. - А почему трое? Должно быть двое.

     - Почему? - в один голос спросили Стас и Сергей Сергеевич.

     - По разнарядке.

     - Э... милейший... - начал Трошкин.

     - Зовите меня Харитоном, - сказал мужчина с вёслами.

     - А вы кто, Харитон? - прямо спросил Трошкин.

     - Перевозчик, не видишь, что ли? - Харитон снял с плеч вёсла и прислонил их к перилам. Потом достал из кармана штормовки несвежий носовой платок и громко высморкался.

     - Погода - дрянь, - глубокомысленно изрёк он.

     - Значит, вы нас на тот берег перевезёте? - заискивающе спросил бухгалтер.

     - Такая у меня работа - перевозить.

     - А зачем?

     - Положено.

     - Кем положено?

     - Много вопросов задаёшь. Потерпи, перевезу, там тебе всё расскажут. И дорогу укажут. Кому - направо, а кому - налево.

     - А может, кому - вверх, а кому - вниз? - усмехнулся я.

     - Может и так, - согласился Харитон. - Моё дело - маленькое: прийти в нужное время и перевезти клиента.

     - А эта река случайно не Стиксом зовётся? - на всякий случай поинтересовался я.

     - Да какая разница, как она зовётся, - отмахнулся Харитон.

     - А на том берегу, как я понимаю... 

     - Ты меня достал, слушай! - сердито прикрикнул на меня перевозчик. - Тебе-то что за дело? Мужикам про то на месте скажут, да они и сами увидят, а тебя я с собой один хрен не возьму.

     - Почему? - удивился я. - Третий - лишний?

     - Ты вообще - лишний. Случайно здесь оказался. По недогляду.

     - И кто же, интересно, недоглядел?

     - Не важно... Короче, прими в сторону, не мешай людям в лодку садиться.

     Я послушно отошёл, но мои бывшие спутники не стронулись с места.

     - Э-э-э, послушайте, Харитон, - первым начал бухгалтер. - Я не совсем понял, что значит: на месте скажут? Почему не здесь, не на этом берегу? А может, мне не понравится то, что я там увижу и я туда не захочу. Не поеду я ни на какой другой берег, пока не узнаю, что там находится, - категорически заявил он. И вообще, я вообще ещё не решил - ехать мне или здесь оставаться.

     - Да-да, - поддержал Трошкина Михайлов. - Хотелось бы получить какую-то информацию. Я полностью солидарен со своим товарищем и никуда не поплыву, пока вы не объясните, что происходит.

     - Тьфу ты, едрёна копоть! - ругнулся Харитон и снова сплюнул в воду. - Каждый раз одно и то же. До чего тупой народ пошёл! Вот в ранишние времена, никто ж таких глупых вопросов не задавал. Знали люди - нет иного пути. И в лодку не кобенясь, прыгали. А теперь... уговаривай, объясняй. А иной раз и силу применять приходится, - перевозчик скинул капюшон и сделал страшное лицо; впрочем, может, оно у него всегда было таким, - к самым упёртым... Вы что же, не поняли ещё, что вам, - он махнул рукой за реку, - туда надо? Что возврата нет? Умер, так будь добр - шуруй на тот берег.

     - Так мы всё-таки... выходит... мёртвые? - выдавил из себя Стас.

     - Выходит, - передразнил его Харитон. - А какие же ещё?!

     - А там, - Стасик обречённо посмотрел на туман, клубящийся над свинцовыми волнами реки, - на том берегу...

     - Царство мёртвых, - подсказал я, - Аид, иначе.

     - Смотри-ка, начитанный, - ворчливо произнёс лодочник. - Вали-ка ты отсюдава, умник.

     - А почему он?! - взвизгнул бухгалтер. - Почему это мы со Стасиком в лодку должны садиться и на другой берег переселяться, а этот хрыч старый здесь останется? Несправедливо. Он сам рассказывал, что умереть хотел. Жизнь ему не мила, видите ли, стала! Вот и пускай он едет в свой Аид, а я здесь останусь! Нет, правда, - сбавил он обороты, - мне туда нельзя, у меня жена, дочка, ей замуж скоро... Я, между прочим, умирать не планировал!

     - Да тебя никто и не спрашивал, - обронил Харитон. - Время твоё пришло, вот и вся недолга. 

     - А мне всего двадцать семь, - жалобно произнёс Стас Михайлов. - Завтра исполняется. Я ведь еще не жил толком. И моё время, что ли, пришло?

     - Каждому свой срок отмерян, парень, - как истину выдал перевозчик и хмуро взглянул на меня: - Смерть - дело добровольное, говоришь? Ну-ну.

     - Я не... - начал было я но решил промолчать. Возражать глупо.

      Перевозчик снова нахлобучил капюшон и скомандовал: 

     - Давайте, мужики, лезьте в лодку, пора уж.

     - Время пришло? А его, значит, не пришло! - Трошкин тыкал в меня дрожащим пальцем и глядел, как на заклятого врага. - Он что же, живой, по-вашему?

     - Ну... - Харитон пожал плечами. - Не то, чтобы живой, но и не мёртвый... Всё, прекратить базар! Шагом марш на посадку! А то...

     Он взял одно весло и поднял его в воздух, как огромную дубину. Мои товарищи по несчастью оторопело попятились. Стас вздохнул и, не глядя ни на кого, полез в лодку. Трошкин тихонько заскулил и последовал его примеру. Харитон взял второе весло и прыгнул в лодку, которая почему-то даже не качнулась. Потом он пошарил в кармане штормовки, добыл оттуда ключ и, отомкнув замок, бросил цепь на нос.

     Мы даже не попрощались с моими временными спутниками. Я стоял на пирсе и зачарованно смотрел им вслед; лодку быстро всасывал туман. Вдруг я опомнился.

     - Эй! А мне-то что делать?!

     - Думай! - прозвучал из тумана простуженный голос Харитона.

     - О чём?

     - Попробуй понять, зачем ты на свет появился.

     - А потом что? Когда пойму. Если пойму...

     Я услышал только отдалённые всплески вёсел.

     - Эй! - крикнул я что было мочи.

     Перевозчик, кажется, что-то ответил, но я не разобрал...

     

     
		
		
		
    22
    Кашин А. Под пятницу   8k    "Рассказ"  Мистика 

    

     

     У неё голубые глаза, или серые, никогда не угадаешь, какие на этот раз. Темные, почти черные волосы, она их стрижет, но не коротко. Летом они могут превратиться в смешную косичку, или собраться в уютный такой, пушистый и трогательный клубочек на затылке. И челка. Непослушная? Какое там! Вредная, независимая, веселая, презрительная, а иногда робкая и застенчивая, смущенная и испуганная. И морщинки у глаз. Тоненькие, едва заметные, их можно разглядеть, только если смотришь сбоку. Она чуть-чуть близорука и потому прищуривается, чуть-чуть. Мы встречаемся? Да, почти каждый день, то есть почти каждое утро. Уже долго. Целую жизнь. Я знаю о ней много такого... а она обо мне знает все. Ей кажется, что мне - двадцать семь, на самом деле - давно за тридцать. А она учится на третьем курсе, значит ей - двадцать, или двадцать один. Она часто и помногу рассказывает мне о своих родителях. Честно стараюсь все запомнить, но когда приходит время прощаться, в памяти остаются только смешные детские сережки в ее ушках, их ей когда-то подарил папа. 

       У неё красивое имя. Мы с ней тысячу лет на ты, и она ни разу не назвала по имени меня. И я тоже не зову. Боюсь, что-то может измениться. Глупо конечно. 

        Встретились всего на несколько минут. Она вчера порезала палец, и я взял её узенькую холодную ладошку в свои руки. Там зима, наверно. Снег лежит. Я должен был догадаться, у неё совсем не загорелое лицо, и веснушки все куда-то подевались. Все, ей пора. Первая пара, а еще ехать через весь город. 

       - Ты завтра придешь? 

       - Конечно, приду, как же я могу не прийти? 

       - Не знаю. Но в выходные-то тебя не было. 

       - Я был. Ты же знаешь, что был. Просто мы разминулись. 

       - А я переживала, вдруг что-то случилось. Пообещай мне, что завтра обязательно будешь! 

       - Обещаю. Я всегда буду с тобой, только и ты будь! Ладно? Всё, пока. Вон, твой будильник уже звенит. 

        У меня на часах еще только полшестого, я тоже встаю. 

       Пусть это только сон, может быть, когда-нибудь, не знаю когда... Но этого ведь и никто не знает. Я останусь с ней. Просто не проснусь. И мне будет двадцать семь, а она к тому времени, наверно, сдаст сессию. 

     

     =================================

     Последний раз. Это не предчувствие. Я точно знаю - больше её не увижу. Никогда. В голове  пусто, ни единой мысли. С удивлением заметил свое отражение в зеркале, когда это я успел побриться? Без десяти. Ключи, телефон, документы. С кем-то здоровался, кажется соседи. Куда я еду? Мне же сегодня нечего делать в офисе. Заказчик с утра ждет. Развернулся по кольцу, через мост и на выезд из города. Сто пятьдесят километров туда, а вечером - обратно.  Вроде как командировка. Август, четверг. На трассе плотный поток машин. Там впереди за перевалом море, теплые камешки пляжа, чей-то отпуск или каникулы, шашлыки, фрукты, разные напитки, если не за рулем. У меня - работа, и, по-прежнему, ни одной мысли, ни одной эмоции.

     - Да, доброе утро... Да получил... Схему я вам отправил, в приложениях посмотрите... Заказ  уже сделали... считают,  сегодня на месте уточню, может что-то изменится... незначительно, в любом случае, с вами согласуем. Часа через полтора, извините, задержался... 

     Ползать с рулеткой по площадке мог бы и Руслан. Нет, конечно, ехать было нужно. Проявить уважение, поздороваться со всеми за руку. Поулыбаться, сделать комплимент Людмиле Григорьевне - финансовый  директор, в таких вопросах будет поважнее генерального. А по-чесноку, четыре-пять часов в дороге - это  именно то, что мне нужно, чтобы прийти в себя. Привыкнуть.  Мне так казалось.

     Даже странно, строители нигде, по-крупному, не накосячили, пока... Отвечал на вопросы, что-то показывал на чертежах. Котельная слабовата. Ничего хватит. Площадку под тару забыли. С той стороны цеха? Каждый раз таскать оттуда паллеты? Вам так удобнее? Хозяин - барин. Не обедал. Забыл.

     Начало пятого. 

     - Не волнуйтесь, это для итальянцев она нестандартная. Такая же наша установка третий год в Крыму работает.  Проблем не будет... Давайте послезавтра ребята приедут и все разметят? Ах, да! Суббота. Тогда в понедельник, хорошо? До свидания. И мне очень приятно. Да. Передам.

     По объездной я зря поехал. Пробка. Небо уже темнеет.

     

     Никогда... Откуда мне точно знать? Я же могу ошибаться. Я ведь ошибся? 

     Габаритные огни. Впереди опель, я за ним плетусь уже минут двадцать. Одна полоса, навстречу фары, фары, фары. Завтра  пятница, последние летние деньки. Все едут на море.  Немного, и дорога станет пошире, можно будет прибавить, обогнать вон тот длинномер...

     На повороте встречный КАМАЗ чиркнул колесом по гравию, заскрипели тормоза, прицеп  начал складываться и разворачивать грузовик поперек дороги. Стоп-сигналы опеля взорвались красным. Я постарался уйти на обочину, можно даже и в кювет, черт с ней с подвеской. В туче пыли перемешанной со светом моих и чужих фар, бешено затрещала ABSка. . Я не видел того момента, когда тяжелый прицеп накренился и обрушился сверху на их машину... ГАИшники приехали быстро, пост оказался совсем рядом. Водитель и пассажир на переднем сидении погибли сразу. Когда, через полчаса приехала 'скорая', Катя была еще жива. И это были самые длинные полчаса в моей жизни...

     

     ======================================

     Стоп-сигналы опеля  взорвались красным. Я успел затормозить в последний момент. 

     Вот это да! Заснул за рулем. Железнодорожный переезд. Это был сон! Как в несколько секунд мог уместиться весь этот ужас?

     Откуда мне знать? Я могу ошибаться? 

     

     - Да, еду, еду! Хорош сигналить!

     Впереди сидят двое, подголовники мешают рассмотреть, кажется, мужчина и женщина. На заднем сидении - никого. Если и есть кто-то, тогда лежит. Запросто может, спит, например. Не видно. Что-то туго соображаю. Можно обогнать, остановить... Извинюсь, если что.

     Сейчас, как раз, тут обгонишь. 

     Туго соображаю? Да, я - идиот! Этот самый поворот будет на следующем подъеме! Так, родная, давай-ка, пониженную, педаль в пол и по обочине, а что делать. Хам? Да, хам, но не трамвайный. Трамвайный так бы не смог.

     

     ======================================

     - Спасибо вам. Вот прочтите, если все правильно, подпишите, - капитан протянул несколько листов бумаги и ручку.- Вдвоем едете?

     - Да, с женой, - водитель перевернул страницу.

     - Вы не будете против, если и супруга ваша подпишет? Вы же все видели? 

     - Да, конечно.- Форма протокола, заполненная ровными аккуратными строчками совсем не медицинского почерка, перешла в руки уставшей, еще не  пожилой женщины. 'ДТП с участием... по причине  технической неисправности автомобиля КАМАЗ, государственный регистрационный номер... Кравцов Игорь Владимирович... 1976 года рождения... в результате чего... от множественных ранений... скончался на месте...' 

     

     ======================================

     Мимо, к морю, к блаженному  безделью, или к безудержному веселью ехали и ехали 'отдыхающие'. Назад - 'отдохнувшие'. Желтая машина скорой помощи подмигивала  огнями, и даже разок взвыла сиреной, но с места тронуться, так пока  и не смогла. Чуть поодаль, у когда-то белого, запыленного опеля, ничего не понимая, стояли родители.  Девчонка  выглядела совершенно невменяемой. Один раз, взглянув в её испуганные глаза, серые, или карие, в темноте не поймешь какие, врач уже не мог, вот так просто, отвернуться и захлопнуть дверь. 

     - Девушка! Не волнуйтесь вы так! Я вам говорю - в любую минуту может прийти в себя. Сотрясение мозга, ключица сломана и за ребра не поручусь, но в целом...  Да что ему сделается! Парню двадцать семь лет, через месяц все на нем заживет, как на собаке.
		
		
		
    23
    Малухин С.С. Которой нет   15k    "Статья"  Мистика 

    

     Которой нет.

     

     ...Ослепительный белый свет...  Белый свет...  Белый-белый потолок...  Белый потолок...

     Сероватый потолок с трещинками. Большая матовая лампа-шар с тонкой пыльной паутинкой у металлической ножки. Где это?

     ...Боль...  Боль везде...  Нет, только в руке... Запястье сжимает раскалённый стальной браслет... Нет, это пальцы. Мягкие. Они слушают пульс. Что это?

     Белое-белое гладкое лицо... Нет, белая шапочка. Лицо ниже. Лицо крупное, с порами на коже, с морщинками, с мешками под глазами. Глаза серо-голубые, большие. Человек. Он добрый. Кто это?

     - ...Только что пришла в себя, - женский голос издалека.

     - Ты меня видишь? - сказали добрые глаза.

     - Ви-жу...

     - Как тебя зовут?

     Хм, странный вопрос. Он меня зовёт? Значит, я ему нужна? Хорошо, я иду к тебе.

     - Ма-ша.

     - А как твоя фамилия, Маша?

     Ещё один странный вопрос. Я пришла. Зачем ему моя фамилия?

     - Не знаю.

     - Маша, ты помнишь, что с тобой случилось?

     А-а, это всё-таки не его глаза говорят. Говорят его губы. Бледно-розовые, сухие. А за губами движутся зубы. Не очень белые, неровные. А за зубами шевелится язык. А за...

     - Нет. Я умерла?

     - Что ты, что ты! По счастью нет. Ты ходила по железнодорожным путям, и тебя тепловозом сбросило под откос. Ты, Маша, просто в рубашке родилась. Особых повреждений нет. Так, на голове небольшая гематома. В милицию мы уже сообщили. Твоих родных ищут. А пока тебе необходим полный покой.

     - Да. Покой. Постойте. Вы ещё придёте ко мне?

     - Гм, да. Я твой лечащий врач. Я приду завтра. Поправляйся, Маша.

     

     Прошло несколько дней. Маша совсем оправилась от своей болезни. Только она совсем ничего не могла вспомнить о своей прошлой жизни, кроме имени.

     Доктор с добрыми глазами, Юрий Петрович, каждый день приходил в палату, где лежала Маша, с дежурным осмотром. Он приходил даже в субботу и в воскресенье. Соседки по палате рассказали Маше, что у него не так давно умерла жена, которую доктор очень любил.

