Аннотация: Фентези. Толкиенизм. 18+ Неизвестная глава истории Средиземья, которую тщательно скрыли эльдар, эдайн, хазад и истари.
Много лет назад я общался с двумя приятными дамами, настолько упёртыми толкиенистками, что при них лучше было не упоминать ″Чёрную книгу Арды″ или Еськова, дабы собеседницы не впадали в бешенство. Одна из дам к тому же оказалась заядлой анимэшницей. Однажды, на вопрос, что ей преподнести на день рождения, она попросила рассказ, где были бы объединены толкиновские эльфы и анимэшные кошкодевочки. Взяла, так сказать, на слабо.
На первый взгляд, задача была невыполнима. Я несколько лет не знал, как к ней подступиться. Ко дню рождения, конечно, опоздал... Однако, спустя годы рассказ всё-таки сложился. Правда, получилась такая жесть, что вышеупомянутые дамы после прочтения оборвали со мной всякие контакты...
Dedicated to Annie Parulekar
and Amarinn Earwende. Thanx for all,
our relationship was always a pleasure.
Исторические анналы и священные писания нолдор и синдар, посвящённые начальным дням Арды, Перворожденным и Пришедшим Следом, повествуют о том, как Единый Эру Илуватар сотворил Айнур, ″Священных″, зажёг в бесконечной пустоте Неугасимое Пламя и создал из него конечный Эа - Мир, Который Есть. Сам Эру остался за пределами Эа, не пожелал пребывать в нём и становиться его частью. Одни Айнур остались в бесконечности с Илуватаром, другие пожелали сойти в Эа. Там они воплотились в Валар, Сил Мира.
Из эрмы, неопределённой первоматерии, Валар общими усилиями сотворили твердь в центре Мира - Арду. Вала Мелькор сразу же возжелал её и объявил своею, тогда верховный Вала Манвэ Сулимо, Владыка Дыхания Арды, призвал к себе из бесконечности множество духов. Одни духи были более могущественны, другие менее. Их было много, точное число знает, разве что, Эру; они слетелись на помощь Манвэ, чтобы помешать Мелькору исказить творение Валар.
Древние писания свидетельствуют: ″Вместе с Валар пришли [на Арду] и другие духи, чьё бытие берёт начало задолго до сотворения Мира. Существа того же типа, что и Валар, но уступавшие им в могуществе. Их именовали Майяр, число коих было никому не ведомо и мало кто знал их имена. В Средиземье редко принимали они облик, видимый эльфам и людям.″ Таким образом на юной Арде встречались сущности, о которых не ведали даже Валар.
Самые мудрые, благородные и могущественные Майар стали помощниками и союзниками Валар. Остальные отдалились и в грядущих битвах не вставали ни на чью сторону, демонстрируя независимость и не рискуя собственной целостностью из-за вражды верховных демиургов.
Дабы было сподручнее жить и трудиться на Арде, Валар облеклись в фанар, материальные телесные оболочки, избранные Илуватаром для своих детей. Помощники-Майар последовали их примеру и также самовоплотились телесно. И лишь те, кто блуждал сам по себе, не имели никакой фаны, кружа над землёю бесплотными тенями. В их числе был и тот дух, о котором мы поведём речь. Его сущность однозначно даёт повод приобщить его к числу Майар, пускай и не самых могущественных. Он не стремился кому-то служить, предпочитая жить самостоятельно и не встречаться ни со светлыми владыками, ни с тёмным властелином.
Валар и их добровольные помощники трудились сообща, придавая Арде удобоваримый вид и готовя её к приходу мирроанви, воплощённых эрухини, детей Эру - эльфов и людей. Но сперва Вала Аулэ сотворил наугримов и едва не нарушил замысел Эру. Из-за этого квенди и атани недолюбливали племя хазад и не доверяли ему, считая гномов ниже себя не только по росту, но и по положению, ибо рождены те были не Единым, а всего лишь каким-то Валой. Наугримы отвечали эльфам и людям такой же неприязнью. Особенно они не любили и презирали эльфов, ревниво полагая, будто те украли у них первородство. Ведь истинные Перворожденные - это всё-таки гномы. Чтобы какой-то эльф стал другом гномов, должно было произойти нечто исключительное. Для Келебримбора таким исключительным обстоятельством стала страсть к кузнечному искусству, для Леголаса - участие в Братстве Кольца, для Эола - изобретение сверхпрочного металла галворна... А кого ещё можно вспомнить навскидку? Больше никого.
В изначальные дни вся Арда была погружена во тьму. Любой невоплотившийся Майя мог свободно витать над её твердью, избегая ненужных и опасных встреч с охотником Оромэ. Но затем искусный Аулэ изготовил два светоча: Иллуин и Ормал. Первый он разместил на севере Средиземья, второй на юге. Одинокому духу, о котором мы ведём речь, стало сложнее скрываться, и он переселился на самый край Арды, где берега суши омывало внешнее море Эккайя. Дух носился над прибрежными водами, заворожённый несмолкаемым шёпотом прибоя. Бескрайний глубокий океан казался ему могучим, зловещим и опасным. Такое количество воды пугало и обескураживало. Одинокий Майя обнаружил у себя водобоязнь и это стало для него неприятным сюрпризом.