     - Теперь тоску-ует, сердешный. Места себе не находит. Говорят, хотел уволиться из больницы и уехать из города. С главврачом, а они друзья с детства, разругались в пух и прах. Тот говорит: как ты можешь? Ты врач, ты клятву давал! У тебя больные! А наш: вот я и не могу, я сам болен. А главный: так прям всё бросишь и уедешь? И могилу жены бросишь? А Юрий Петрович заплакал тогда - и остался. И с тех пор с главным не разговаривает, только по делу. И домой почти не уходит - всиё время в больнице.

     Маше стало очень-очень жалко этого немолодого, усталого и несчастного человека, с таким сочувствующим голосом, с мягкими и тёплыми руками, и с глазами - как у Айболита. Девушке было приятно, когда он трогал ладонью её лоб или затылок, где медленно рассасывалась гематома, или запястье с тонкой голубой веной. А однажды он велел ей поднять рубашку и стетоскопом выслушал её. Маша млела от счастья.

     Как-то, после утренних процедур и обеда, девушка пошла посидеть в холле. Больные почему-то не любили здесь бывать. В холле стояли массивные диваны, две чахлые пальмы в кадушках, а на стене висел чёрный прямоугольник телевизора. Впрочем, телевизор никогда не включали, и смотреть можно было, разве что, в окно. За окном сейчас было красиво: деревья с разноцветными осенними листьями плавно раскачивались от свежего ветра, их ветки трепетали и роняли листву. Иногда пролетали шустрые воробьи, солидные голуби, крикливые вороны.

     Маша скинула плоские пошорканные больничные тапочки и села на диван, подобрав халатик и подогнув под себя ноги. Голову она положила на спинку дивана, макушкой прижалась к 

     холодной оштукатуренной стене. За стеной был кабинет главврача.

     - Эту твою, беспамятную, выписывай. Койко-место мне освободи. Люди на очереди ложиться стоят, - бубнил сипловатый голос главного.

     - Машу ещё нельзя выписывать. Да и куда она пойдёт? Она же ничего не помнит. Родные не нашлись.

     - Ничего не знаю. Не наше это дело. Наше дело лечить больных. Она уже здорова. Пусть ей милиция занимается.

     - Давай оставим её при больнице. Будет работать. Поступит в наше медучилище.

     - Работать без медицинского образования я её не возьму. А без документов в училище не примут. Хотя бы паспорт надо. Да пусть милиция занимается! Или кто ещё...

     - Я этим занимаюсь. Я её лечу. И в милицию заявление написал. Через два дня Маше выдадут паспорт. Фамилия будет моя. И прописка.

     - А жить она где будет? - с подозрением сказал главный. - А-а, не моё это дело! Не знаю, не знаю. Всё равно работы для неё... Могу только ночной сиделкой в палату-хоспис. Только туда никого не заманишь.

     - Она пойдёт. А жить будет... ну, пока в ординаторской устрою. Потом общежитие найдём.

     Маша отняла голову от стены, легко вздохнула, улыбнулась чему-то своему. И встала с дивана.

     

     Всё получилось так, как сказал Юрий Петрович. Через два дня Маша получила паспорт с городской пропиской, работу, и раскладушку в ординаторской.

     На работе у неё сразу всё получилось хорошо. В палате было только трое пациентов: две старушки, от которых отказались родные и, за полотняной ширмочкой, лежачий дед. Бабушки были здесь сравнительно недавно. Они сами прибирались за собой, изредка ковыляли парой или поодиночке по больничному коридору, заговаривали с другими больными, жалуясь на старость, болезни да на судьбу. Дед лежал уже давно, несколько месяцев. Раз в неделю его навещали, ненадолго, родные. В остальное время он лежал один. Лежал, молча и терпеливо снося своё одиночество и немочь, да сухими, синими-синими глазами, разглядывал потолок, белёные стены, ширмочку блекло-серого цвета, отделявшую его от остальной части палаты и от всего мира.

     В первый же вечер Маша стала своей в этом маленьком обществе. Без всякой брезгливости она поменяла постельное бабушкам, взбила лежалые, в, непонятного происхождения, пятнах, матрасы. Попутно, с улыбкой, выслушала похвалы своей красоте и упрёки непутёвым старушечьим внукам. Затем подошла к деду. За его ширмой она пробыла недолго и вскоре вышла с "уткой" и судном, отстоявшим под кроватью с утра. Игнорируя молодых парней-санитаров, Маша позвала на помощь Юрия Петровича, дежурившего той ночью. Тот безропотно пришёл и помог девушке переложить деда. Теперь дед мог смотреть в окно. Врач вскоре ушёл, а Маша побрила больного, причесала своим гребешком и долго сидела у его кровати. Они о чём то тихо беседовали. И на следующее дежурство она просидела у постели старика несколько часов. Дед взял её нежную руку своими костлявыми пальцами с узловатыми суставами и что-то долго рассказывал, наверно, про свою жизнь. Потом дед также тихо, но настойчиво стал о чём-то просить девушку. Та отвечала ему ещё тише и совсем неразборчиво для посторонних, и в конце беседы поцеловала в лоб. Ночь прошла спокойно, без происшествий.

     На следующий день дед умер.

     Но если на работе у Маши всё было нормально, то её присутствие в ординаторской женщины-врачи приняли в штыки. Хотя девушка и старалась поменьше находиться там, но само присутствие в "их" помещении собранной раскладушки, узла с постельным бельём и пакета с немногими вещами, вызывало у врачих неприкрытое раздражение.

     Как-то, после утреннего обхода, проходя по больничному коридору, Юрий Петрович услышал тихое сопение, доносящееся из комнаты уборочного инвентаря. Он открыл дверь и увидел Машу, сидящую на старом, расшатанном в хлам, стуле. Она навалилась на спинку стула и горько плакала, уткнувшись в своё плечо. У её ног стоял пакет с вещами. Юрий Петрович и без вопросов понял, что случилось. Он прошёл в ординаторскую, ни слова не говоря, обвёл притихших врачей уничтожающим взглядом, снял с вешалки своё драповое пальто и Машин короткий плащик.

     Мужчина привёл девушку в свою квартиру, пустую, сумрачную, тихую, и сказал:

     - Побудь здесь до вечера. Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

     Под вечер, после работы, Юрий Петрович вернулся домой и не сразу понял, куда попал. В квартире горел яркий свет, полы были вымыты, протёртые от пыли мебель и зеркала блестели, из кухни пахло чем-то сытным. Маша встретила его в прихожей, как будто она здесь и сидела, дожидаясь хозяина дома. На её лице читались тревога и ожидание.

     - Маша, гм... Зря ты тут так... Спасибо, конечно, молодец. Ты же сегодня не дежуришь? Оставайся здесь, спи, а я возьму бритву и уйду к знакомым. Так что...

     - А я борщ сварила... - прошептала Маша и крепко сжала переплетённые пальцы. На её ресничках повисла светлая слезинка.

     Юрий Петрович поглядел на несчастное лицо девушки, на её поникшую фигурку - и остался.

     После ужина, а борщ действительно удался, он встал со стула. За окном темнело. Девушка подошла к нему.

     - Не оставляйте меня одну. Пожалуйста. Мне одной страшно! И холодно...

     Она обняла его и прильнула к груди.

     - Гм, Маша, ты понимаешь, что делаешь?

     - Да. Да-да-да! Я хочу быть с Вами! Вы - самый лучший, самый умный, самый добрый. Не оставляйте меня!...

     

     И Маша осталась жить в квартире и в судьбе Юрия Петровича. Она очень быстро навела и там и там полный порядок. На работу он теперь приходил только в положенное время, сытый, довольный, помолодевший. От его тщательно выбритых щёк тонко пахло дорогим одеколоном, а всегда чистые рубашки и брюки были тщательно проутюжены. Жизнь Юрия Петровича снова приобрела смысл и засияла красками. Яркими красками тёплой осени.

     

     В одно осеннее утро, когда ранний морозец посеребрил городскую траву и положил хрупкий ледок на мелкие лужицы, Маша пришла с работы с румяными щёчками, но и с заметной грустью на лице. Глаза она старательно прятала. Юрий Петрович поцеловал её в щёку, потом во влажные, холодные губы.

     - Машенька, я на работу побежал, а ты отдохни, маленькая. Ты что грустная, устала?

     - Я... н-нет. Я заснула, совсем немного, под утро, и увидела сон. Но я его не расскажу. Никогда!

     - Ну, что ты милая, пустое! Сны - это ерунда, игра воображения. Я сам никогда не верю снам. Да! Завяжи мне, пожалуйста, галстук. Мне нравится, как ты завязываешь узел.

     - Вы куда-то идёте сегодня?

     - Гм, нет. Я после работы задержусь... ненадолго.

     Девушка сжав губы стала сосредоточенно завязывать галстук. В его глаза она по-прежнему не смотрела.

     - Видишь ли, гм-м, Маша. Я не хотел тебе говорить... в общем, сегодня годовщина смерти моей жены. Прости. Я хочу съездить на кладбище.

     - Я поеду с Вами.

     - Гм, гм. Что ж, если хочешь, поедем вместе.

     После работы Юрий Петрович заехал домой за Машей, и они поехали на городское кладбище. Доехали довольно быстро, только после поворота с шоссе на дорогу к кладбищу пришлось немного задержаться у железнодорожного переезда. За закрытым шлагбаумом тепловоз толкал к ближайшей ТЭЦ состав с углем.

     Выйдя из машины, они не спеша прошли по центральной аллее, обсаженной елями и рябинами. С одной из ёлок на асфальт спрыгнула белка. Она перебежала на противоположную сторону аллеи и скрылась в густой хвое другого дерева. На рябинах кормились свиристели и перекликались тонкими голосами. Юрий Петрович нёс в руке пару белых кустовых хризантем. Кроме их двоих не было видно ни одной живой души. Кругом только деревья, кусты, кресты да памятники. Северо-восточный холодный ветер нёс жёлтые листья и белую снежную крупу.

     Мужчина и девушка свернули на боковую дорожку. Здесь металлические оградки и разномастные памятники вплотную окружили их. Вдруг Юрий Петрович остановился.

     - Что такое? - негромко, как бы про себя сказал он и указал на один из памятников - невысокий обелиск из белого мрамора. На нём не было ни фотографии, ни таблички с именем.

     - Я хорошо помню: тут был портрет на чёрном мраморе молодой женщины или девушки.

     Странно, я не помню имя и совершенно забыл черты лица, хотя у меня отличная память. Как-то с женой мы шли здесь навестить её родителей, и мне этот портрет бросился в глаза, и я вот так же остановился. Красивая, молодая, здесь...  Жена мне тогда ещё сказала: "- Пойдём, а то я ревновать к ней буду!". Мне тот портрет запомнился почему-то. Я долго помнил ЕЁ лицо. А сейчас забыл напрочь! Да ещё и портрет исчез. Очень странно!

     Он поглядел на Машу, ища сочувствия, но девушка отрешённо смотрела куда-то в сторону.

     - Н-ну, что ж, пойдём, Маша. Становится холодно...

     У могилы жены Юрия Петровича они тоже побыли недолго. Снежная крупа повалила гуще, началась метель, всё вокруг заполнила серая пелена.  Юрий Петрович положил цветы, постоял минуту с непокрытой головой, вспоминая счастливые годы, проведённые с этой женщиной. Маша, вцепившись в рукав его пальто, застыла чуть сзади.

     - Вот она... какая... - сказала девушка. - Она ОЧЕНЬ любит Вас.

     - Да, любила...  Ладно, что ж, пойдём, Маша. Темнеет уже. Прощай, родная! И - прости!

     

     Дома после ужина, когда они пили чай, Юрий Петрович сказал:

     - Знаешь, Маша, после смерти жены мне и самому жить не хотелось. Хотел бросить всё: работу, дом, всё... И вдруг появилась ты. Я не знаю, что ты со мной сделала, но с меня будто гнёт спал. Я понял о жизни что-то новое и то, что жить НАДО. И надо помнить ТЕХ, ушедших от нас. Но помнить без надрыва, без страха. Память должна быть светлой. Не знаю, как ты мне это внушила, но дело в тебе. Может быть ты ангел? Не знаю. Но я очень, очень благодарен тебе! Теперь, даже если тебя и не будет со мной - ты молода, ты вольна сама устраивать свою судьбу - я буду вспоминать тебя светло и радостно, такой, какую вижу сейчас. Спасибо, Машенька!

     Юрий Петрович склонился, взял руку девушки и расцеловал каждый её пальчик. Маша сидела прямая, спокойная и смотрела поверх головы мужчины.

     - Я расскажу Вам свой сон.

     - Нет, не говори, если не хочешь!

     - Мне приснилось, что я нахожусь в огромном закрытом помещении, где много людей. Все чем-то заняты, куда-то спешат. А я вроде бы свободна. Тут подходит ко мне женщина и говорит:  "- Сходи, Маша, к моему мужу и скажи, пусть не тоскует по мне. Мы снова будем вместе, но не скоро. Мне сейчас некогда". Она так сказала... и я проснулась.

     - Гм, гм. Не придавай значения снам, Машенька. Ты же разумная девушка, современная. Но тебе не стоит перед сном смотреть телевизор, ты ещё не совсем оправилась от... болезни. Иди, отдыхай, милая. Книжку какую-нибудь почитай. А я что-то устал сегодня. Пойду, приму ванну.

     Когда Юрий Петрович, после ванны, пришёл в спальню, Маша уже спала, свернувшись в клубочек под одеялом и зарывшись лицом в подушку. Мужчина вздохнул, поцеловал девушку в краешек волос у виска, и пошёл спать на диван.

     Наутро Маши не стало.

     

     На белом мраморном памятнике чёрный портрет: очень красивая молодая девушка с очаровательной улыбкой. Ниже подпись золотом:

     "Машенька Преображенская. Спи покойно, Ангел наш. Твои мама и папа".

     
		
		
		
    24
    Токарева М.Ю. Бесконечно в бамбуковое зеркало текут сны   26k   Оценка:5.67*5    "Рассказ"  Проза 

    

    
 
 


    

      Жизнь похожа на чашу без дна - бесконечно в бамбуковое зеркало текут сны.
     Шут знал свое дело - он смешил людей своей игрой в гладильщика атласных лент.
    "Ни воспоминаний, ни размышлений, лишь одна моя жизнь и я наедине вместе с ней". Его ни старое, ни молодое лицо покрывали морщины, как будто прожилки сотен жизней, алый колпак с тройным верхом, болтающимся в такт движений лобастой головы, позвякивал бубенцами. Шут знал свое дело... Он сидел возле тамбура и говорил негромко, но голос слышал весь бирюзовый снаружи, словно раковина изнутри песочный вагон, длинною в поезд... 
    Люди ехали на поезде, поезд шел по мосту. Вечно шел по мосту, вечно вне моста. Люди сходили и приходили новые, торопливо таща свой багаж из тамбура в плацкартный сидячий вагон с синий обивкой сидений, закидывали дела свои нажитые в сетки и клали на полозья полок. Распределяли сумки и успокаивались, умиротворялись взглядом в окно. А там накрапывал то туман, то снег, то росчерком бессловесным полыхали закатные облака слоистыми уключинами неба, как будто корабельными ключицами, то смыкалась ночь. И все одновременно и для каждого по-своему, в свое переживание. Поезд останавливался и шел вдаль, а для кого-то по кругу, для каждого по своему маршруту,	но	отчего-то	слаженно	единый.
    Возможно, так произошло в далеком-далеком будущем или же в ином мире - каждый мог по желанию выбирать себе время, свою эпоху. А те, кто не мог выбрать, ехали дальше на поезде. Долго ехали, через мосты с высокими, как у акведуков, каменными подпорками и аллеи, где вокруг рельс извивались цветы и трава... И над ними светила "звезда по имени Солнце".
    Только шут вечно гладил атласные ленты, усыпанные чайными розами, что оставлял каждый из попутчиков в обмен на смех в пути. Розы вплетались в узор. Каждый оставлял розу перед выходом в память следующим, словно сувенир о себе, о своем существовании, но розы вплетались в узор, на них не оставалось имен, какие очень крупные, полыхающие алым танцем лепестковым,	иные	небольшие,	неприметные. 
    Шут гладил шелковые и атласные ленточки и отдавал их каждому, кто сходил с поезда, а взамен ему оставляли розы, чтобы он мог украсить ими новые	ленты.
     Он подозревал, что люди останавливаются в своем времени, том, которое кажется им наиболее подходящим для жизни, но вернуться уже никто не мог, билеты продавались единственный раз, и только в конце пассажиры использовали второй билет, ожидая с легким содроганием второго поезда. Билеты на второй поезд раздавал тоже шут, прикрепляя их в обмен на розы к разноцветным, длинным и коротким, ленточкам. Из-за крошечных прямоугольных билетиков розы отдавали неохотно, но отчего-то всегда отдавали. 
    Шут вечно существовал в поезде, появившись вместе с ним когда-то, не помнил когда. Память не казалась ему чем-то важным, он просто был, вне времени, вне жизней, рассказывал хрипловатым голосом пассажирам веселые истории, которые видел за все время поездки, за все нескончаемое время и продолжал отглаживать ленты, рассматривая розы, раздувая в старинном утюге иногда остывающие угли. И от чугунной поверхности, почерневшей от времени и жара, снова веяло теплом, и складки на ткани распрямлялись, как будто выстраивались предустановленным и изменчивым судьбы. На каждой ленте оставались розы, но в орнаменте обычно не хватало большинства элементов... Свобода	человечья. 
     Никто не объявлял остановок, но каждый пассажир знал свою, выбирая и одновременно не имея выбора, ведь выбор заключается не во времени, а лишь в добре и зле. А шут знал, где и когда выходят люди и отдавал им их ленты,	уже	отглаженные. 
    Двери открывали усталые проводники в серой бесцветной форме, никто кроме них не выглядел усталым, лишь некоторые печальными, а они казались не выспавшимися тенями. Шут не знал, о чем с ними беседовать, лишь спросил однажды у одного, оставшегося покурить в тамбуре:
    - Ты 	почему	никогда	 не	 сходишь?
    - Времени моего нет. Нигде нет, - вздохнул тогда проводник, как будто не обладая лицом, сизый, выпитый, словно его сигарета, скуренная до фильтра, повернулся	 к	 собеседнику,	 через	 плечо	 интересуясь:
    - У тебя случайно не завалялось моей ленты? 
    На это шут только рассмеялся хрипловато, разводя руками, не отпуская из левой ладони ручку утюга, вздрагивая от смеха растопыренными коленками, сидя	 по-турецки:
    - Я никогда не знаю, чьи ленты у меня, на них нет имен и не я их выдаю. Люди сами вытаскивают ленту, правда, кажется, всегда наугад. Попробуй и ты. 
    - Нет, - меланхолично протянул проводник, крутя с бессмысленным сожалением в руках дымившуюся сигарету: - Я поселился в этом поезде, здесь нет жизни, настоящей жизни, но нет и смерти, значит, нет и страха, потому что мы неподвластны времени теперь. Это было величайшим изобретением для тех, кто боится жить, но не хочет и умирать. 
    Но шут только пожал плечами, криво улыбаясь - не добро, без зла. Он выглядел актером, что привык к своей игре настолько, что игра стала актером. Продолжалась игра давно исчезнувшего актера, продолжался рудник давно ушедшего шахтера. Вот только, что за самоцветы доставал и кто?	 Что	 осталось	 от	 человека? 
    Проводник даже не задумывался об этом, пошел за следующей сигаретой, но потом что-то, что и всем, рассказало ему о грядущей остановке, он остался в тамбуре, готовясь открыть двери. Шут вернулся в вагон, принимаясь за свое обычное занятие, только поглядывая за пассажирами. Приближалась остановка, поезд притормозил, шут, раздувая в который раз неиссякаемые угли, никогда не интересуясь, что случится, если они потухнут, прислушался к обстановке, а она являлась воплощением тревоги, шума. 

      Повсюду за поездом слышались взрывы, разрывали землю снаряды, гомоном сливались людские крики, одновременно, охватывая целую планету - один из миров - доносился женский и детский плач, чьи-то приказы, ругательства, последний шепот умирающих, заглушаемые хаосом молитвы... 
    Казалось, поезд должен принять множество пассажиров, но на перроне никого не оказалось, только вычурные старинные с завитками часы молча уходили по кругу в серой оправе на столбе, да молчали витые короткими черными львиными ножками белые скамейки. За вокзалом шла война, вокзал никто не мог тронуть... Никого на перроне, проводник устало свесился из проема дверей, хватая ртом пропитанный копотью воздух, испивший горечь дыма, вьющегося от догорающих после бомбежек зданий. 
    Поезд должен был бы уходить, но он все стоял, как будто ожидая кого-то, вот только с перрона ли? Тогда шут уловил движение и шепот, прошедший среди пассажиров, хотя неизвестно, кто из них встречался с этой остановкой, для кого она являлась реальностью.  Но внезапно вагон огласил крик:
    -	 Снова!	 Мы	 снова	 сюда	 попали! 
    Выпрыгнув, как на пружине, человек в поношенной гимнастерке остановился между рядами кресел, заломив руки кверху локтями, закрывая лицо, нервно перебирая	 по 	нему	 коченеющими	 белыми	 пальцами. 
    Шут продолжал гладить ленты, медленно. На одной из них никак не распрямлялась	 особенно	 хитрая	 тройная	 складка. 
    Человек - солдат - посреди вагона сгорбился, теперь его лихорадочные глаза просвечивали сквозь прижатые к лицу пальцы, словно две луны, проникающие искаженно-зловещим светом через голые ветви осеннего ночного	 леса.
    - 	Снова!	 Я	 не	 хочу	 сюда!
    Пассажиры уже недовольно вертели головами, вопросительно рассматривая нарушителя спокойствия. Шут недовольно и осуждающе покачал головой, ведь он считал своим долгом скрашивать долгое путешествие и приносить хорошее настроение, пусть даже и ценой своей нелепости. Тогда он обратился	 к	 человеку:
    -	 Что	 ты	 кричишь?
    - Я... - голос шута безоговорочно добирался до сознания, заставляя отвечать: - Это мое время, здесь война, я отсюда... Я отсюда сбежал, я едва смог найти билет,	 я	 сбежал! 
    - Тогда почему поезд не трогается? - недовольно зевнул про себя проводник, не имея права закрывать дверь, а стоять без дела ему уже порядком надоело, обычно ему нравилось отрывать кончики билетиков, как делают в музеях и ощущать свою временную власть над пассажирами.  Но его слов никто не слышал, как будто он не умел говорить, а шут пристально впился проницательным взглядом карих глаз в несчастного дезертира:
    - Почему ты не выбрал себе иное время, если купил билет?
    - Я выбирал! Даже гулял по перрону - выплескивая вперед руки, торопливо заговорил молодой человек, но голос его сделался приглушенным и тяжелым, ушедшим внутрь: - Но здесь, в этом времени, живут и вот теперь погибают	 все,	 кого	 я 	знаю,	 кого	 я	 любил.
    - Зачем же ты сбежал от них? - сощурился с легким оттиском пренебрежения шут.
    - Я...	 Я	 испугался!
    Шут вздохнул, тяжко, поучительно, словно престарелый профессор, отвечая, не переставая с особым старанием разглаживать неподатливые складки:
    - От страха и воспоминаний ты не избавишься ни в одном из миров. Даже если и память себе сотрешь, страх и малодушие будут разъедать тебя вечность. 
    - Но я уже сто миллионов лет пребываю на эту станцию! Я катаюсь по кругу! - закричал солдат, зажимая уши, с горечью зажмуривая глаза.
    - Значит, нет тебе иного времени. Твоя душа сильнее страха в тебе, она, соприкасаясь с сознанием, возвращает тебя туда, где ты должен быть, - ответил задумчиво шут, голос его лился мягко и настойчиво, исчезла пренебрежительная хрипотца: - Вслушайся в нее, в слова, что живут в ней, она	 не	 обманет.
    Тогда человек на миг застыл, но словно отделялся от старой чешуи, скорлупы	 и	 грязи,	 не	 изменяясь,	 менялся. 
    За окнами поезда, за пределами вокзала неслись со свистом снаряды, дробили землю, вгрызались в нее. Человек слушал свою душу, а не вопли снарядов. Он вспоминал, как разгуливал по платформам других времен, но всегда ощущал себя там незаслуженно, ведь в будущем, благополучном и солнечном, не существовало войны, значит, победило добро, а он хотел зажить беспечно и пусто на плодах множества невинно убиенных и погибших героев. А в прошлом ощущал свою беспомощность и ужас в свете грядущей войны. И вот он все больше понимал, что нет ему иного времени, иного мира. Только страх накатывал смертной тоской. Но он посветлел и сжал кулаки, поднимая глаза на шута. Последний сумел, наконец, справиться со складами на ленте, вопросительно с надеждой поглядев на солдата, который вскоре подошел ближе и с молодцеватой отчаянностью почти весело	 спросил:
    -	 У	 тебя	 какие	 ленточки	 есть?
    - Разные, вот эту только отгладил, бери ту, которая нравится больше. 
    - Что-то короткая... Зачем же ты ее так гладил? - уже все понимая, улыбался солдат.
    - А мне нельзя иначе, ни одну ленточку нельзя выбросить. Ни одну! Каждая бесценна, какой бы невероятной и измятой она ни была. Вверили мне их, вот и	 глажу,	 -	 улыбался	 скромно	 шут. 
    Солдат	 улыбнулся	 в	 ответ:
    -	 Давай-ка	 вот	 эту,	 только	 отглаженную.
    Шут протянул ему ленту. Тогда же в руке солдата оказалась роза, огромная, пылающая багрянцем, словно жгущая руки, такая жаркая и насыщенная, что шут удивлялся, выдавая солдату, улыбающемуся через плечо в повороте ухода второй билет. Он долго смотрел на свой второй билет, сминая его в руках, испещряя морщинками, которые отражались новыми историями морщинок на лице шута, но улыбнулся вздрагивающими губами:
    -	 Ведь	 это	 всего	 лишь	 билет.	 Правда? 
    - Это только билет, но придет и поезд. Я не люблю говорить о том, чего не могу знать, - виновато развел руками шут, ведь он никогда не видел второго поезда. Солдат покачал головой, грустно и весело улыбаясь, словно обретя себя, обретя высший смысл своего существования, победив не страх смерти, ведь он шел теперь в бой, но свою трусость, свое подлое желание убежать. Теперь он шел в бой, не против зла, а ради жизни. 
    Вот он сошел на перрон, стрелки часов сомкнулись на полудне, за воротами вокзала снова завыла сирена воздушной тревоги. Солдат исчез за этими вратами...
    Сизый проводник захлопнул двери, поезд отправился дальше, гулко и беззвучно стуча колесами. Шут продолжил гладить ленты, держа в руке оставленный подарок, розу... Внезапно она расщепилась на лепестки, их оказалось много, очень много, настолько много, что мнилось, словно в них можно укутаться с головой. Они разлетелись по ленточкам. На какие-то упало их немного, на какие-то целая охапка. Шут невесело, но блаженно улыбнулся, качая мерно задумчиво головой. Ленты ожидали своей очереди быть	 разглаженными,	 определенными	 выбором. 

      Поезд тенью сквозь Стикс несся ночными дорогами, оберегаемый лишь собой, обделенный словами. Неустаивающие пассажиры слушали истории шута, правда, все долго молчали после страшной остановки под именем война. Но поезд шел, как в стеклянном скафандре, не являясь свидетельством жизни	 или	 наоборот. 
    Шут наглаживал ленты, шут хотел помогать, он приложил сто тысяч усилий, чтоб все смеялись. И не зря. Улыбки на лицах сменялись печалью, когда истории вдруг проникались поучительным оборотом. Но страшные и грустные он боялся рассказывать и не хотел, хранил воспоминания чужие, как	 старый	 и	 забытый	 сейф. 
    Вот девочка сошла в другое время, не девочка, а девушка уже. И встретила на перроне в своем времени доброго мужа и в будущем милых детей. Оставила розочку среднюю, чтобы согреться, да не забыть, вытянув тугую длинную ленточку. И так тянулась нить. Поезд не выбирал остановок, остановки выбирали его, поезд катился по рельсам безосновным, пока стелилось железное полотно. Снова через мосты, снова по акведукам. Печально, странно, и много слов. Затем снова веселые, хоть в туннеле жутком, затем снова ленивые - проводник вместе с чаем принес. Все лились истории, шут не унывал, жил в своей оратории, пока ее не повстречал...

      
    Поезд остановился сам по себе, никто не просил, как всегда на вход и на выход	 единая	 дверь - что	 лицо, что	 тыл. 
     Она оказалась в вагоне странная, одинокая, вплыла сама, оттолкнувшись, как от берега дальнего, от перрона. Вот и все, никто не сдерживал, вот и в поезде, почти без багажа. Весь багаж - хрустальная паутинка, да два стрекозиных крыла. Она вплыла, легкая и безбрежная, белая, точно снег. Она вплыла, как медуза среди толщи океанских вод. Казалось, поезд должен нести ее сам, как и воздух - невластна она над ним. С черными глазами глубокими, белой копной волос, прозрачная, только снежинкам передавать привет.