Другой причиной, по которой дух не устремлялся в морские дали, был Владыка Вод Улмо, неожиданно всплывавший на поверхность, чтобы протрубить в свой рог Улумури. Оглушительный рёв этого рога распугивал всю береговую живность, и та со всех ног улепётывала в поисках укрытия. Одинокий дух улепётывал вместе со всеми. Случайная встреча с кем-то из Валар или Майяр могла закончиться плачевно, если бы его приняли за злодейского приспешника Мелькора и натравили на него Асталдо Тулкаса, большого любителя подраться. Тулкас его, конечно, не убил бы, но мог бы запросто изгнать за пределы Эа, а духу совсем не хотелось обратно в бесконечную пустоту. Он был благодарен Эру за создание Мира, в котором жил с превеликим удовольствием и собирался жить дальше, но по-своему, не примыкая ни к одной из сил.
Его опасения не были беспочвенны. Противоборство Мелькора и остальных разгорелось не на шутку. Кое-кто из Валар и Майяр всерьёз полагал: если ты не с ними, ты против них. Возможность какой-то независимой позиции даже не рассматривалась. Не тогда, когда решаются судьбы Мира...
Впрочем, не только ослепительное сияние светочей заставляло духа искать убежища далеко на востоке. В срединных областях тогдашней Арды, где сливался свет Иллуина и Ормала, простиралось Великое Озеро. На ровной глади его вод торчал единственный островок, Алмарен, где Валар основали свою первую обитель. А на севере Арды, в подземных глубинах, в тёмных недрах гор, Мелькор основал крепость Утумно. Он во всём завидовал Валар и первым делом замышлял уничтожить светочи, потому что те помогали Оромэ охотиться на его чудовищ.
Вскоре тёмный Вала преуспел в своём замысле. Всепожирающее пламя выплеснулось из разрушенных светочей на землю и раскололась земная твердь, моря вышли из берегов, Мир содрогнулся, очертания Арды нарушились, как и симметрия воды и суши. Альмарен и обитель Валар были уничтожены.
Этот же катаклизм поднял из глубины восточных вод скалистый остров, куда приноровились слетаться на гнездовья птицы и где развелось множество грызунов и кошек - случайных порождений кого-то из Валар, вскоре про них забывшего. Грызуны питались птичьими яйцами, насекомыми и моллюсками, кошки охотились на грызунов и на птиц. Так постепенно на острове сформировалась устойчивая экосистема. Про себя дух назвал этот клочок суши Кошачьим островом, и приноровился частенько там бывать. Уж очень ему понравились пушистые зверьки с милыми мордочками, лапками, ушками, хвостиком и всем остальным. Одинокий независимый Майя привязался к кошкам, потому что разглядел в них похожий нрав - те тоже жили сами по себе. Он решил стать их духом-покровителем, для чего нарёк себя Неко и сделал так, чтобы кошки могли его видеть и не бояться.
Кошки и Неко прекрасно подходили друг другу и хорошо ладили. Все кошки гордятся самостоятельностью, дарят ласку и внимание лишь тем, кому хотят. Они презирают домашних животных и особенно собак, за их раболепие. Со временем Неко и сам стал выглядеть как кошка, только был при этом крупнее и сильнее всех прочих котов. Ну, а что? Многим Майяр нравились животные. Истари Радагасту, например. А ещё были Майяр, воплотившиеся в могучих говорящих орлов... Так почему бы Неко не воплотиться в кошку?
Неко обосновался на острове, помогал своим любимцам, заботился о них, старался, чтобы все были здоровы, довольны и счастливы, ни в чём не знали нужды. От этого и возникла поговорка, будто у кошки девять жизней. Уж слишком очевидно несчастья и беды обходили пушистиков стороной. Увы, духи-покровители встречаются не у всех существ. И не все покровители могущественны. Известно же, что есть существа, которых легко истребить поголовно, а есть такие, кого не изведёшь, как ни старайся. Это значит, что у вторых покровитель надёжнее и сильнее, чем у первых...
Увлекшись своими любимцами, Неко перестал интересоваться делами на материке, а между тем, там разворачивались поистине грандиозные события. Валар и Майяр переселились в Аман, на крайний запад, к самым границам Мира, то есть в место, диаметрально противоположное Кошачьему острову. В Амане Валар основали королевство Валинор, а Мелькор, прозванный за все злодеяния Морготом, возвёл на севере ещё одну крепость, Ангбанд.
Валиэ Йаванна вырастила в Валиноре два гигантских сияющих древа - Тельперион и Лаурелин. Валиэ Элентари зажгла на небе звёзды и в тот же миг, как гласит ″Куивиэньярта″, на берегах озера Куивиэнен, в самом сердце Средиземья, из слоя мягкого мшистого дёрна появилось 72 пары эльфов, мужчин и женщин. Случилось это в 1050 году по валианскому летоисчислению. Сами себя эльфы называли ″квенди″, что означало Наделённые Даром Речи, однако, Оромэ, впервые встретив их на берегу озера, нарёк их ″эльдар″, что значило Народ Звёзд.