       Шут смотрел на нее, интерес испарился, он все не мог понять, что же в нем больше - непонимания иль нежеланья понять. Интерес слишком обыденное чувство для того, что случилось ныне пережить ему. Смешенье чувств? От красоты	 ее	 ли?	 Нет?
    Обычно он с легкостью объяснял все мотивы людей, даже предугадывал их ответы, но она оказалась загадкой, пока что нерешительная, безмятежная, осматривалась в вагоне, словно что-то напевая, невесомая, сравнимая лишь с былинкой одуванчика по незамысловатой простоте мимолетности прекрасного. 
    Девушка размахивала невесомым багажом, невероятно свежая, без оттиска сонливости. Шут хотел бы спросить что-то, но, не смотря на свою старость и опытность, опыт чужих жизней через истории судеб, не решался, 
    Но она уже, точно стремительная падающая звезда, подлетела к нему, наклонившись и улыбаясь, точно ребенок. Ее белый сарафан до колен вился по ветру солнцем от  того, сколько она кружилась и двигалась, все не находя себе места среди душных кресел. Видимо, поэтому другие пассажиры уже с неудовольствием поглядывали на нее. И она первая спросила, садясь на коленки:
    - А что ты делаешь? Ты кто, клоун? Ой, а это что, утюг такой? Как смешно! Я видела такие только в музеях. Наверное, он тяжелый.
    Она улыбалась и пристально смотрела на него, потянула руки к утюгу, тогда шут резко очнулся, воскликнув, точно уча дитя:
    -	 Осторожнее!	 Он	же	горячий!
    На самом деле мысль о том, что что-то может причинить ей вред, казалась невыносимой... Отчего? Почему? Он не знал, ведь он слишком привык играть для других, разбираться в их проблемах, так как, он уже догадывался, их поездка в другое время всегда являлась бегством. От себя, от других, от проблем. А что же она? Она тоже была малодушной и от чего-то бежала в обывательское выбирание эпохи для жизни?  Некоторые пассажиры словно попадали не в поезд, а в магазин, ведь случались и такие. Неужели она? Шут понял,	 что	 хочет	 спросить,	 у	 нее	 спросить:
    -	 Ты	 кто?	 Почему	 ты	 села	 в	 этот	 поезд?
    - Я человек, - рассмеялась девушка, но стала грустной, пожимая плечами и вздыхая как незаслуженно наказанное чадо: - Никто меня не замечает. Особенно все стерто в больших городах. Там никто никого не замечает! Вот и	 решила	 поискать	 себе	 другое	 время.
    - Да ты что? Знаешь, тебя сложно не заметить! - улыбнулся шут в ответ и осознал, что теперь способен легко и непринужденно говорить с ней.
    Так они начали общаться. Пассажиры, очевидно, так же как и люди, не желали замечать слишком скорое для них создание, не привыкшее к желанию выгоды, к желанию вещей и использования друг друга. Она рассказывала о том, что мечтает однажды увидеть мир, в котором никто не плачет, где много добрых людей и улыбающихся детей, где нет больших городов, в которых никто не знает друг друга, но есть множество  поселений, люди в которых добры люди друг к другу и каждого незнакомца встречают, как родного и сразу принимают как своего, если вдруг он решил остаться. Она все рассказывала, а шут гладил ленты. Пассажиры выходили на перронах, кто-то находил свою остановку, некоторые, пугаясь окончательности выбора, поворачивали назад и решали проехать еще несколько сотен лет. А она сидела рядом и все говорила, шут охотно ей отвечал, почти не обращаясь к не слушавшим его пассажирам. И так переставал играть на публику ради.... Неизвестно ради чего, ради того, чтобы о нем не забывали. Но его все равно не замечали, как человека, лишь как верного помощника в решении их тяжелых проблем. Но она разговаривала с ним, смотрела в его глаза, юная, прекрасная, свежая, точно морской бриз в ватной пустыне, она видела в нем человека, личность...
    Вот кто-то снова взял билет, второй билет, готовясь выходить, оставляя розу, совершенно неприметную, уже слегка вялую... Девушка с грустью поглядела на	 цветок,	 вплетаемый	 в	 новые	 ленты.
    - Ты ведь знаешь, что это за второй билетик? - наконец спросила она.
    - Не совсем. Говорят, те, кто сядут на этот поезд и сходят, в конце своей ленты переходят в другой поезд и он несет их к иным берегам... - задумчиво отозвался	 шут:	 -	 Я	 не	 видел,	 не	 мог	 видеть.
    - Значит, они исчезают навсегда? Второй билет... - вдруг исчезла радость девушки, ее постоянная радость куда-то исчезла, шут испугался, ведь казалось, что без радости она растает, от нее больше ничего не останется, потому что она словно фея, которая умирает, когда в нее перестают верить. Все исчезает для нас, когда мы перестаем в это верить. 
    Шут размышлял судорожно, что же сказать и придумал, искреннее  уповая на правильность	 слова:
    - Мы живем вечно в воспоминаниях тех, кто знал нас, на кого мы оказали влияние, мы не умираем, пока о нас помнят.
    - А если ты жил тихо, не смяв и утренней травы? Значит, и не жил вовсе? - подняла голову девушка, и он увидел насколько серьезными и сосредоточенно-взрослыми могут быть ее широко распахнутые на мир глаза.
    - Жил, еще как жил! Ты был нужен миру, мир помнит о тебе! - открыл новое для	 себя	 внезапным	 прозрением	 шут.
    Лицо девушки озарилось тихим светом, идущем изнутри, мягко проникающем наружу через зрачки. Что-то пришло как ответ в ее душу, что-то невероятно утешающее, великолепно свободное и живое.
    - Я верю в Создателя. Мы все нужны Ему. Как бы громко или тихо мы ни жили, -  отозвалась она, но проникалась невероятной радостью, говоря об этом	 и	 словно	 светилась.
    - Эй, шут! Расскажи нам что-нибудь! - вдруг окликнул завсегдатая поезда. Он не сходил уже много лет, он искал себе идеальную жизнь, но каталог времен не давал ничего интересного, ничего, что не требовало бы усилий и действий. Шут съежился, как под ударами камней, девушка печатно поглядела на шута, выжидающе	 прося	 его	 молча	 не	 бояться.
    - Как я устал играть на публику... - шепнул после очередного рассказа, вызвавшего бурю беспорядочного смеха, шут. Девушка, притаившись рядом с ним и не посмеявшись вслед за всеми, поглядела на лицо шута - большей усталости от повторений повторенного она не встречала ни у кого. Она хотела помочь ему, пыталась что-то сказать, наконец задумчиво начала теплым	 шепотом:
    - Мы все что-то играем, но иногда маска прирастает к лицу. Именно это опасно! Мы подобны бамбуку - такие же быстрорастущие, раскачиваемся на ветру времен и мыслей, своих, чужих. Мы можем звучать, пропуская слова, петь, как бамбук. Мы являемся отражением вечного света, но отражением, и мы хрупки, словно зеркала. Словно зеркало в бамбуковой оправе, приросшее корнями к жизни и своему миру... И поезд несется через времена, через это зеркало... Или же это мы пропускаем время через свое существо. 
    Шут улыбнулся, слова ее утешали его, он ощущал себя молодым, новым, обновленным, как будто сбрасывал старую кожу, чешую...
    И они ехали дальше, все дальше и дальше. Но вот он начал замечать, как ее свет, ее радость и легкость все больше меркнут. Она не находила свою станцию, вернее, он начинал понимать, что она вовсе теперь и не ищет, не пытается искать, и догадывался, что виновен в этом он и только он.
    Она уставала, вскоре сонливость начала проникать и в нее. Но она заставляла себя снова оживать, искала повод оживиться. Вот кто-то снова сходил на платформу и перед выходом выбирал себе понравившуюся ленту. Тогда она спросила, когда очередной пассажир удалился, а шут принялся за распределение	и	заглаживание	оставленной	розы:
    -	 А	 можно	 посмотреть	 на	 твою	 ленточку? 
    Он поднял глаза, не испуганные, скорее непонимающие...
    Шут онемел, впервые его спросили об этом и впервые он осознал себя как личность, вернее ее отсутствие, ведь у него не было ленточки, ни атласной, ни	 посконно-льняной. 
    - У тебя нет ленточки? Тебе грустно? - испуганно встретились их взгляды.
    - Нет, что ты. Ну нет и нет, - попытался казаться беззаботным шут, но она-то знала, когда и зачем он играет, настойчиво ответила, опуская глаза:
    - Тебе грустно. Ты всегда один. Ты решаешь чужие проблемы, а твои никто не слушает. Хочешь, я останусь здесь, в этом поезде с тобой навечно? Ведь тебе грустно, значит, и мне не будет весело, если тебе грустно. Будем вместе грустить.
    Ужас закрался в сердце шута, ужас и протест, особенно, когда он краем глаза в очередной раз увидел проводника, который снова докурил очередную сигарету до фильтра и печально рассматривал ее дымящие остатки. Проводник не существовал, он не менялся, он не хотел быть кому-то нужным...
    - Не надо грустить, если вместе воспевать грусть, то она только станет хуже, - шут зажмурился, но нашел в себе силы открыть глаза, посмотрев на ее лицо, утонув в расширенных зрачках: - Найди свое время, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты стала серой проводницей. Мне нужен твой свет, воспоминание о твоем свете. Я тогда ощущаю себя живым. По-настоящему живым.
    Она долго смотрела на него, лицо ее менялось и вздрагивало, вдруг окрасилось скорбью и радостью одновременно. 
    Она все понимала, встала, резко и с плавной легкости выпрямившись. Она улыбалась. И шут впервые улыбнулся в ответ, широко, невероятно искренне. 
    Улыбка на ее лице все расцветала, и он все больше улыбался, совершенно не понимая, что она задумала. Девушка повернулась в профиль к шуту, вытянула руки, разминая непринужденно затекшие плечи, не переставая улыбаться, словно что-то невероятное вот-вот должно было произойти. Внезапно...
    - Остановите поезд! - крикнула она без страха в неизвестность через вагон, хотя	 никто	 и	 никогда	 не	 видел	 машинистов...
    Пассажи вздрогнули в суеверном страхе, шут не мог представить, что должно произойти, а девушка только улыбалась, уверенно, наполняясь радостью в сотни раз более сильной, чем при первой их встрече, той радостью, которая сопутствует человеку, что обретает свое место в жизни, осознает ее смысл. 
    И поезд вдруг остановился. 

      Проводник	 не успел открыть	дверь. 
    Девушка оглянулась на шута, он, удивленный и благоговейный, дошел за ней до	 двери,	 но	 дальше	 не	 смел...
    Она сошла среди поля, куда-то в бескрайнее, там цвела амброзия, и лился утренний свет, обернулась к нему в последний раз, лучисто улыбаясь: 
    - Мы сами ищем свою судьбу, никто нас не довезет до нее, до нашей. Мы сами ищем по образу, слушая слова из души и свет в ней.
    Она ушла, белая, прекрасная, беспомощная на волнах, словно прозрачная медуза и одновременно непоколебимая, твердо ступающая и дышащая радостью и любовью, любовью ко всему живому, любовью ко всем людям... Она	ушла,		недоступная	 злу	 и	 унынью.
    Она ушла, и все не мерк ее образ перед глазами, она ушла по своему пути, куда угодно направленья выбирая, а поезд продолжил кататься по рельсам. И шут вернулся в поезд. Свет все виделся ему перед глазами, настоящий свет... Он не понимал, зачем теперь люди так ждут своих устоявшихся станций, когда	мог	ли	бы	сами	идти,	куда	захотят. 
    Это было любовью? Она... Подобная снегу в бесснежном вечном лете хризантем и ирисов... Она ушла, а он остался. Она ушла в мир, обратно в свое время, потому что человек рождается в надлежащем ему времени с предназначением для своего часа и века. А шут появился вне времени. Но тоже с предназначением и не мог отказаться, а, значит, она исчезла для него навсегда. И он не мог выйти из поезда, он не боялся так, как проводники, он не опасался за свою жизнь, не сознавал размеренность ее, не сжимался в комочек нервов от неизбежности смерти, он просто не мог выйти, потому что всегда	существовал	только	в	поезде. 
    Он проживал сотни чужих жизней, чужих судеб, чужих историй, а своей у него не было, он растворился во всех. И не знал, осознавая вдруг это, радоваться ему или печалиться, поэтому просто смеялся сквозь проступающие слезы, не пытаюсь понять от горя или веселья они. Ведь он радовался за тех, кто уходил в жизнь, не для себя, но и безмерно веселился, когда в поезд пребывали новые пассажиры, к нему, тогда он мог рассказывать новые истории. А его собственной не оказалось, он понял - его собственной ленточки нет, у него в руках только утюг для исправления шероховатостей и складок, остальное вверено на время в безвременье.
    Она ушла, взяв второй роковой билет, но оставив, как и все, розу.

       Он поднял глаза к потолку, надеясь, что к небу. Роза, словно светящаяся...  Роза лежала в его ладони, пела невыразимую песнь, переливалась тысячами веков, мгновений ускользающего. 

      Он медленно и бережно прижал розу к сердцу, точнее к своему такому же алому цирковому трико, роза навечно вплелась в его узор...
    - Когда-нибудь я также выйду из поезда и найду тебя среди этих утренних полей. Для жизни не нужен билет.

      












    
		
		
		
    25
    Тор А. Seele   24k   Оценка:5.69*9    "Рассказ"  Мистика 

    














     ***

     

     В одном из старых районов Кёльна, в доме с темно-синими ставнями на окнах, на последнем этаже располагается небольшая квартирка-студия, выходящая террасой на оживленную улицу города. Конечно, такая квартира не подходит для большой семьи, но вполне отлично вписывается в образ жизни творческого человека. Поэта. Музыканта. Или художника.

     - Хельга, девочка, ты здесь?

     Слегка заедающие двери со скрипом открылись. Небольшой, сгорбленный мужчина преклонных лет, опираясь на крепкую, дубовую трость, прошел в студию. Его протез, заменяющий одну из потерянных во время войны ног, грузно опустился на деревянный пол. Хотя пол еще нужно было найти. Весь периметр помещения был заставлен банками с краской, завален рулонами холста. Тут и там лежали кисти, скребки, канцелярские ножи. Кусочки угля были перемешаны с обломками карандашных грифелей. С большим трудом во всем этом хаосе угадывался заваленный вещами матрац, заменяющей хозяйке сей обители кровать. Последняя как раз стояла у мольберта, работая над очередной картиной.

     Ее длинные волосы были собраны в хвост и покрыты банданой. Широкая рубаха и потертые джинсы заменяли ей рабочую одежду. И вся она с ног до головы была в пятнах краски.

     Мужчина дохромал до табурета, и тяжело опустившись, поставил на небольшой расчищенный участок пола пакет с продуктами. Доносящийся из него аромат свежей выпечки разбавил стойкий запах красок и растворителей, давно уже ставших постоянными обитателями комнаты.

     Только уловив запах еды, на который желудок отозвался многозначительным позывом, девушка отложила кисти.

     - Герр Ханс, что у нас сегодня? - вытерев руки о рубаху, лишь сильнее размазав краску, художница заглянула в пакет.

     - Твои любимые, - Ханс криво улыбнулся. - Порой мне кажется, что не заходи я к тебе, то однажды здесь обнаружили бы разукрашенный труп.

     - Все может быть. Но если не я, то Вы безвылазно находитесь у себя и даже никуда не выходите. Хотя в городе... - Хельга умолкла на полуслове и виновато опустила взгляд.

     Ханс грустно посмотрел на свой протез и потер ноющее колено.

     В день он мог проходить не более ста метров - на большее его не хватало. Но этого расстояния было достаточно, чтобы дойти до пекарни и обратно, до соседской двери.

     - Знаете, - наигранно начала Хельга, - а ведь у Вас еще есть шанс осуществить свою мечту и повидать мир. Корабли, самолеты, поезда. А до них Вы всегда можете добраться на машине. Если не ошибаюсь, то у Вашего сына...

     - Мой сын забыл обо мне, как о старом ненужном хламе! - мужчина с силой ударил тростью об пол. - Хватит уже об этом. И вообще, я дождусь своего законного кофе или в этом доме не принято угощать гостей?

     Хельга улыбнулась и, сделав шуточный реверанс, засуетилась у небольшой плитки, притаившейся в углу за очередным мольбертом.

     

     ***

     

     Ханс перебирал связку с ключами у двери, тихо ворча под нос. Сегодня эта нахалка, девочка - художница из квартиры напротив, даже не пустила его на порог. Сослалась на занятость. И не то, чтобы забрать булочки (специально купленные для нее), но даже дверь не удосужилась открыть.

     И вот куда теперь девать эту сладкую пакость?

     Пожилой мужчина, найдя, наконец, нужный ключ и справившись с замком, вошел в квартиру - близнеца квартиры Хельги.

     Пакет со "сладкой пакостью" упал на пол, рассыпав содержимое.

     Вся квартира отставного офицера была заставлена картинами со всевозможными пейзажами: луга, покрытые сочной изумрудной травой; горы, с заснеженными вершинами, словно присыпанные сладкой пудрой; быстротечные реки, с настолько прозрачной водой, что виден каждый камешек, каждая рыбешка. Тут же были и густые леса, и жаркие степи.

     К одной из картин, на которой был изображен парящий над каменным плато орел, была прикреплена записка.

     Дрожащей рукой мужчина снял ее и поднес к глазам. По морщинистой щеке скатились слезы.

     Беглым почерком была начертана одна единственная фраза:

     "Вы не старый, и уж тем более не хлам. Х."

     

     ***

     

     Всю неделю лил дождь. Казалось, что людей ожидал еще один библейский потоп. Вот только в этот раз никто не удосужился предупредить. Да и зверье по парам не собирали. Мда. Как-то в этот раз все не организованно получилось.

     Хельга посмеялась над своими мыслями и волчицей юркнула под козырек родной пекарни. Вот теперь можно было и передохнуть и собраться с мыслями. А заодно и перекусить любимой выпечкой, по которой девушка безумно соскучилась за прошедший месяц.

     Зайдя в магазинчик и сделав заказ, художница села за столик, окнами выходящим на ее дом.

     Интересно, как там поживает старина Ханс? После небольшой выходки с картинами и квартирой, у девушки появилась работа в соседнем городе, и ей пришлось срочно выезжать. Так что когда она не пустила Ханса на порог квартиры, заявив, что занята, она, в общем-то, и не врала даже. Просто опередила события. Потому и полной реакции военного она еще не знала.

     Хотя ему точно должно было понравится. Тем более что в период отсутствия, она постоянно присылала ему фотографии мест, в которых бывала. Это, конечно, не картины, но тоже неплохо.

     Все так же улыбаясь, девушка обратилась к полноватой хозяйке пекарни, с которой была дружна, как поживает старина Ханс.

     И внутри у нее что-то оборвалось, когда она услышала ответ:

     - Он умер... Сердце... Неделю уже как...

     

     ***

     

     Взятыми у хозяйки ключами, Хельга открыла старую дверь и вошла внутрь.

     Ничего не изменилось. Да и что могло измениться за неделю? Время в квартире словно застыло в тот момент, когда умер ее хозяин. Все осталось таким же, как и при жизни военного. Только подаренные картины общим скопом стояли в углу.

     Как рассказала хозяйка, сын герр Ханса даже толком не был в квартире. Только распорядился забрать все ценное. Хельга усмехнулась. Видимо ее картины под определение "ценное" не подпадали.

     "Старина Ханс... Тебя не брали ни вражеская сталь, ни свинец... Но смогла победить глупая болезнь..."

     Девушка стояла в центре комнаты и медленно поворачивалась вокруг своей оси, взглядом впитывая самые мельчайшие подробности скромной обители.

     Кровать, застеленная по военным нормам.

     Антикварный шкаф, в котором, Хельга точно знала, хранилась старая офицерская форма Ханса.

     Письменный стол, убранный с фанатичной педантичностью.

     Хельга остановила взгляд. Как-то дико и неуместно во всем этом порядке смотрелся обрывок бумаги, канареечного цвета.

     Девушка подошла к столу и взглянула на нетронутый листок. Строгие, колкие буквы, украшали его:

     "В твоих картинах я смог по-настоящему ЖИТЬ. Тогда. Сейчас. Всегда".

     

     ***

     

     Очередной холст полетел в дальний угол квартирки. Уже приличное его "собратьев по несчастью" занимали весь периметр маленькой студии.

     Хельга громко выругалась и тяжело опустилась на матрац.

     Со смерти Ханса прошел неполный месяц. Как оказалось, потеря старого ворчуна повлияла на девушку сильнее, чем она думала изначально. Чтобы забыться, художница ушла с головой в работу. Было написано несколько картин, занявшие свое места в галереи. Вот только их никто не покупал. Все, как профессиональные критики, так и простые гости галереи, придерживались одного мнения - в картинах не было жизни.

     После осознания своей проблемы, девушка больше не могла рисовать. Ни один эскиз или набросок не устраивал ее.

     Хельга резко встала со своего ложа.

     - Нет. Так больше продолжаться не может. Нужно проветрить мозги, - девушка втянула носом воздух и слегка поморщилась. - И квартиру тоже не помешало бы.

     

     ***

     

     На площади, у одного из красивейших храмов Кёльна, весело сновала детвора. Один из священнослужителей, наблюдавший за детьми, вынес им несколько наборов цветных мелков. Ребятня с радостью и живым интересом стала "украшать" своими "шедеврами" прихрамовую территорию.