Чтобы эрухини не страдали во тьме от набегов чудовищ Моргота, Валар предложили им переселиться в Аман. Массовая эльфийская миграция завершилась в 1133 валианском году. Она продолжалась 11952 человеческих года и осуществлялась в три потока. Первую волну возглавил Ингвэ; его эльфов прозвали ″ваньяр″, Дивные эльфы. Вторую волну возглавил Финвэ; его эльфов прозвали ″нолдор″, Глубокомудрые эльфы. Во главе третьей волны встали братья Олвэ и Эльвэ. Их народ впоследствии полюбил море и стал называться ″фалмари″, Морские эльфы, но ваньяр и нолдор звали их ″телери″, отставшими. По пути часть телери расхотела идти в Аман, восхитившись красотами Средиземья; их назвали ″авари″, Несогласные. Ленвэ увёл часть авари к югу вдоль реки, которую впоследствии назвали Андуин. Они со временем превратились в обособленное племя - нандор, заселив долину Андуина. К этому времени в Средиземье уже появились орки. Жить в долине Андуина стало небезопасно. К 1350 году Первой эпохи нандор откочевали вглубь гигантского лесного массива, пронизанного семью бурными реками, и превратились в лайквенди, Зелёных (или Лесных) эльфов Оссирианда.
Эльвэ, один из вождей телери, тоже не добрался до Валинора. По пути он встретил Майю Мелиан, женился на ней и остался жить в лесу Нан Эльмот, а затем переехал в Дориат. На синдарине его стали величать Элу Тингол. Тех же телери, кто остался с ним, назвали ″синдар″, Серые эльфы.
Ваньяр, нолдор и телери, обосновавшись в Валиноре, стали калаквенди, Эльфами Света. Синдар, нандор и авари не имели удовольствия жить в неземном сиянии светящихся дерев, поэтому стали мориквенди, Тёмными эльфами.
Все эти события развивались вдали от Кошачьего острова, потому и не беспокоили Неко. Эльфы шли на крайний запад, а не на крайний восток. Валар обустраивали Аман и не интересовались другими регионами. Моргот не мог внезапно обрушиться на Кошачий остров, для этого ему потребовалось бы пересечь широкий морской пролив, чего он сделать не мог, потому что боялся и ненавидел море, ибо не мог его себе подчинить - оно слушалось лишь Владыку Вод Улмо. На Кошачьем острове царили спокойствие и благодать. То были воистину райские деньки. Кошки хорошо видели в темноте и в принципе не нуждались в освещении. Света звёзд им было достаточно.
Коли Перворожденные уже пришли в Мир, Аулэ мог больше не скрывать гномов. Он выпустил наугримов в Средиземье и позволил им жить и плодиться. Первоначально хазад поселились за Синими горами, впоследствии перешли их и ступили в Белерианд. Далеко в его леса и равнины они углубляться не стали, а там же, в Синих горах, основали два крупнейших города - Гибилгатол и Тумунзахар. Первое название означает ″Великая Крепость″ (эльфы зовут его Белегост), второе - ″Полое Обиталище″ (по-эльфийски Ногрод). Помимо этих городов у гномов появился Хазад-дум, Гномьи копи в Туманных Горах, знаменитая Мория...
Моргот тоже не сидел сложа руки. Он замыслил очередное зло, ради которого заручился поддержкой чудовищной Унголиант. В 1495 году они вдвоём погубили чудесные деревья-светочи и погрузили Валинор во тьму. Тогда Варда Эльберет сотворила из остатков древесного света и поместила в небесные пределы Ильмена два новых светила: дневное - Анар (Солнце) и ночное - Исиль (Луну). Там Морготу до них уже было не добраться.
С первыми лучами солнца, ровно через сто валианских лет после эльфов, в далёком Хилдориэне появились люди, ещё одни эрухини, Пришедшие Следом (за эльфами).
И грянула битва Дагор Аглареб, Славная Битва...
То, о чём мы хотим поведать, случилось либо после неё, либо после четвёртой великой битвы - Дагор Браголлах, Битвы Внезапного Пламени. Точная датировка тех события, увы, невозможна, особенно касательно Лесных эльфов, не имевших письменности и не оставивших никаких анналов. После каждого из великих сражений в Белерианде надолго воцарялись мир и спокойствие, позволяя эльфам, людям и гномам жить нормальной жизнью. Люди постепенно расселились по владениям эльфийских владык, а этих владык было немало. Погрузив Валинор во тьму, Моргот сбежал не с пустыми руками, он украл феаноровы сильмариллы и убил нолдорского вождя Финвэ. Такого нолдор не могли ему простить. Проклятие Валар обрушилось на их головы - они вернулись в Средиземье, где погрязли в войнах и междоусобицах, при этом так и не вернув себе сильмариллы.
Не только люди кочевали по Белерианду, многие серые эльфы тоже предпочитали странствовать, держась лесов и берегов рек и нигде не задерживаясь на одном месте. Эльфы исковеркали самоназвание людей - ″атани″ - и стали звать их ″эдайн″.