     Тут и там, под веселый смех юных Пикассо, появлялись невиданные картины: бегемот, глотающий булку; лошадка, с пятью ногами; крокодил на поводке. Множество удивительных животных родились благодаря детской фантазии.

     Недалеко от скамейки, на которой сидела Хельга, девочка, с волосами цвета спелой пшеницы, упорно трудилась над своим творением. Она рисовала и стирала линии на камне снова и снова. Видимо, так и не добившись желаемого результата, малышка начала хныкать и расстилать кулачками слезы, оставляя на лице следы мелков. Сжалившись над ребенком, Хельга села рядом с ней на корточки.

     - Отчего слезы? - девочка лишь всхлипнула, промолчав. Девушка посмотрела на то, что пыталась изобразить горе - художница. Что-то между кошкой и обезьянкой. И если брать в расчет, что несостоявшейся Мерет Оппенгейм являлась шестилетняя девочка, скорее всего, имелась в виду именно кошка. Хм. - Не получается? - кивок. - Хочешь кошечку? - еще кивок. - А какую кошечку?

     Девочка вытерла слезы и тихо произнесла: "Настоящую".

     "Настоящую, так настоящую. Гм. Из голубого, зеленого и розового мелков? Значит, выбор в породах не велик".

     Хельга взяла в руки мелки. Линии на камне ложились легко и плавно. Не прошло и пяти минут, как на девочку смотрел голубой котенок с изумрудными глазами. Шею его украшал пышный розовый бант.

     - Голубая?.. - несмело спросил ребенок.

     - Русская голубая. Поярче, конечно, оригинала, но ведь красиво? - художница подмигнула робко улыбающейся девочке. - Теперь он твой. Следи за ним. Хорошо?

     В ответ девушка получила утвердительный кивок и взгляд глаз, горящих радостью и благодарностью.

     

     ***

     

     Девушка брела домой по вечернему городу, в надежде, что муза, покинувшая ее, вернется к хозяйке. Пора бы.

     Сроки поджимали, а к последнему заказу она даже еще не приступала. И отказать возможности нет. Нужно было платить за жилье. И чего уж. Кушать тоже хочется.

     От невеселых мыслей девушку отвлек детский смех. Около зеленых насаждений, состоявших из низкорослых деревьев, играл ребенок. Хельга узнала девочку - блондинку, которой днем рисовала котенка. Художница никуда не спешила, так что решила поприветствовать маленькую знакомую. Но, не дойдя пары шагов, девушка остановилась. Она взирала на котенка с зелеными глазами, чья шерстка отливала чистейшим голубым цветом, а шея его была украшена ярко - розовым бантом.

     Хельга смотрела на нарисованного днем котенка.

     Вот только он был живым.

     Настоящим.

     Девочка заметила подошедшую взрослую и, улыбаясь от уха до уха, радостно заговорила:

     - Спасибо, фрау, за котенка.

     Хельга молча кивнула и быстрым шагом направилась в сторону храмов. Через пятнадцать минут она была на месте. Внимательно осмотрела все дневные рисунки - священнослужители решили их оставить: цветы, птицы, звери. Все на месте. Кроме одного. Там, где днем был рисунок голубого котенка, лежал чистый площадной камень.

     Одна и та же мысль билась у девушки в голове: "этого не может быть".

     

     ***

     

     Пробуждение было тяжелым. Всю ночь девушка не сомкнула глаз, размышляя над случившемся, и лишь под утро ее сморила усталость. Но тяжелые мысли не ушли.

     Как такое могло случиться? Каким образом котенок, что еще днем был рисунком на площади, вечером стал вполне реальным?

     "Либо галлюцинация, либо сумасшествие. Но стоит проверить, чтобы убедиться".

     Девушка прошла к мольберту и, взяв в руки уголь, стала рисовать. От этого занятия ее не отвлек даже звук открывающейся двери и шаги.

     - Могу я поинтересоваться, чем ты занята?

     Мужчина лет сорока, с волосами собранными в хвост и ухоженной бородкой, стоял в дверях. Его белый костюм смотрелся "пусто" на фоне заляпанной краской квартиры.

     - Пытаюсь оживить рисунок, - не оборачиваясь, произнесла девушка.

     - Хм. То есть решила прислушаться к словам критиков? Это хорошо, ведь...

     - Нет. Я действительно пытаюсь ОЖИВИТЬ картину. Всамделишно.

     - Всамделишно? Что это за слово вообще такое? Ты что, окончательно свихнулась? Нет, я знал, что творческие люди со странностями, но чтобы так.

     - Не получается...

     -Что ты там бормочешь?

     - Я говорю, что не получается.

     - А ты чего ждала, что в комнату с картины вылетят бабочки?

     - Бабочки... Вольф?..

     - Что?!

     - Тебе нравятся бабочки?

     - Ты о чем?.. Ну, я не считаю их противными. Да и на свету они переливаются красиво. Вот прямо как эта...

     Перед лицом мужчин порхала пара черных бабочек. При каждом взмахе своих крылышек, бабочки колыхались, словно сотканные из дыма. От насекомых в воздухе тянулись серые шлейфы. И вели они к холсту, где из-под руки Хельги, в комнату выпархивала еще одна угольная бабочка.

     - Этого не может быть... - мужчина пальцами коснулся бабочек, и те оставили на коже черный след.

     - Ага, - Хельга улыбалась от уха до уха, - не может. Но это есть и оно порхает.

     

     ***

     

     - Галлюцинация?

     - Вряд ли.

     - Надышались краски?

     - Раньше тоже дышали, такого не было.

     - Помешательство?

     - Одновременно у обоих? И это не считая той девочки с котенком.

     Уже битый час художница, на пару со своим агентом и другом по совместительству, пытались найти логическое, ну, или хотя бы разумное, объяснение тому, что нарисованные бабочки покинули холст и сейчас преспокойно сидели на краю блюдца со сладкой водой, опустив туда свои хоботки.

     - Тогда либо мы массово свихнулись, либо ты подняла свое мастерство на новый уровень.

     - Раньше я так не умела.

     - Раньше ты и в галереи не выставлялась. Теперь же твои картины покупают. И не дешево. А с твоей новой способностью мы сможем заработать еще больше.

     - В этом я сильно сомневаюсь.

     - Почему же?

     - Потому, что до твоего прихода я пыталась оживить щенка, табун лошадей и динозавра, - Вольф удивленно приподнял брови. - Но так как мою квартиру не разнесли лошади, а нас не съел Т-рекс, оживает далеко не все.

     - А как же они? - мужчина кивнул на бабочек.

     - Их захотел ты. Причем сильно захотел, потому что они тебе дико нравятся. Об этом свидетельствует как зажим на галстуке с бабочкой, так и сам факт их нахождения вне полотна. Они появились как ответ на твое желание. Так же, как котенок на желание девочки.

     - Ну что же. Значит, будем искать покупателей с исключительным желанием.

     Мужчина поднялся с матраца, на котором видел до этого. Отряхнувшись, он направился к выходу. Уже взявшись за ручку двери, агент обернулся к Хельге, все это время стоявшей у открытого окна. На ее вопросительный взгляд, он неуверенно спросил, кивая на бабочек:

     - Можно, я их заберу?

     

     ***

     

     Вольф не обманул. В течение нескольких месяцев, агент умудрялся находить клиентов для "эксклюзивных" работ. Так Хельга и Вольф окрестили живые картины.

     Клиентов искали везде: и среди элиты и среди простых горожан. Причем среди последних, заказы были чаще. Нет, элита, конечно же, хотела многого - слава, богатства. Виллы, больше, чем раньше. Машины, быстрее прежних. Поменьше морщин и веса, побольше "особенно важные части тела". Но все это было обычными потребностями тела. А "эксклюзив" отвечал только душе.

     Потому-то основной клиентурой у Хельги были обычные горожане. Для них она исполняла мечты. Многим, ее живые картины приносили радость. В ответ же, девушка получала искреннюю благодарность и теплые улыбки.

     Со временем улыбка вернулась и на уста художницы. Да вот только в глазах девушки по-прежнему ощущалась пустота.

     

     ***

     

     - Кхм. Фрау Вейзен? - в студию Хельги робко постучали. Девушка отложила кисть и посмотрела на вошедшего.

     Бледноватый юноша, еще совсем молодой, одетый в дорогой костюм, нелепо сидящий на нем. Руки, с ухоженными кистями, нервно теребят край пиджака. Голубые глаза с надеждой и страхом взирают из-под каштановой челки.

     "Ясно. "Богатенький мальчик". Интересно, что он хочет? Дорогая машина? Свидание с моделью? А, впрочем, не важно. Такое я не в силах осуществить"

     - Можно просто Хельга. Чем могу..?

     - Я... Я слышал о Ваших "эксклюзивных" работах, - парень нервно сглотнул и облизал пересохшие губы. - Могу ли я попросить Вас о такой работе?

     - Смотря, что Вам нужно. Не все мои работы...

     - Да, - перебил гость, - да, я знаю. "Желание души", - Хельга удивленно приподняла брови. Юноша покраснел и опустил взгляд. - Так мне сказал герр Вольф.

     - Это можно и так назвать. Так в чем суть заказа?

     - Дядя...

     - Дядя?..

     - Мой дядя... Он единственный, кто остался у меня. Но сейчас он в госпитале. Присмерти, - мальчик резко поднял голову и посмотрел на художницу взглядом, в котором пылала решимость. - Я прошу Вас, помогите мне.

     - Но я никогда не делала ничего подобного. Не знаю, смогу ли я помочь Вашему дяде...

     - Умоляю, - юноша попытался встать на колени, но Хельга остановила его от этого жеста.

     - Хорошо. Я попробую. Но ничего не обещаю.

     

     ***

     

     Стук в дверь отвлек Хельгу от мыслей. Прошла уже неделя с тех пор, как на пороге ее квартирки - студии появился юноша с необычной просьбой - помочь излечить пожилого родственника. Девушка, как она надеялась, бросила все свои силы на выполнение заказа, но вот прошла неделя, а от мальчишки нет никаких вестей.

     - Фрау Вейзен? - не успела девушка открыть дверь, как в ее квартиру практически вломились двое мужчин, типичные "шкафы" - широкие плечи, мускулистые тела и дурацкие черные очки. Еще один вкатил внутрь кресло - коляску, в которой сидел мужчина преклонных лет с волевым лицом. То, как он держался, даже будучи в коляске, говорило о том, что этот человек не привык слышать отказ.

     - Предположим. А вы кто такие?

     - Я дядя небезызвестного Вам мальчишки, что был здесь неделю назад.

     - Как вы можете? Он хотел спасти вам жизнь. И судя по вам, у него это получилось.

     - Получилось? Да вы издеваетесь?! Благодаря его выходке, я прикован к этой проклятой коляске до конца своих дней. И в этом повинны вы оба. Он понес свое наказание, остались Вы.

     - Понес наказание? О чем вы?

     - Теперь этот бесполезный идиот будет влачить свое жалкое существование среди таких же кретинов, что работают у меня в фирме. Если бы он не был моим единственным племянником, я бы его давно вышвырнул на улицу. Там ему самое место.

     - Вы, чертов ублюдок... - Хельга не закончила, так как один из охранников ударил ее по лицу. Девушка пошатнулась, но удержалась за стену.

     - Хватит о нем. Поговорим о Вас. У Вас волшебный талант, и он сослужит моим интересам.

     - Что вы имеете ввиду?

     - Богатство. Много богатства. Я годами увеличивал свое состояние, виртуозно используя других.

     - Сочувствую, но я в этом деле вам не помощник. Не хочу вас огорчать, но этот трюк проходит только с желаниями души.

     - О, поверьте мне. Я желаю этого всей душой. Но если все же что-то пойдет не так...

     Мужчина сделал жест рукой и один из его бугаев взял рядом стоящий холст с картиной. Хельга, поня́в замысел охранника, подалась вперед, но стоящий возле нее телохранитель схватил ее за руки и резко завел их за спину, тем самым остановив девушку.

     Картина превратилась в кучку обрывков. За ней еще одна. И еще. Хельга закрыла глаза.

     - Надеюсь, мы поняли друг друга.

     С этими словами мужчины покинули квартиру, оставив девушку среди обрывков работ.

     

     ***

     

     - Проснись. Ну же. Проснись, Хельга!

     Не столько знакомый голос, сколько тычок по ребрам, возымел действие и девушка очнулась.

     Девушка открыла глаза, и следом за ними непроизвольно последовал и рот. Было чему удивляться - художница находилась посреди уходящего далеко за горизонт луга. Ее руки утопали в мягкой изумрудной траве, а над головой птицы пели в светло-голубом небе.

     - Налюбовалась? - за спиной звучал знакомый голос.

     Девушка обернулась и с улыбкой на губах произнесла: - Ханс.

     - Он самый.

     Старый вояка был таким же, как его помнила художница. Все тоже лицо, тронутое сеточкой морщин. Та же стать, взгляд и даже трость. Вот только одет Ханс был в свою старую форму.

     - Где это мы?

     - Не узнаешь? - Ханс развел руки. - Это твоя картина.

     И в самом деле. Стояло девушке присмотреться, как она узнала одну из своих работ. Ту, что была в числе подарков для старика.

     - Этого просто невероятно, - только и смогла выговорить художница.

     - И это мне говорит человек, чьи картины оживают. Запомни, девочка. В твоих картинах есть жизнь. Настоящая. Они могут дать, но и взять тоже. Они - это целый мир. Мир, в который нужно только найти ключ.

     

     ***

     

     - Фрау! Фрау Вейзен! Открывайте немедленно! Фрау!

     Мужчины колотили в дверь более получаса, но та не сдавала своих позиций, оставляя путь в квартиру защищенным. В этом ей помогали все мало-мальски тяжелые вещи в квартире: банки с краской, мольберты, плитка и табурет. Даже матрац занял свое место, лежа поверх всего этого. Такие баррикады не могли долго удерживать врага, но вполне годились для оттягивания времени. А времени было катастрофически мало.

     Хельга, не останавливаясь ни на минуту, рисовала с тех пор, как проснулась. Она должна была закончить эту работу. Иначе ее жизнь кончина.

     Голоса за дверью стихли, но им на смену пришли сильные удары - видимо охрана нашла, чем выбить дверь.

     Мазок. На холст легла зеленая краска.

     Удар. Дверь жалобно заскрипела.

     Мазок. Небесно-голубой.

     Удар. Трещина поперек двери.

     Мазок. Золотисто-желтый.

     Удар. Дверь, вместе с баррикадой, разлетелась в стороны.

     Мужчины ввалились внутрь. Двое запнулись о банки с краской и растянулись на полу. Еще один зацепился ногой за мольберт и утянул его следом за собой, падая на матрац. Четвертый оказался умнее, и переступая через ограждения, прошел внутрь.

     - Обыскать! - рявкнул четвертый.

     Мужчины поднялись с пола и ринулись исполнять приказ. Но кого искать? И главное, где? Квартиры девушки была однокомнатной, не считая совмещенного санузла. Но мужчинам было на это плевать. Как гончие псы, взявшие след, они обыскивали студию. Немногочисленные пожитки девушки были разбросаны и выпотрошены. Мужчины пытались найти хоть что-то указывающее на местоположение пропавшей художницы, но все было тщетно.

     

     ***

     

     А на все это, с холста картины, где были изображены густой еловый лес и желтоватая осенняя поляна, гордо стоя на валуне, в окружении собратьев, взирала молодая волчица, свободная Душой и Телом...

     

     ***

     

     Июнь - 6 августа 2012г.

     
*********
		
		
		
    26
    Крошка Ц. Поводок   19k   Оценка:6.85*4    "Рассказ"  Хоррор 

    













     Дело было запрятано в потертую желтую папку. Доктор Кемп задумчиво поглядел на замусоленные уголки. Бумаги перелистывали и довольно часто. На одном из листов отчетливо виднелся отпечаток пальца. Наверняка, это его предшественник, доктор Зебски. Так некстати покончивший жизнь самоубийством.

     "Проклятая работа",- подумал Кемп, откидываясь на спинку кресла. Самоубийство среди психиатров-редкая вещь, сказывается иммунитет. С катушек сьезжают, это да, но чтоб повеситься ночью в глухом лесу... .

      Он встал и задернул шторы. Большой и удобный кабинет, но никакого уюта. Слишком большие окна, слишком много пустого места, слишком много пыли.

     Кемп набрал номер и сказал в трубку: "Пригласите ко мне Лилиан Паркер". После чего вернулся в кресло и стал рассматривать стелажи с книгами, фотографиями и спортивными кубками. Он не любил работать на чужом месте. Всегда чувствуешь себя неуютно. Будь его воля, половину всей этой дурацкой бижютерии он бы выкинул на помойку. Например,  вот этого  гномика в синем колпаке. Доктор Кемп присмотрелся.