Ещё долго после каждой великой битвы ни один прислужник Моргота не высовывал носа за ворота Ангбанда. Вот только отголоски этих битв в других частях Средиземья подчас приводили к катастрофическим последствиям. Битвы гремели в Белерианде, но от них сотрясалась и дрожала вся Арда. Тектонические волны прокатывались сквозь земную твердь, порождая гигантские цунами на крайнем востоке. Волны высотой с гору одна за другой обрушивались на Кошачий остров, смывая с него всю живность и топя в пучине. Стихия превратила некогда оживлённый клочок суши в голую скалу. Напрасно пушистики взывали к духу-покровителю, захлёбываясь в воде и погибая самой ужасной смертью, какую только можно представить - всем же известно, как кошки боятся воды.
Сам Неко, отринув фану, не пострадал при катаклизме, но это не значит, что он не пострадал вообще. Как дух-покровитель он бессильно наблюдал за гибелью своих питомцев и ничего не мог с этим поделать. Сам не свой, он какое-то время кружил над водами в надежде, что кто-то выжил и вскоре всплывёт. Вот только не выжил никто. Все кошки до единой утонули.
Кошачий остров был единственной сушей на крайнем востоке. Над ним в первую очередь всходило солнце. Неко ничего больше здесь не удерживало, и он отправился к материку, искать себе новое пристанище - вслед за небесным светилом. На душе у него было тяжело, он ненавидел и проклинал те силы, которые вместе с Кошачьим островом разрушили и его жизнь.
Неко мчался по воздуху, под ним проносились реки, леса и равнины, горы и пустыни. Необъятные просторы выглядели дикими, малопривлекательными и совершенно необжитыми. Не задерживаясь, кошачий дух летел дальше. Центральную, засушливую часть материка занимала пустыня Рун. Там оказалось слишком жарко, душно и неуютно, так что Неко последовал дальше. Эриадор Первой эпохи был самой настоящей глухоманью, через которую лишь гномы водили свои караваны к Мглистым горам. Даже драконы Моргота брезговали испражняться в Эриадоре, предпочитая Анфауглит или Лотланн. Вся культурная жизнь и все самые интересные события в те далёкие века кипели в Белерианде. Самые знаменитые люди, эльфы, гномы и даже кое-кто из Майар жили в Белерианде. Сама история Средиземья творилась в Белерианде. Не удивительно поэтому, что и Неко в конце концов очутился там.
Будучи высшим духом, он сразу почувствовал магические эманации, исходящие от эльфийских владений: Хитлума и Митрима - владений Финголфина, Дор-Ломина - владения Фингона, Невраста и Гондолина - владений Тургона, Дортониона - владения Ангрода и Аэгнора, Нарготронда и долины Сириона - владений Финрода и Ородрета, Фаласа - владения Кирдана Корабела... Восточнее Дортониона простирались владения Маэдроса и Маглора, в Химладе - владения Келегорма и Куруфина, близ озера Хелеворн в Таргелионе - владения Карантира, между Химладом и Оссириандом - владения Амрода и Амраса. Но все эти эманации были ничто в сравнении с завесой Мелиан над Дориатом.
Относительно свободной оставалась равнина Ард-Гален, однако, на взгляд Неко, там было слишком холодно и мрачно. А ещё за равниной пристально следили дозоры Фингона, потому что сразу за ней располагался Ангбанд. Также отсюда было рукой подать до Нан Дунгортеб, Долины Страшной Смерти, где у подножия Эред Горгорот то ли ещё пряталась, то ли уже нет вечно голодная Унголиант... Лишь очень глупый дух рискнул бы поселиться в таком месте, а Неко отнюдь не был глупцом.
Пока бывший дух-покровитель путешествовал с Кошачьего острова в Белерианд, печаль и боль утраты потихоньку источали его феа - духовную сущность. Пустота внутри была не просто метафорой. Сопротивление ужасному катаклизму, пережитое горе, потеря любимых питомцев и долгое странствие отняли у Неко почти все силы. На острове он черпал жизненную энергию в любви и поклонении пушистиков, как обычно поступают все духи-покровители. Теперь же восполнить силы было негде. Ещё и по этой причине духу требовалось избегать мест с сильными магическими эманациями - те попросту убили бы его. Требовалось найти тихое и спокойное место для дальнейшего существования. Неко, хоть и был опечален, тем не менее прекрасно понимал, что жизнь продолжается, Мир прекрасен, огромен и многообразен. Пережитую потерю следовало поскорее забыть, оставить в прошлом. А ещё лучше -возместить чем-то новым, что подарит не менее приятные, интересные и насыщенные ощущения. Только действовать надо осторожно и быстро, пока феа не потеряла окончательно целостность и не растворилась в пространстве.
Подходящее местечко в Белерианде вскоре отыскалось - дикие и непролазные дебри Таур-им-Дуинат, леса Междуречья. Совершенно безлюдная глушь, куда никто, кроме Лесных эльфов не рисковал забредать. Там ослабевшему духу можно было обосноваться, не страшась ни орков, ни урулоки, ни других (возможно, враждебных) духов. Никакой особо опасной магии в Таур-им-Дуинате не ощущалось. Хоть рядом и простирался Оссирианд, Земля Семи Рек, зелёные эльфы совсем никак не эманировали.
Кошачьему духу срочно требовался носитель из плоти, чтобы слить с ним свою феа и в дальнейшем восполнять силы за счёт его жизненной энергии. Келвар, животные, для этого не подходили. Нужен был кто-то с разумом и волей. Чужой организм, хроа, позволил бы духу вести самостоятельную жизнь и более не зависеть от энергии тысяч питомцев. Встреть Неко кошку, он бы не удержалася и слил свою феа с ней. Но тут было несколько нюансов. Во-первых, кошки жили недолго. Умрёт одна и бессмертному духу придётся искать другую, потом ещё и так до скончания времён, что не совсем удобно. А во-вторых, хорошенько рассмотрев Белерианд, Неко с неудовольствием обнаружил, что там совершенно не водились кошки! Ни в городах, ни в деревнях, ни в дикой природе - кошек не видели нигде и даже не знали, что это такое. Поэтому для целей Неко лучше всего подошёл бы какой-нибудь эрухини, желательно бессмертный эльф, вот только где было найти такого в дремучем лесу?
Укрывшись в Таур-им-Дуинате, кошачий дух не отчаивался и не терял надежды, хоть и пребывал в неопределённом состоянии, когда каждый миг промедления грозил ему печальными последствиями...
* * *
Широкий, полноводный Гелион брал начало в истоке вблизи Предела Маэдроса. Низовья одной из главных рек Белерианда отделяли Таур-им-Дуинат от Оссирианда. Крупные левобережные притоки катили бурные воды с Синих гор, Эред Луин, названных так потому что льды и снега на их остроконечных вершинах отливали синевой. Каждую весну высокогорья таяли, вода прибывала, поднималась, и весь Гелион разливался вширь, затапливая пологие берега и превращая их в заболоченную низменность.
Во время одного из таких разливов, когда лесные эльфы только-только обживали Оссирианд, вниз по течению Гелиона скользил лёгкий челн, неся на борту три фигуры. Две расположились на носу, удобно устроившись на дорожных мешках и пожитках, третья гребла изящным эльфийским веслом. Это было семейство лайквенди, мужчина, женщина и их дочь. С учётом того, что девушка выглядела на восемнадцать, она уже достигла онтавалиэ, возраста совершеннолетия, и уже прошла ритуал эссекильмэ, выбора личного имени. Возраст эльфов тогда исчислялся строго в валианских годах, каждый из которых равен ста сорока четырём человеческим. Так что восемнадцатилетней на вид деве стукнуло около двух с половиной тысяч человеческих лет.
Вот только имён этого семейства история не сохранила. Даже если бы лесные эльфы знали письменность, ничего бы не изменилось, ведь в анналах обычно увековечивают имена королей и героев, а до обычных труженников летописцам и дела нет. Описываемая семья лайквенди, увы, не приходилась роднёй Феанору или Хурину. Посему в официальной истории Средиземья для неё не нашлось места... Особенно в писаниях нолдор. Повидав Валинор, нолдор стали спесивы и тщеславны. Считали себя выше и благороднее прочих жителей Средиземья. Считали себя первыми и главными во всём. Только их деяния имели значение для потомков, а всякий там мориквендский сброд упоминания не заслуживал.
Когда молодые эльфы достигали оннариэ, поры детей, то начинали искать и выбирать себе пару. Расчёт строился не на йермэ, простом сексуальном влечении, а на мельмэ - любви, приязни, единомыслии. Родители восемнадцатилетней девы нашли свою мельмэ на почве целительства, собирания трав и изготовления лекарств. Для этого им требовалось уединение и как можно более густые дебри, поэтому они отделились от остальных лайквенди и прибыли в Таур-им-Дуинат, обосновавшись на правом берегу Гелиона, напротив впадения в него оссириандского притока Дуильвена.
В свои восемнадцать эльфийских лет дочь целителей была довольно мила. Не ослепительно прекрасна, как Тинувиэль, Эльвинг или Среброногая Идриль, просто мила, очаровательна, приятна, талантлива. (Кто-то наверняка обратит внимание на то, что в перечне ослепительных белериандских красавиц отсутствует знаменитая леди в сияющем венце, златовласая Галадриэль. Этому не стоит удивляться. Когда жили и здравствовали Мелиан, Лютиэн, Идриль, Аредэль и прочие, никому и в голову не приходило считать двухметровую воинственную ″мужикобабу″, ″Нэрвен″, красавицей. Если за Лютиэн бегали табуны поклонников, то Галадриэль тихонько выдали замуж за Келеборна, дальнего родича Элу Тингола, и постарались поскорее об этом забыть. Единственным, кому грозная и внушительная хозяйка Лориэна показалась ослепительной красавицей, был наугрим Гимли - представитель народа, чьи понятия о красоте весьма своеобразны и далеки от эстетических идеалов эрухини.)