     Гномик с изогнутой спиной, длинными руками и какой-то кривой ухмылкой выглядел по меньшей мере странно. На сморщенном лице выделялись глаза. Голова его была чуть повернута вбок и взгляд получался какой-то безумный и жалостливый одновременно. 

     Кемп с трудом отвел глаза. Дверь приоткрылась и в кабинет вошла девушка в синей больничной пижаме.

     -Здравствуйте, доктор Кемп,- сказала она.

     

     Лилиан Паркер казалась старше, чем на фотографии, приколотой к папке. Собственно, Кемпу от нее ничего не было надо. Он  вызызвал подряд всех пациентов, с которыми в последнее время работал доктор Зебски.

     Девушка присела на стул. Кемп приветливо улыбнулся.

     - Как себя чувствуете, Миссис  Паркер,- спросил он.

     - Спасибо,- улыбнулась девушка. Она сидела прямо, глядя на него светлыми голубыми глазами.

     Доктор Кемп закрыл папку и убрал ее в ящик стола. Он начал задавать вопросы, девушка односложно отвечала. Кемп кратко отмечал основные моменты в своем блокноте. Лилиан Паркер держалась спокойно и уверенно.

     В какой-то момент он заметил, что она тоже смотрит на этого дурацкого гномика и твердо решил сегодня же убрать его отсюда.

     - Ну хорошо, мисс Паркер,- произнес он, давая понять, что разговор подходит к концу,- я ознакомился с вашей историей болезни... .

     - Простите?- сказала девушка, поворачивая к нему лицо.

     - Я говорю, что прочитал вашу историю болезни... .

       Лилан Паркер взглянула на него заинтересованно и улыбнулась.

     - Вы считаете, что я больна?- спросила она.

     

     ***

     

     - Странная девушка,- сказал доктор Кемп, жуя сендвич.

     Сидевшая напротив него доктор Гольман чть не поперхнулась горячим  

     кофе. Не каждый день услышишь такое от психиатра. 

     - Глаза у нее...слишком живые что-ли,-продолжил он, не обращая внимания на ее реакцию. Гольман встала и отряхнула крошки с узкой юбки.

     - Заходите ко мне как-нибудь,- пригласила она,- посидим, выпьем кофе...поговорим.- Она пошла по проходу между столами, покачивая бедрами.

     "Посидим, поговорим..."- Кемп посмотрел ей вслед. Моложавая, под сорок, выглядит хорошо. Он уже знал, что Гольман живет одна, с дочерью. Ну и что, он тоже один. Можно...поговорить.

     

     ***

     

     Вечером Кемп заехал в бар, возле местного университета, выпить пива.

     Он устал, настроения не было и хотелось домой. К тому  же он забыл выбросить этого убогого гнома, испортившего ему весь день.

     Его котедж был крайним в ряду таких же, одноликих собратьев с одинаковыми плоскими лужайками и низкими заборчиками. Ему жить здесь год, пока не закончится контракт с больницей. Поздняя луна освещала выложенную плитами дорожку. После этого он не останется здесь ни на день.

     Дома Кемп стянул одежду и завалился в кровать, решив искупаться завтра утром. Все равно он спит один. А может, закрутить с этой Гольман? Ножки у нее ничего. Такой ничего не значащий служебный роман... . Незаметно  он задремал и проснулся резко, вдруг от странного ощущения непонятной тишины. Кемп сел на кровати. Огляделся. Окно в спальню он оставил открытым. Не было слышно ни шума машин, ни голосов, ни пения сверчков.

     Кемп еще с пол-минуты прислушивался, потом снова лег и повернулся на бок. И увидел, что в дверях комнаты стоит тень. 

     Он вскрикнул и подскочил на кровати. Тень не шелохнулась.

     - Кто там?- крикнул он. Рука его судорожно зашарила по тумбочке возле кровати. На пол полетели часы, сотовый, какие-то листы. Он уже готов был заорать, как пальцы его, почти случайно попали по кнопке ночника.

     Вспыхнул свет. В дверях никого не было. Кемп встал, чувствуя дрожь в ногах. Темный проем корридора был пуст. Но ведь он ясно видел, что кто-то стоял там, недвижимый и оттого еще более пугающий. Кемп вытер лоб и, пересилив себя, шагнул к  двери. Может, ему почудилось? Кто бы там не был, не мог же он бесшумно исчезнуть? 

     В корридоре было пусто. Кемп осторожно ступая босиком, прошелся по квартире. Половицы под ногами нервно поскрипывали. Никого. Он оставил свет в кухне и в туалете. Выпил воды, решив, что нервы ни к черту и пора брать успокоительное. Перед глазами снова встала сморщенная физиономия гномика и почему-то сразу же - лицо Лилиан Паркер. Она смотрела на него с точно такой-же, жалостливо-несчастной ухмылкой.    

      Кемп мотнул головой, отгоняя видение. Опустошенный и раздавленный он вернулся в комнату, сделал шаг и поднял глаза. В следующую секунду он с воплем дернулся назад, ударился спиной о стену и судорожно суча босыми ногами сполз на пол.

     В кресле, положив руки на подлокотники, сидела Лилиан Паркер с лицом гнома и не мигая смотрела прямо на него.

     

     ***

     

     Он  лежал на голой земле. Глаза его были закрыты, спиной он ощущал холодную мокрую сырость лежалой травы. Лицом - свежий ночной воздух.

     Еще он слышал шуршащее волнение листьев где-то высоко над головой.

     Доктор Кемп открыл глаза. Он был в лесу. Один. На какой-то пустой прогалине. Шершавые тела деревьев нависали из темноты.

     Кемп  пошатываясь встал. Изумленно огляделся. Это сон? Как он сюда попал? Как такое может быть? Резкий порыв ветра покрыл мурашками кожу.

      Кемп обхватил себя руками за плечи, с ужасом оглядываясь по сторонам.

     Что за черт???

      Ему почему-то вспомнился доктор Зебски и он нервно вздрогнул. Ему почудилось, что тот вот-вот выступит из-за кустов с протянутыми к нему мертвыми руками. 

     Кемп отступил на шаг и почувствовал, как что-то тонкое и холодное обхватило его ногу. Он закричал и дернулся. Из темноты мелькнул тонкий хлыст и стеганул его по лицу. Кемп повалился на землю и тотчас же по нему заскользили гибкие змеевидные стебли, обхватывая руки, ноги и грудь. 

     Он заорал, в ужасе завозился по земле, пытаясь оторвать от себя эти стебли, пеленающие его все туже и туже. Каким-то чудом ему это удалось и он побежал, не разбирая дороги, натыкаясь на стволы, торчащие ветки и царапающие лицо кусты.

     Стебли не отставали, стегая его по спине и ногам, они извиваясь неслись к нему со всех сторон. С змеинным шипением шуршали над головой.

      Ноги его увязли в какой-то жидкой тине, он упал на колени, пополз, цепляясь руками за пучки травы. Темный куст над его головой вдруг раздвинулся и над ним появилось  белое мертвое лицо с черным высунутым языком. Кемп захрипел. Покрытый трупными пятнами доктор Зебски протягивал ему руку.

      Кемп отскочил, развернулся и натолкнулся  лицом прямо на мощный бугристый ствол. Колени  его подкосились и он опрокинулся навзничь, с силой ударившись о землю головой. Тусклые звезды над кронами деревьев метнулись ввысь, рассыпались и закрылись черным полотном.

     

     ***

     - В сущности, вам здорово повезло,- сказал доктор Синг, сидя на краешке его кровати.

     Кемп моргая смотрел на него. Лицо его было до глаз замотано бинтами, так же как руки и ноги. Да, впрочем и все тело. Шевелиться было больно, с каждым движением просыпались глубокие, кровоточащие порезы. Но говорить он мог. Еле-еле, шепотом.

     - Лилиан Паркер...,- прошептал он.

     - Что-что?- доктор Синг наклонился, вслушиваясь.

     - Ли-лиан Паркер... 

     - Кто это?

     - Позвоните...в ...больницу...где...Лилиан Паркер...?

       Доктор Синг посмотрел на него удивленно.- Хорошо, я узнаю. А кто это? Она здесь при чем?

         Кемп помотал головой. Губы слиплись. Синг поднес ему стакан воды.

     - Кто меня нашел?- спросил Кемп.

     - Доктор Гольман. Она как раз проезжала мимо вашего дома, увидела свет и...

     - Дома? Я был дома?

     - Ну да. Она нашла вас в кровати, всего в крови. Над вами здорово поработали. Вы не видели кто это был? 

     Кемп закрыл глаза. Его нашли дома? В кровати... . Но он помнил лес, помнил холод сырой земли, стебли стегающие по лицу, темные провалы на лице мертвого Зебски... .

     Видимо, лицо его исказилось.

     - Отдыхайте,- торопливо произнес доктор Синг,  вставая.- Я пришлю вам сестру. Да и насчет больницы узнаю.

     Он вышел, Кемп остался один. Если его нашли дома, значит никакого леса не было. Кто-то напал на него, когда он спал. Лилиан Паркер...он видел ее в кресле. Ее? Кто-то сидел там, с лицом гнома. Это была она. Он точно знает... .

     Кемп пошевелился, поглядел по сторонам. Руки и ноги двигались, отдавались болью, но  двигались.

     Дверь в палату отворилась, в полоске света образовался доктор Синг.

     - Мы звонили в больницу,- сказал он.- Лилиан Паркер это ваша пациентка?  Мне сказали, она в своей палате, спит. А почему вы спрашиваете?

     - Не знаю, -сказал Кемп, что бы  хоть что-нибудь сказать.- Не знаю. Так. Просто.

     - Ну, отдыхайте.- Доктор Синг еще раз посмотрел на него и закрыл дверь.

     Палата освещалась тусклым светом ночной лампы над головой и красноватым маячком какого-то реле. Окно было завешено. Темнота  

     пылилась по углам. "Надо попросить включить свет"- подумал Кемп,- я не могу быть в темноте.

     Что же все-таки произошло? Кто-то напал на него? Грабитель? Зачем ему было его резать ? Маньяк? Господи, в этом городке даже кошельки не воровали. Почему он? Почему именно он? 

     Кемп глухо застонал, попытался повернуться. "Наверное, это была галлюцинация. И Лилиан и лес и эти стебли. Какая-то сложная, необьяснимая галлюцинация. Кто-то в самом деле на него напал... .

     

     Снова открылась дверь и зашла медсестра с пластиковым подносом в руках. Она приблизилась к постели, поставила ему на тумбочку какую-то мензурку.

     Кемп настороженно наблюдал за ней. 

     - Все в порядке, доктор Кемп?- спросила она.

     Кемп моргнул. Медсестра отошла в угол, сняла с капельницы пустой резервуар и снова повернулась к нему, держа поднос перед собой.

     - Если вам что-либо нужно, доктор Кемп, -сказала она,- позвоните мне. У вас под рукой звонок с кнопкой. 

     Кемп собрался ответить, но вдруг глухо застонал, выгнувшись и выпучив глаза. Он увидел как из темного угла, прямо за спиной медсестры выплыло лицо Лилиан Паркер.

     Медсестра замерла удивленно глядя на него. Рот Кемпа перекосился, он силился что-то сказать, но издал лишь мычание, больше походившее на вопль.

     Над плечом медсестры, как бы обхватывая ее шею, плавно протянулась рука, и на горле у той возникла тонкая красная полоска. 

     Кемп в ужасе забился на кровате, не в силах подняться. Медсестра захрипела, полоска на горле вдруг расширилась и из нее хлынула кровь.

     Она опустилась на колени, белый халат на груди стал красным, глаза, изумленно глядевшие на Кемпа закатились и она повалилась на бок. 

     Лилиан Паркер аккуратно перешагнула через дергавшееся тело. В руке у нее блестел длинный скальпель.

     Кемп уже не стонал. Он не мог даже двинуться, охваченный безудельным ужасом, сковавшим все конечности. Лилиан двинулась к нему, потом поглядела на тело медсестры у ее ног и осторожно опустила ногу ей на грудь. Тело дернулось, из перерезанного горла выплеснулся фонтанчиик крови. Лилиан склонила голову с любопытством и нажала еще раз, глядя, как при каждом нажатии новый фонтанчик брызжет на пол. Потом она оставила свою забаву и улыбаясь присела рядом с Кемпом.

     - Зачем вы убили медсестру, доктор Кемп?-проговорила она, вкладывая скальпель ему в руку. -Это ведь очень нехорошо убивать, вы знаете? Вы согласны?- Она заглянула ему в глаза.

     - Кемп закивал головой. По щекам его покатились слезы. 

     - Вы сначала были такой хороший,- сказала Лилиан. - Я вас даже пожалела. Такой уставший... Но потом вы стали плохой, такой  же как доктор Зебски. Вы сказали мне, что я больна!

     Кемп отрицательно замотал головой. Он силился что-то сказать, но челюсти его свело судорогой.

     -Вы правда считаете, что я больна? Да? 

     - Н-не-е-т,- всхлипнул Кемп и снова замотал головой, отчаянно мечтая, чтоб кто-нибудь вошел. Не-ет!!!

     - Правда? -Лилиан нахмурилась и подперла щеку кулачком.- А вы не обманываете меня, как и доктор Зебски? 

     - Нет! Нет! Вы...не ...больны! Нет!

     - Хорошо.- Лицо Лилиан просветлело, она ласково накрыла его ладонь своими окровавленными пальцами. 

     - Тогда я оставлю вам жизнь, доктор Кемп!- произнесла она торжественно.- Вы будете жить и сможете видеть, слышать и чувствовать! Потом,- она пожала плечами,- когда-нибудь я выпущу вас...может быть... .

     "Выпущу? Как это-выпущу? Откуда?"

     Кемп вдруг почувствовал, что меняется. Что-то происходило с ним. Он не понимал что, но мир вокруг вдруг сузился, потом разросся и вспыхнул. Взгляд его потускнел, он почувствовал как длинные тонкие нити  охватывают его тело. Глаза Лилиан, светлые и пустые, приблизились к нему выжидающе. Она нетерпеливо облизнула тонкие губы. Кемп невольно дернулся и на голове его зазвенел шутовской колпак... .

     

     ***

     

     Ключ скрипнул в замке и дверь отворилась. Глория Кемп зашла в кабинет первой. Следом за ней зашла Эвелин-старшая сестра больницы.

     Глория осмотрелась. Большая, просторная кабинет. Свет через неплотно задернутые шторы. рабочий стол, кресло, шкаф с книгами.

     - Это его кабинет?- спросила она.

     - Да, - ответила Эвелин. Она явно нервничала. 

     Глория сделала несколько шагов. Еще две недели назад отец сидел здесь. работал, принимал пациентов. "Как он не хотел ехать сюда,-вспомнила она.- Прямо, как чувствовал."

     - Вы видели его...в тот день...?- спросила она Евелин.

     - Нет,-ответила та. Я была в отпуске, вернулсь через два дня. Мы все были в шоке.

     "Да уж, подумала Глория, все были в шоке. Еще бы." Она встречалась с отцом за неделю до его переезда сюда. Выглядел он неважно. Был какой-то дерганный, неспокойный. Сказывалась тяжелая работа. Но что б вдруг ни с того ни с сего убить человека? Она не могла в это поверить. Подумаешь, отпечатки пальцев. Этого просто не может быть. И эта история с нападением...И его до сих пор не нашли. 

     Глория села в кресло, откинула голову назад. Старшая сестра молча стояла возле стола, глядя на окно. Она не торопила Глорию, но та чувствовала, насколько ей неприятно здесь быть. Впрочем, ей  самой  тоже.

     Взгляд ее упал на книжный шкаф-непременный атрибут любого врачебного кабинета. На средней полке, возле опрокинутой фотографии каких-то людей, она увидела две странные игрушки: горбатого гномика, с несуразно длинными руками и повисшего на ниточках тряпичного клоуна.

     Глория всмотрелась. Гномик в синем колпаке стоял к ней в полоборота, как бы косясь из-под жалобно приподнятых, густых бровей. Но ее внимание привлек клоун. Он висел, нелепо растопырив руки и ноги, как будто упав откуда-то и случайно зацепившись за эти нити, натянутые меж двух ладоней.

     Что-то трогательное и отталкивающее одновременно было в его искаженном лице. Глория всмотрелась еще. Дело было в глазах.

     Глаза у клоуна были как живые, испуганно выпяченные, жалкие и пронзительные, полные какого-то готового вырваться крика... .

     Боже, ну  что  за идиотские вкусы у этих психиатров. 

     Она отвернулась. Посмотрела на часы. Времени оставалось не так много.

     На столе перед ней лежала желтая папка. 

     - Кто это,- спросила она, взглянув на фотографию.

     Евелин подошла, посмотрела через стол.

     - Лилиан Паркер,- сказала она,- наша пациентка. Видимо, ваш отец работал с ней перед...перед уходом.

     - Какая молодая...Я могу  с ней поговорить? 

     Евелин замялась:-"Вообще-то это не принято,- сказала она.

     - Вдруг она сможет нам помочь? Во всей этой истории. Если она была последней, кто разговаривал с отцом. 

     - Но не больше, чем несколько минут,- согласилась Евелин.- Вы же понимаете, правила... .

     

     ***

     

     Лилиан Паркер появилась быстро, почти сразу же, будто ждала за дверью.

      На ней была синяя больничная пижама, кроссовки с аккуратно завязанными шнурками. Санитар, приведший ее, с любопытством посмотрел на Глорию и закрыл дверь.

      Лилиан присела на кончик стула, выпрямилась и положила руки на колени.

      Глория обратила внимание, что у нее аккуратно подстриженные и накрашенные ногти. И вообще она выглядела ухоженной и спокойной.

     "Интересно, она знает о том, что случилось?"- подумала Глория.- Наверное, нет. 

      На лице у Лилиан блуждала легкая, приветливая улыбка. Глория проследила за ее взглядом и заметила, что та улыбается тому самому, повисшему на ниточках клоуну".

     - Вам знакома эта игрушка?"- спросила Глория.

      Лилиан с трудом оторвав взгляд от клоуна, повернула к ней  голову:- О, да, - ответила она.- Это мой подарок доктору Кемпу.

     - Он был ваш лечащий врач?

     - Простите?

     - Доктор Кемп занимался вашим лечением? 

       Лилиан посмотрела на нее удивленно и внимательно.

     - Вы считает, что я больна?- спросила она.

      

     

		
		
		
    27
    Липова М.К. Любава   10k   Оценка:7.53*6    "Новелла"  Фэнтези 

    



     

     - Дед Михей, долго нам еще? - спросила я, кутаясь в теплую кофту. Было уже далеко за полночь, и холодный мокрый ветер прорывался сквозь дырки рыхлой вязки моей одежды. Луна тускло освещала дорогу, уступая первенство в свечении многочисленным звездам. Август.

       Я приехала ночным автобусом из города и привезла книги и канцелярские принадлежности для деревенской школы. Сидя в автобусе, я очень рассчитывая на то, что за мной пришлют машину, но за мной прислали деда Михея с его древней телегой. Ну что тут поделать, хорошо хоть с тяжелыми сумками не надо идти десять километров пешком, и на том спасибо нашему правлению.

     -  Глафира, маленько осталось. Потерпи. Аккурат часа за два доберемся, - бодро произнёс дед Михей прервав мои размышления.

     - Дед, а быстрее никак нельзя?

     - Нет, Глафира, нельзя. От спешки все неприятности. Вон все в городе спешат, и что?

     - И что? 

     - А то, живут быстро и умирают тоже быстро, - ответил мне дед Михей, потрясая в воздухе плёткой. 

     - Тогда пока мы едем в твоей колымаге, расскажи историю какую-нибудь, а-то трястись молча несподручно, - попросила я. Дед Михей наша знаменитость, он по части сказания всяких там разных небылиц и сказок большой мастер. И ведь помнит он все свои сказки, ни разу не повторился. 

     - Отчего не рассказать, расскажу, - ухмыльнулся дед и посмотрел на луну, что замерла на небе как большой фонарь. Вот и пойми его, толи мне улыбнулся, толи этой самой луне.

     - Дело давно было, так давно что и не помнит никто. Жила была в нашей деревне девка одна и звали ее Любавой, - начал свой рассказ дед Михей, а я пододвинулась поближе, чтобы насладиться повествованием. - Девка та, была весёлая да смышлёная, аккурат, как ты по возрасту. Идет по деревне и песни поёт, скотину доит и улыбается. Всё в руках спорится, за что не возьмется. И посватался к ней сын старосты, самый богатый парень в нашей деревне. Звали его Иван. Про него много всякого в  деревне рассказывали, лихой был человек, с червоточиной. Уж как Любава переживала, что супружества этого не избежать, так она горевала. Да неспроста, слёзы то ее, ведь любила она кузнеца деревенского Захара пуще самой жизни. К венцу пошла Любава с Иваном и всё у алтаря стояла опустив глаза. Может горе своё казать никому не хотела, а может видеть печальный взгляд кузнеца сил не было.  Отыграли свадебку и зажили молодые в просторных хоромах Ваньки,  да только жизнь эту ладной назвать нельзя. Ванька как был дурень, дурнем так и остался. Промучилась Любава с ним зиму, а по весне Ванька на ярмарку поехал в город. Неделю Ваньки не было,  всю ту неделю Любава цвела и пела. Вот уж срок подходит и муж вернуться должен. В самый канун приезда мужа встретила баба своего ненаглядного, потолковали они о разном. Жениться ведь шельмец надумал, на дочке батрака Ванькиного. Кинулась Любава в слёзы, а Захар ее успокаивает, мол как женится на батрачке, так они чаще видеться будут. Плакала всю ночь Любава, а на утро пошла в лес, чтоб травок насобирать для отвара, что силу восстанавливает. Сама идет, слёзы льет и рукавом рубахи вытирает , не заметила, как добрела до Пригожина болота. Уселась на траву мягкую, поставила корзинку рядом и  на болотную жижу глядит. Вдруг слышит она чей-то голос, будто плачет кто-то и на жизнь жалуется. Оглянулась туда и сюда, нет никого, только берёзы да травы вокруг шумят и к землице клонятся. Ветра нет, а они пригибаются. Чудно.  Сидит баба и раздумывает, как бы ей с мужем поступить, не мил он ей, опостылел. 

     - Эй, - окликнул кто-то Любаву. Та поворотилась, и посмотрела в ту сторону, откуда, значит, голос тот раздался. Глядь, а там девка, да такая ладная, что глаз отвесть нету мочиньки.

     - Ты заплутала, что-ли, девка? - задала вопрос Любава, а сама сидит и с девки той глаз не сводит. Девка идет, а волосы чернявые по плечам как собольи хвосты распущены. Глаза голубые, губы алые, красота да и только. 

     - Доброго здоровьица, - отвесила поклон девка, будто Любава барыня какая. Польстило это бабе, грусть немного отошла.

     - И тебе не хворать. Заблудилась? Могу проводить до деревни. Из какой ты? - предложила баба и начала подниматься с травы. - Засиделась я тут, пойдем.

     - Спасибо тебе, Любава. 

     - Откуда как звать меня знаешь? - удивилась Любава.

     - Я много чего знаю и то, как зовут тебя и подавно. Здесь я живу, ты на пороге дома моего сидишь. За доброту твою и за заботу исполню я два твоих желания. Что хочешь?

     Смекнула Любава, что не простая девка с ней разговаривает, ни кто другой как дух болота, глаза то потупила и отвечает:

     - Да всё у меня есть, девка, жизни вот только нету. С мужем живу, а по любимому тоскую. Жениться он собрался, на дочери батрака нашего.  Свадьба состоится в начале Ревуна.

     - Могу избавить тебя от постылого и от соперницы тоже могу. 

     - Избавь, девка, избавь! Нет жизни без Захара. Помоги.

     - Только вот исполнить смогу одно желание, а за второе ты мне отдай что-нибудь.

     - Всё что приглянется тебе, все забирай, - упрашивала Любава, красавицу.

     - Всё не надо. Отдай мне то, что первое найдешь у колодца на следующий день, как весть услышишь, что сгинул твой муж.

     - Всё отдам, не пожалею, - пообещала Любава.

     - Тогда слушай меня и запоминай: как приедет муж, ты ему не перечь, глаз на него не поднимай, стряпай и отвар готовь. Отвар тот не простой, добавь в него каплю из самой сердцевины цветка, что у порога твоего расцветёт при твоем возвращении. Всё на стол поставь и когда муж наестся и напьётся ты его спать отправь. Сама спать ложись, но не рядом с мужем, а скажись больной и ложись в сенях. Из избы до утра не выходи. 

     Девка поворотилась и пошла прямо в болото, а Любава подхватила подол и  быстрёхонько в свою деревню побежала. Прибегает к избе, а прям у порога на глазах выросла и расцвела кувшинка. Любава сорвала цветок и в избу, а там муж сидит. Оторопь бабу взяла, да только наказ она девки из болота хорошо помнила. До вечеру пил муж и ел, и всё Любаву нахваливал, пора спать было отправляться. Как и велела Девка, Любава отправилась спать в сени и крепко дверь заперла и ставни. 

     Поднялась буря, завыл ветер. Любава лежит в сенях на перине и слышит, как кто-то вокруг избы ходит и тоскливую песню поёт:

     Ой ты крапива-матушка ноженьки не жги,

     Ой ты омут-батюшка ты меня не жди.

     Полюблю я молодца, ой-да на всю ночь,

     А на утро сгинет он, с глаз жены  да прочь.

     Слышит Любава как Ванька двери открывает и во двор идет, и стало ей так любопытно, что решила она в щелку подсмотреть. Тихонько ставню приоткрыла и наблюдает. Муж ее через весь двор прямо к воротам идет, а за воротами девица та, что на болоте Любаве повстречалась. И до того хороша в свете луны,  краше ее на всём свете не сыскать. Муж идет, и на девку смотрит, а та ему улыбается и продолжает петь:

     

     Ой ты крапива-матушка ноженьки не жги,

     Ой ты омут-батюшка ты меня не жди.

     Подарю я молодцу, ой-да мертвый сон

     А на утро будет он, женой да погребен.

     

     Ой ты крапива-матушка ноженьки не жги,

     Ой ты омут-батюшка ты меня не жди.

     Уморю  я девицу, ой-да за любовь

     А на утро снова я, ой-да пущу кровь

     

      Муж подошел к воротам и открыл их, впуская Девку во двор, а из одежды на ней только одна тканая рубаха. Вошла и протянула руку, дотрагиваясь до груди мужа. Иван стоит не шевелится, да как тут шевелиться, коли такая красота рядом. Улыбнулась девка и обвила шею мужа своими белыми руками, да как прильнёт к нему. Да как поцелует. Оторвалась от губ Ивановых и рубаху стянула. Любава даже задохнулась, как на девку глянула, красоты такой отродясь не видывала. Упала рубашка в траву, а бесстыдница стоит и смеётся. Взяла она Ивана за руку и повела в лес. Любава ставню закрыла и спать легла. А на утро вся деревня переполошилась, старуха-травница у болота мертвого Ивана нашла. Обрадовалась Любава, но людям радости не показала когда к ней в избу с горькой вестью пришли, только всплеснула руками и села на скамью. Похоронили Ивана в тот же день, а на поминках Захар подошел к Любаве и попросил, чтобы с ним была, как и прежде. Согласилась Любава, а под утро снова переполох в деревне, старик тот, что батрак Иванов в колокол бьёт. Дочка у него пропала, невеста Захара. Выбежала Любава из избы и побежала по деревенской улице мимо колодца, а у колодца Захар ее стоит. Как увидала Любава своего Захарушку, так и ноженьки отказали у нее. Отдать любимого придется Болотнице.

     - А что дальше было, дед Михей? - спросила я, когда старик замолчал и хлестанул свою кобылку.

     - А что дальше? Да ничего такого, особенного. Захар поднял на руки свою Любаву и в избу снёс. Та лежит на лавке и всё в одну сторону глядит, даже не моргает. Вдруг за околицей послышалось пение, тихое-тихое:

      Ой ты крапива-матушка ноженьки не жги,

     Ой ты омут-батюшка ты меня не жди.

     Подарю кувшинку я, ой-да на печаль

     А на утро снова я, ой-да уйду в даль   

     Захар встал и ушел. Любава так и осталась лежать на той скамье, и пролежала до самой своей смерти. Вот так-то детонька, вот так.

     Дед Михей замолчал и направил лошадь в сторону нашей деревеньки. Она уже была видна в освещении звёзд. Я сидела на телеге, в ворохе соломы и сумок с покупками и думала о странной судьбе Любавы. А луна по-прежнему висела над полями желтым пятном и ей не было дела до того что звезды светят куда ярче чем она.

     

     10 сентября 2013г.

     
nbsp;
		
		
		
    28
    Мшанкин П. Человек, творивший добро   21k    "Рассказ"  Фантастика 

    




     Сашка высунулся из-за колонны и послал длинную автоматную очередь прямо в сердце нависающей серой туши. Монстр даже не шелохнулся, а его ответный удар был, как всегда, убийственно точен. В пупырчатую шероховатость камня, из-за которой еще долю секунды назад высовывалась Сашкина голова, ударил огненный шар, и брызги расплавленного ограждения разлетелись в стороны. Меняя позицию, Сашка метался по колоннаде от арки к арке. Залпы из гранатомета: в глаз, с лоб, в пах, еще и еще раз... Безобразная рогатая голова с горящими огненными глазами мерно поворачивается вместе с вырастающим из клокочущей лавы мешкообразным туловищем, и очередной огненный болид несется в сторону беспомощного человечка, распластавшегося за парапетом. Расстреляв весь боекомплект, Сашка попытался достать чудовище бензопилой и сквозь заливающую монитор кровавую муть успел увидеть как грубые черты монстра трансформируются в плавные линии Светкиного лица. 

     - Скотина, ну, сколько же можно! Даже здесь от тебя нет спасения! Я не люблю тебя! Не люблю!! Не люблю!!!

     Клавиатура на выкатной полке с грохотом исчезла в недрах компьютерного стола. Монитор мигнул, но не погас, а вместо "выполнившей недопустимую операцию" игрушки, почему-то начал загружаться браузер. Сашка тупо тыкал в возникающие на экране баннеры, а в голове звенела, то поднимаясь до фальцета, то теряясь в басах, единственная фраза: "Эти экзамены отнимают так много времени... знаешь, нам лучше не встречаться... пока... а там видно будет...". 

     Мучавший последние несколько дней вопрос: "Почему!?" исчез, растворился в мерцании безысходности, убийственно вежливой надежде, в которую никто не верит. Обида, боль, стремление отомстить, доказать что не лох, которого можно легко переводить в запасной состав и обратно, даже желание, такое нестерпимое в эти ночные часы - все исчезло. Все растворилось в зациклившейся, вибрирующей фраз, заполнившей собой весь мир и не оставившей место даже усталости. 

     Сайт satana.narod.ru был также безлик, как сотни ему подобных, сляпанных наспех поклонниками фэнтези по типовым шаблонам. Между горгулий, гарпий, химер и прочей нечисти на грязно-коричневом фоне испещренном красно-бурыми пентаграммами лепился корявый едва различимый текст.  Все это убожество, очевидно, должно было изображать древний манускрипт, но в итоге вызывало лишь раздражение и боль в глазах.

     Даже не пытаясь вникнуть в смысл Сашка скользил взглядом вдоль стилизованных под готику буквиц.

     "... зарегистрировавшись на нашем сайте, вы получаете возможность присоединиться к сообществу, обладающему неограниченными возможностями..."

     "... Это не пирамида и не сетевой маркетинг. Ваше место в иерархии зависит только от Вас. Действует накопительная система скидок..."

     "Для регистрации необходимо заполнить форму приведенную ниже..."

     "... только до 25 июня всем подключившимся по тарифным планам Супервайзер, Тьютор и Хедлайнер бонус вечной молодости - бесплатно!"

     "... для подтверждения регистрации на нашем сайте в течение двух недель Вам необходимо принести "кровавую жертву".

     Далее следовал длинный список, начинавшийся с "медленного отрывания ног божьей коровке" и заканчивавшийся чем-то вроде "умерщвления родителей посредством втирания в копчик шерсти мантикоры".

     В заляпанном кровавыми потеками окошке Сашка ввел три шестерки. Было лень придумывать что-либо оригинальное, но ник, на удивление, оказался свободен, и он ткнул кнопку "ПОДПИСАТЬСЯ".

     Приторно сладкой волной распустившихся роз накатила усталость. В засыпающем мозгу мелькнула мысль: "Что за дурацкая регистрации? Ни пароля, ни электронной почты..."

     

     ***

     

     Проверив очередную скобу на прочность, Сашка пристегнул к ней карабин и обернулся. Щербатая стена из красного кирпича перестала заслонять мир, и ему открылся спящий город. Почти с высоты птичьего полета. Не полночный, переливающийся россыпью освещенных окон, истекающий автомобильно-рекламным разноцветьем, а именно спящий: иногда вздрагивающим пучком фар случайного автомобиля, проштопанный строчками фонарей, но все равно спящий, растворяющийся окраинами в чернильной статике вечности.  Казалось, даже реклама потускнела, а светофоры выцвели до бледно желтого цвета. Половина четвертого. Час Быка. Время таксистов и самоубийц. 

     Больше всего Сашка боялся сорваться, не успев подняться на достаточно большую высоту. То есть остаться калекой со сломанным позвоночником, у которого даже возможности свести счеты с жизнью сильно ограничены.

     Передохнув, Сашка полез дальше. Удивленный взгляд юной дебилки переместился куда-то влево, завис на уровне уха и продолжил мерное движение вверх...