Набираясь опыта у родителей, девица старательно осваивала целительство и животворную магию. Втроём эльфы обшаривали самые дремучие чащобы, собирали травы и минералы, делали лекарственные порошки, мази, снадобья, зелья и отвары едва ли не от всех известных недугов. Сперва сбывали их сородичам и странникам-синдар. Потом пришли люди и заселили Эстолад. Сами они магией практически не владели, ведь человеческие хроа и феа значительно слабее эльфийских. В целительстве люди тоже разбирались лишь в общих чертах, поэтому с удовольствием пользовались услугами мориквэнди, покупали у них лекарства, амулеты и обереги.
Изготовление одних препаратов требовало чистой родниковой воды, других - капель древесной росы, собранной в полнолуние, а иным была нужна талая вода с высокогорий. Вдвоём или втроём эльфы совершали дальние походы к Синим горам, поднимаясь против течения Дуильвена или соседнего Брильтора. У мориквэнди было хорошее ночное зрение - рудимент долгой жизни во тьме. Так что ни горные пещеры, ни мрачные ущелья, ни лесная темень их не пугала.
Из одного такого похода родители девушки не вернулись. В горах им повстречались горнодобытчики-гномы, проводившие геологоразведочные изыскания. Совсем молодой наугрим с коротенькой куцей бородкой, из тех, кто в силу возраста туго соображает, впервые увидел эльфов и от неожиданности позабыл, как себя ведут в горах. А в горах, где лежат мощные ледники и снега, в первую очередь, как известно, нельзя шуметь. Дурень-гном, наоборот, завопил во всё горло и вызвал лавину, которая погребла под собой и гномов, и эльфов.
Осиротевшая девушка осталась жить одна-одинёшенька. К этому времени она достигла возраста зрелости, квантолиэ, поэтому одинокая жизнь не пришлась ей в тягость. Наоборот, она продолжила дело своих родителей и, по мнению многих, преуспела в нём. Во всяком случае, родителей в искусстве изготовления лекарств она точно превзошла. Правда, из-за пережитого эльфийка начала испытывать к гномам особую неприязнь, а ещё на почве стресса у неё непроизвольно развилась боязнь любой стихии, сопровождаемой шумом. Самая обыкновенная гроза или ураган вызывали у девушки панический, парализующий ужас, когда она цепенела, не в состоянии шевельнуться, в некоем подобии каталептического транса. Даже регулярные разливы Гелиона, к которым лесные эльфы давно должны были привыкнуть, превращались для неё в настоящее испытание, от которого дева поспешно убегала и пряталась в непролазных чащобах. Топкой жиже, в которую превращались берега Гелиона, радовались только жабы, змеи, улитки и цапли.
Покинуть Таур-им-Дуинат и вернуться к соплеменникам, к примеру, чтобы подыскать себе жениха, девушка по-прежнему не помышляла. Несмотря на погожий возраст, ни о чём таком она даже не думала.
Как-то раз, во время очередного разлива Гелиона, молодая двухтысячвосьмисотлетняя эльфийка занималась привычными делами в лесу, охотилась, ставила силки. Вдруг обострённое чутьё предупредило её о близости какого-то духа, бестелесной сущности высшего порядка, не воспринимаемой ни зрением, ни слухом. Девушка почувствовала, что дух тоже её заметил и стремительно приближается.
Нельзя сказать, что дитя отшельников страдало социофобией и из-за этого избегало любого общества. Она изредка контактировала с людьми и эльфами, когда сбывала им лекарства. Однако здесь речь шла не о людях, а о высшем духе, причём духе неведомом. Интуиция подсказывала эльфийке, что такого духа лайквенди ещё не встречали. И не важно, что он не казался злым и опасным, всё равно разумнее было не рисковать. Гибель родителей преподала юной деве наглядный урок: даже тот, кто не имеет очевидного намерения тебя погубить, может это сделать по недомыслию.
Девушка бежала быстрее ветра, металась из стороны в сторону, петляла среди деревьев... Дух не отставал, подбирался всё ближе и ближе. Наконец, пересилив себя, эльфийка в отчаянии бросилась к реке. В сущности духа она ощутила стойкую неприязнь к воде и решила, что возле Гелиона окажется в безопасности.
Мокрая и несчастная, она брела по колено в топкой жиже. И словно бы этого было мало, её цапнула за лодыжку змея, притаившаяся в мутной воде.
Дева имела при себе все необходимые ингредиенты для приготовления противоядия; требовалось лишь развести огонь и подогреть воду. Пока она выбиралась из топи на сухую опушку, пока собирала хворост и бересту, пока чиркала огнивом... Торопливые движения разгоняли по телу отравленную кровь. Развести-то костёр она успела, а вот приготовить противоядие уже нет. Сначала у неё онемели руки, затем подкосились ноги, потемнело в глазах и зашумело в голове.
″Великий Эру! - подумала она. - Неужели это конец? Как же несправедлива судьба...″ Однако тот, к кому была обращена эта мысль, пребывал за пределами Эа и ничем не мог помочь.
Зато деву услышал дух Неко, которому пришлось пересилить себя, чтобы приблизиться к разлившейся воде. Он уже оценил эльфийку. Разумная Перворожденная была намного предпочтительнее кошки. Вдобавок бессмертная дева владела магией. Также дух оценил её грацию и прочие достоинства, включая отличное ночное зрение. В принципе, внешность была не важна, но раз потенциальный носитель ещё и привлекателен, это вдвойне приятно.