     

     ***

     

     Позапрошлым летом, собравшись в гости к однокласснику, Сашка решил сократить путь, пройдя через запасные пути железнодорожного депо. Ныряя под товарные вагоны, он, вдруг, услышал тоненький голос: "Дядя, дядя, дай пососу". Девочка лет десяти со слипшимися неопределенного цвета волосами, в драном платьице просительно протянула к нему руки. Широко распахнутые бессмысленные глаза и приоткрытый рот от которого по подбородку пролегли грязные дорожки стекающей слюны не оставляли сомнений в уровне ее интеллекта.

     Сашка замер, как загипнотизированный. В голове, все смешалось: дебилка протягивающая руки, забытая регистрация на сайте с паршивым дизайном, дурацкие требования по принесению жертвы, Светкино раздраженное лицо, монстр их компьютерной игры, обещание мирового господства, сумма, оставшаяся в кошельке, Светкино запрокинутое лицо, дебилка протягивающая руки... 

     - Вот она  идеальная жертва! Её никто и никогда не будет искать. Вот оно идеальное место! Никого нет, и, почти любая, смерть сойдет за несчастный случай.

     Не встречая сопротивления, девушка ловко расстегнула ширинку и ее влажные губы охватили головку обвисшего члена. 

     - Для нее быстрая смерть - лучший выход! Всем будет только лучше. Всему этому дерьмовому миру, в котором дети так профессионально умеют делать миньет.

      Миллиарды, триллионы за и против, обрывки образов и воспоминаний, фразы из книг и сцены из телепередач, осознаваемые и совершенно бессмысленные проносились в его голове захватив все ресурсы, не оставив для тела ни одного импульса. Сашка замер не в состоянии пошевелиться.

     Сладко защемило в паху. Пароксизм страсти, выбрасывающий из тела несколько миллилитров прозрачной жидкости, привел в действие застывшую картинку. Сашка, размахнувшись, со всей силы опустил сжатую в руке бутылку пива на затылок девушки. Кость глухо чавкнула. Дебилка подняла на юношу удивленный взгляд и медленно осела на гравий насыпи.  Сашка опрометью бросился прочь. 

     Потом, забившись в кусты на берегу протекающей рядом речушки, он в сотый раз лихорадочно осматривал одежду и бутылку, которую никак не мог выпустить из сведенных судорогой пальцев. Он пытался убедить себя, что девушка осталась жива, бесконечно повторяя фразу из какого-то фильма: "Убить человека достаточно трудно, особенно, если это делает не профессионал и в спешке".

     Через три дня он выиграл в лотерею не большую, но весьма ощутимую для него сумму. Через неделю Светка предложила возобновить отношения, а через три появился взгляд. Взгляд умирающей дебилки. Спокойный, бессмысленный, чуть удивленный. Он не преследовал Сашку, как это обычно показывают в фильмах ужасов: не будил его среди ночи и не появлялся в дверных проемах. Он просто был. Слегка отрешенный, с чернотой зрачков, почти поглотившей радужку. Иногда Сашка видел его перед собой, но обычно где-то слева и сзади. Не внушающий ни страха, ни беспокойства, но существующий. Всегда.

     Прошло почти два года. 

     Жизнь шла своим чередом, но то, ради чего раньше нужно было приложить массу усилий, теперь случалось как бы само собой. Выпускные экзамены, конкурс при поступлении в институт, престижная работа по специальности уже на первом курсе - все это происходило неестественно легко, как на глянцевой фотографии, где улицы знакомого города выглядят чистыми и блестящими.

     Взгляд не доставлял особых хлопот, но постепенно, Сашка понял, что, выражаясь языком милицейского протокола, это - "ранение не совместимое с жизнью". Видимо, что-то похожее ощущала Фрида, которой постоянно подкладывали платок убитого ей ребенка. Душевные муки Булгаков придумал, конечно же, для пущей образности - человек не может страдать вечно и ежеминутно. Но и жить с этим не возможно. 

     Так Сашка оказался на трубе местной ТЭЦ, гордо возносящей над городом свой краснокирпичный фаллос.

     

     ***

     

     Сашка никогда не боялся высоты, но ему, всю жизнь прожившему на равнине были не понятны восторги парашютистов и альпинистов, готовых ради краткого мига красивой панорамы идти на лишения и риск. Вот и сейчас, забравшись на самый верх, он деловито осмотрел окрестности, еще раз проверил нет ли в направлении прыжка крючьев или сеток способных замедлить падение, и оттолкнулся изо всех сил. Его закрутило. Чтобы хоть как-то остановить тошнотворное мелькание земли и неба (точнее пятен фонарей и звезд) он широко раскинул руки, но было уже поздно.

     Бетонная крыша какого-то подсобного помещений прогнулась от чудовищного удара, образуя своеобразное подобие чаши, в центре которой, лежал голый человек, перепачканный смесью запекшейся крои и керамзита. 

     Сашка не решался пошевелиться. Его глаза лихорадочно метались по находящимся в поле зрения предметам, но по мере того, как до него доходил смысл произошедшего, гримаса удивления сменялась судорогой ужаса. 

     Естественно, бонус вечной молодости предусматривает бессмертие. 

     Порванная обломками костей одежда превратилась в лохмотья. Спрыгнув на землю, Сашка нашел брошенную кем-то спецовку и, подумав, что его могут застать на охраняемой территории голого и грязного быстро оделся. Стало страшно. А потом смешно. 

     Придя домой и, относительно, успокоившись. Во всяком случае, до степени позволяющей попадать дрожащими пальцами по нужным клавишам. Сашка полез в интернет. Сайта satana.narod.ru не существовало. В поисковике еще весели ссылки, но все они были мертвые. 

     Пытаясь выяснить куда делся сайт, Сашка прошелся по форумам сатанистов и был неприятно поражен количеством людей, разыскивающих, вдруг, ставшие недоступными аналогичные сайты: velzevul.com, ad.uk, sacred.ru и даже preispodny.gov. Некоторые адепты писали, что пытались выполнять рекомендованные обряды, однако не получили желаемого эффекта, и теперь хотят: не то получить более точные инструкции, не то высказать свое недовольство людям, разместившим недостоверную информацию. Большинство интересовалось только фактом исчезновения сайта. Действительно, редкий человек решится выставить себя идиотом, который ради денег и власти, зажигал в церкви свечки с обратной стороны, ел кладбищенскую землю или перемазанный менструальной кровью своей подружки несколько часов мерз на крыше хрущевки. Над теми же, кто, надеясь на сочувствие и сетевую анонимность, рассказал свою историю, промолчавшие вдоволь поиздевались в коментах. Особенно досталось влюбленной дурехе, которая, что бы вернуть предмет своей страсти, пыталась накануне Пасхи в голом виде 666 раз обежать вокруг церкви. В результате вместо вожделенного мойщика автомобилей она получила тумаки от верующих и внушительный штраф за хулиганство. 

     Про кровавые жертвы и их последствия не было ни слова. Тем не менее, ощущение того, что скоро будет найдено что-то важное, становилось все сильнее. 

     Сашка сам не заметил как оказался в каком-то чате. 

     Посетительница Kali сразу пригласила его в приват.

     - Кто ты?

     - Тот, чье имя ты ищешь в сети :)

     - Но у тебя женский ник!

     - Разве это имеет значение? Ты пришел сюда трахаться или узнать правду?

     - Какую правду?

     - О себе... обо мне... обо всем этом мире...

     - А ты ее, типа, знаешь :D

     - КОНЕЧНО! У тебя еще дрожь в руках не прошла после прыжка, а пора бы успокоиться и послушать.

     - КТО ТЫ???!!!

     - ОН - тот которому ты теперь поклоняешься, тот кому ты ПРИНАДЛЕЖИШЬ! :Р

     - Так не бывает! Все это сказки!

     - И то, что можно прыгать с крыш без вреда для здоровья - тоже сказки? ;)

     - Я не верю, что ты хромоногий мужик с козлиными копытами, скрывающийся за женским ником.

     - В этом ты, конечно, прав :)

     - ТАК КТО ЖЕ ТЫ!!!???

     -  Явление природы. Просто явление природы. А сера, рога и копыта - это все пустая человеческая фантазия.

     - Но если есть Дьявол, то должен быть и Бог...

     - А он и есть. Сидит себе на облаке и периодически долбит молниями по моей грешной башке :)

     - МНЕ НЕ ДО ШУТОК!

     - Извини. Он тоже явление природы. Как дождь, снег, ветер.

     - Человек не может принадлежать явлению природы.

     - Принадлежать - это не совсем правильное слово. Понимаешь, мир - это вроде как атом, а электроны в нем - люди. Все толкутся по своим орбитам, обыденность, серость - ничего не происходит. И, вдруг, потрясение - любовь, измена, смерть близкого (что именно не суть важно) - главное - эмоций, энергии - через край. Вот тут-то разница между людьми и проявляется. Один прощает, отдает и уходит к центру, к свету, а другой тянет к себе, раскуручивается и уходит во тьму. 

     - А что это за энергия?

     - Да уж не та, от которой лампочки загораются :) Энергия  - это образ, как человек - электрон.

     - Значит те, кто ближе к Дьяволу - сильнее? У них же энергии больше.

     - Нет, это ерунда. Способности, которые люди называют паранормальными, например, чтение мыслей, предсказание будущего и т.д. проявляются симметрично. Что крутой  черт, что сильный ангел  - возможности натворить дел в человеческом мире у них примерно одинаковые. Правило квантования помнишь?

     - Это про то, что электрон может переходить с уровня на уровень, а зависнуть между ними - никогда? 

     - Ага, но перейти на уровень ближе к Богу гораздо сложнее. Не знаю почему, однако, происходит это очень редко. Статистика, понимаешь-ли :)

     - Значит все люди делятся...

     - Не делятся. Почти все люди - ни к добру, ни ко злу - болото, тупое безнадежное болото. Они, конечно, трепыхаются, одни кошек живьем обдирают, другие иконы лобызают, но толку от всего этого примерно как электричества от беготни с магнитом вокруг железной трубы. 

     - А я, типа, избранный?

     - Типа, да ;)

     - Да ты меня на гордыню разводишь! 

     - Ни на что я тебя не развожу. Или ты, идиот, думаешь, что мы с Богом за твою душу боремся?

     - А чё, нет?

     - Боремся! Как солнце с дождем за огуречную грядку. Неужели не ясно, что снегу все равно сидишь ты в теплой комнате или замерзаешь в тайге?

     - А как же взгляд? Разве это не расплата за плохой поступок?

     - Похоже, голова у тебя все-таки пострадала. Нет Добра, нет Зла, нет Рая, нет Ада. Есть ЯВЛЕНИЯ ПРИРОДЫ! У тех, кто ушел в другую сторону - свои проблемы. Впрочем, по-моему, тебе объяснять бесполезно. 

     - И как давно явления природы научились посещать чаты?

     - ИДИОТ!!! Чат - это твоя культурная проекция, понятный  тебе способ контакта с самим собой. До чатов был  голос свыше или видения, теперь как вариант - передача по телевизору. 

     - Так это сон!?

     - Ширма реальности! Задолбал тупорылый! УШЛА.

     

     ***

     

     Мужчина лет 30-35 сел в кресле поудобней и снова чуть-чуть склонил голову к левому плечу. Необъяснимый рефлекс о котором уже столько лет безуспешно спорят специалисты всяческих наук. Рефлекс, по которому в любой толпе можно безошибочно узнать визионика - человека, проецирующего видиоинформацию на глазной нерв. Продвинутая комплектация за счет контакта с бОльшим количеством нейронов позволяла не только смотреть блокбастеры без старомодных очков, но и полноценно управлять мобильным ПК в виде небольшой коробочки на поясе. 

     Сашка просмотрел результаты торгов на основных биржах и отдал несколько распоряжений ботам верхнего уровня (люди на биржах уже давно не торговали, их заменили иерархически выстроенные программные комплексы). Отметив, что завтра у него открытие антипустынной дамбы на нижней Волге, Сашка попытался уснуть. 

     Впрочем, единственное, что соединяло карабкавшегося по кирпичной трубе парнишку и преуспевающего бизнесмена, был висящий где-то за спиной бессмысленный взгляд широко распахнутых глаз. Менялись имена, фамилии, страны. Где-то вдалеке умирали друзья и любимые. А человек, у которого более чем за 150 лет не появилось ни одного седого волоса или зубной пломбы, перетекая из одной социальной личины, в другую продолжал властвовать над своей финансовой империей. Любые Сашкины проекты, даже самые странные и  безнадежные всегда приносили солидную прибыль. Ему даже не требовалось сильно вникать в суть дела, иногда он создавал проблемы своим дилетантским вмешательством, но в итоге всегда был в плюсе.

     Неаккуратное движение бровей и Сашка попал в старую, заархивированную папку. Открылся файл, созданный в те времена, когда он по крупицам, в разных религиях и оккультных текстах искал информацию хоть как-то связанную с его опытом. "Все что мы делаем во имя божье или дьявольское мы делаем для себя, в этом наш грех, но и наше спасение...". Фраза из забытого файла вспыхнула на мгновение перед внутренним взором и погасла не вызвав воспоминаний. 

     Впрочем, Сашка давно уже забросил эзотерику. Он устал, очень устал. Столько лет он строил, продавал, делал открытия и все лишь с одной целью - вернуться в человеческое болото, избавиться от взгляда и умереть. Все его немыслимые деньги вкладывались в новые проекты и тратились в виде грантов, призванных увеличить совокупное человеческое счастье, иногда просто дарились. Сашка искренне верил, что так можно искупить свою вину. Несколько раз он даже стрелялся после особо фантастических раздач имущества, но всегда приходил в себя целым и невредимым, перепачканным содержимым сосудов и черепной коробки. Постепенно он смирился. Делать добрые дела стало для него естественным, как для желудка вырабатывать пищеварительные соки. 

     Но сейчас он устал. Фантастически устал.

     Вагон магнитной струнной дороги со скоростью в два раза превышающей скорость звука нес его над Западносибирской равниной по границе лиственных лесов и отступающей из-за глобального потепления тундры.

     Мерное покачивание навивало долгожданный сон... 

     На таких скоростях даже для него все происходит слишком быстро. 

     То, что произошла авария, Сашка понял, лишь, выбравшись из окна причудливо скрученного вагона, глубоко зарывшегося в серую лесную почву. Разлетаясь в стороны с оборвавшейся струны, вагоны экспресса пропахали в лесу широкие полосы. Обломанные и вывороченные деревья мешали идти, но Сашка добросовестно осмотрел все четыре просеки. Только трупы, точнее их фрагменты. Прекрасно понимая тщетность своих поисков, Сашка пошел осматривать обломки по второму разу, когда немного в стороне от глубокой борозды увидел девушку. Очень красивую девушку. В небесно голубом вечернем платье. Никаких внешних повреждений. Девушка судорожно дышала. Невредимое девичье тело среди искореженного метала и обрывков выпаханных корней выглядело чудом. 

     Сашка прикоснулся к неестественно вывернутой руке и увидел. Все сразу. Настоящее и будущее. Её будущее. 

     Спасатели были рядом. Его обострившийся слух уже улавливал свист воздуха, рассекаемого винтами вертолетов. Девушка останется жива. Современная медицина способна и на большее. Но ее мозг. Большую его часть стальной болт превратил в кровавую кашу. Сашка не то чтобы увидел - он почувствовал: ее здоровое тело проживет еще 30 - 40 лет, 30 - 40 лет в дешевых клиниках, 30 - 40 лет кукла лишенная разума будет просыпаться в собственных нечистотах неспособная ни позвать на помощь, ни, даже, сообразить что с ней происходит.

     Сашка не понимал почему он это делает. Возможно потому, что девушка была до одури похожа на его первую внучку - смешливую смуглянку. Когда-то волшебное создание с таинственными зелеными глазами, меняющими оттенки в зависимости от освещения, а теперь дряхлая старуха, давно выжившая из ума и коротающая последние дни в доме престарелых, куда неизвестный меценат регулярно присылает приличные суммы.

     Секунда колебаний и Сашкины пальцы крепко сжали сонную артерию девушки. 

     

     ***

     

     Прибывшие несколько минут спустя спасатели озадаченно пожимали плечами. Почти невредимый труп девушки и рядом с ним скелет, кости которого при малейшем прикосновении рассыпались в прах. 

     Начал накрапывать дождик и две неестественно яркие радуги повисли над местом аварии. 

     Дебелый детина в форменной одежде аккуратно опустил мешок с человеческими останками, снял фуражку, отряхнул руки. Глядя на радуги, трижды истово перекрестился и на вопросительный взгляд напарника ответил: "Примета такая. Святой родился".

		
		
		



    


    










    



 
 Ваша оценка: 



    




    


    


    Связаться с программистом сайта.
    






    Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
    


О.Болдырева "Крадуш. Чужие души"
М.Николаев "Вторжение на Землю"


    Как попасть в этoт список
    


    

    

    
Кожевенное мастерство |
Сайт "Художники" |
Доска об'явлений "Книги"