Эльфийка владела магией не на таком уровне, чтобы навредить Неко, а значит духу можно было не бояться за свою безопасность - иначе бедняжка не бегала бы от него по всему лесу. Лес огромен, а она живёт в нём совсем одна, значит осторожна, любит вольную и независимую жизнь вдали от эльфийских владык.
Сочетание требуемых признаков показалось Неко идеальным. Слияние с таким существом обещало сделать дальнейшую жизнь в Белерианде удобной и безопасной, позволило бы наилучшим образом приспособиться к здешней среде. Не зря же Эру изобрёл для своих детей именно такую форму! А еще эльфийка владела санвэ-латьей, прямой мыслепередачей, что значительно упрощало общение с ней, ибо высокого наречия Неко не знал.
Кошачий дух снизошёл к эльфийке и коснулся её феа своей. Никто другой не почувствовал бы этого прикосновения, но дева почувствовала.
- Кто ты? - испуганно прошептала она непослушными губами. - Что тебе от меня нужно?
Родившись бессмертной, она думала, что никогда не умрёт, однако, теперь умирала и от этого ей было очень-очень страшно. Высокомерные нолдор, вернувшиеся из Валинора, рассказывали про чертоги Мандоса. Будто бы туда есть доступ лишь у них и у ваньяр. А куда же в таком случае отправляются умершие лайквенди? Вдруг Вала Мандос не пускает их к себе из-за того, что они уманьяры, пренебрегшие Аманом? В какую непостижимую тьму отправится навеки блуждать и страдать её душа?
- Не бойся меня, юная дева, - мысленно ответил ей бесплотный призрак. - Я странствующий кошачий дух Неко, и я не причиню тебе вреда. Когда-то я был покровителем пушистого народца, а вот теперь я тоже одинок и тоже умираю. Для нас с тобою есть лишь один путь к спасению - прямо сейчас мы должны слить воедино наши феа, стать одним созданием в твоём хроа. Каким будет результат, я не знаю. Зато могу гарантировать, что в противном случае мы оба умрём. Ты даруешь мне надёжное материальное воплощение, а я тебе чудодейственую невосприимчивость к ядам и всякому оружию. Хроа есть у тебя, чудодейственная неуязвимость у меня, так давай выручим друг друга. Подумай и поспеши. Яд уже глубоко пропитал твоё хроа, сердце вот-вот перестанет биться.
Эльфийка в полной мере осознавала иронию судьбы. Целительница умирает от жалкого змеиного укуса! Более дурацкой и нелепой смерти трудно представить. Разве для этого Илуватар сотворил эрухини? Что за несправедливость!
″Я не хочу умирать! - мысленно воскликнула девушка, потому что язык уже онемел и не слушался её. - Совсем-совсем не хочу!″
Неко воспринял эти слова как согласие, после чего обе феа слились воедино. Раздельная история эльфийской девы и кошачьего духа на этом закончилась и началась история совершенно нового создания, кошкоэльфийки, воплотившей в себе признаки обеих предшествующих ипостасей.
Очнувшись, новое существо сразу же окунулось в гамму неведомых ощущений. Часть её естества, унаследованная от духа, впервые ощутила себя в оболочке из плоти. Стало невозможно парить над землёй - появился физический вес. У духов нет веса, они не знают, что это такое. Существо внимательно осматривало и ощупывало себя. Теперь у него имелись глаза и руки, чтобы проделывать эти манипуляции. Физическая оболочка, помимо веса, имела плотность и упругость, у неё были рецепторы и нервные окончания, дававшие тактильные, термические, слуховые, зрительные, обонятельные и вкусовые ощущения.
От эльфийки унаследовались рост в шесть футов и изящное девичье телосложение. Изначально мориквенди, долго жившие во тьме, были бледны, почти как альбиносы с белоснежными волосами. Новое существо стало рыжевато-белым и зеленоглазым. Некогда чистую и гладкую кожу теперь покрывала короткая шёрстка с красивым узором. Шёрстка мешала комарью и мошкаре, в изобилии водившимся в лесу, садиться на кожу и напиваться крови. Можно было ходить без одежды, которая теперь казалась лишней. Копчиковый отдел позвоночника удлинился и превратился в гибкий пушистый хвостик. Длинные эльфийские ушки сместились наверх, ещё больше заострились и встали торчком, как у кошек. Носик уменьшился, под ним выросли чувствительные вибриссы - кошачьи усы. Гибкость и подвижность тела возросли в разы. Существо сразу отметило это, едва сделало первые шаги. Также оно отметило, насколько тоньше стали слух, зрение и обоняние. В ноздри хлынула лавина запахов, а в уши - звуков, с незнакомыми прежде оттенками. Подушечки пальцев, ладони и ступни стали намного мягче. Учитывая, что эльфийка последние годы жизни ходила босиком (старая обувь износилась, а новой она ещё не обзавелась), её ступни огрубели, особенно пятки. Теперь же мягонькие ножки позволяли существу ступать по земле совершенно бесшумно. Ноготочки на пальчиках сделались чуть более выпуклыми, длинными и острыми, потому что перестали быть собственно ноготками и превратились в коготки, способные втягиваться внутрь и выпускаться наружу. Во втянутом положении они почти напоминали прежние эльфийские ногти, а в выпущенном превращались в грозное оружие или могли помочь, например, взобраться на дерево.
Первым делом новому существу требовалось придумать себе имя. Долго оно не раздумывало: Неко - кошачий дух, плюс elleth - ″эльфийка″ по-эльфийски, получилось Некоэллет.
Несколько последующих дней Некоэллет изучала себя и свои новые возможности с таким интересом, словно только что родилась (что, в общем-то, соответствовало действительности). Она голышом носилась по лесу, ловко лавировала при помощи хвоста, лазала по деревьям, скакала с ветки на ветку, обнюхивала и пробовала на язык травинки, цветочки, камни, каталась то по ковру из мягкого мха, то по опавшей хвое... Подставляла лицо и тело под капли дождя и росы, с трепетом ощущая, как те скатываются по шёрстке, потом со смехом встряхивалась и любовалась радужной игрой света в веере водяных брызг. Играла и резвилась, пытаясь схватить порхавшую бабочку, или бегала наперегонки с ветром...
Однако, сперва Некоэллет всё же позаботилась о яде, который оставался в теле, хотя и не мог уже причинить ей вреда. С лёгкостью вскарабкавшись на гигантский меллирн и удобно устроившись на толстой, почти горизонтальной ветви, кошкоэльфийка расслабилась, сконцентрировалась и обратила внутренний магический взор на саму себя. Ощутила каждую клеточку организма и каждую частицу яда. Ничтожного усилия воли хватило, чтобы вывести яд наиболее простым путём - Некоэллет задрала ногу и без малейшего стеснения оросила меллирн горячей влагой.
Это простое и достаточно естественное действие напомнило ей, что в лесу, наполненном целым океаном запахов, не хватает одного - её собственного. Его слишком мало. После этого Некоэллет спустилась к ближайшему роднику, хорошенько напилась и отправилась метить территорию. Слияние эльфийской феа с высшим духом сделало Некоэллет кем-то вроде доминантной кошачьей самки, а доминантные особи всегда метят свою территорию. Это было так очевидно, что Некоэллет даже попеняла себе за промедление. Территорию следовало пометить сразу. Пусть все знают, что лес теперь принадлежит ей. А как же иначе? Вдруг объявится какой-нибудь чужак и решит присвоить территорию? Это совершенно недопустимо!
Новые ощущения и новые восприятия в новом теле порождали новые эмоции, переживания и мысли. Рассудок захлёбывался в них. Некоэллет чувствовала лёгкое потрясение и в то же время была счастлива от того, что жила и обладала столькими удивительными способностями. Её радовало то, как выглядит лесной мир, а он выглядел намного ярче, многообразнее и удивительнее скалистого острова. Прошлую жизнь кошачьего духа и прошлую жизнь эльфийской девы Некоэллет помнила лишь в общих чертах, в памяти сохранился главным образом жизненный опыт обоих созданий. О былом она вообще не задумывалась, все её нынешние душевные и мысленные устремления были направлены в будущее - на то, как бы поинтереснее и понасыщеннее сделать новую жизнь. Вокруг простирался мир, в котором ну никак не могло быть скучно. Буквально на каждом шагу встречалось что-нибудь занятное или забавное. Ёжик, речная черепаха, клёст, сова, куст дикой малины, грибница, репейник, ласточкино гнездо... Некоэллет сгорала от любопытства, заново постигая величественный массив Таур-им-Дуинат, его природу, растительный и животный мир.
Когда Некоэллет хотела есть, она охотилась, и на первой же охоте с удивлением обнаружила, что эльфийскому хроа не нравится сырое мясо. Поэтому после каждой охоты кошкодева аккуратно разводила огонь, стараясь не опалить шёрстку, и нормально готовила еду, как привыкла эльфийка. Животные боятся огня, потому что не умеют разводить его и контролировать. Некоэллет не была животным и огонь нисколечки её не страшил. Ей только приходилось всякий раз вылизывать себя после еды - устранять с шёрстки запах дыма и горелого жира. Эта вонь мешала охотиться, забивала обоняние.
Материальная еда стала ещё одним феноменальным открытием для кошачьего духа. Она дарила невероятные вкусовые и эмоциональные ощущения! После еды сразу улучшалось настроение, еда придавала сил, от неё по телу разливалось блаженное тепло, а в животе возникала приятная тяжесть... Чтобы нормально готовить и спать в комфорте и безопасности, Некоэллет сделала своим логовом бывшее эльфийское жилище с необходимой утварью, постелью и очагом. Лесным эльфам было свойственно возводить жилища на деревьях. Оссирианд и Таур-им-Дуинат поросли по большей части гигантскими древними деревьями, меллирнами (или меллюрнами) - золотистыми великанами необъятной толщины и колоссальной высоты. В кроне меллирна, среди его ветвей, один-единственный дом запросто мог затеряться. Этим-то бывшее эльфийское жилище и импонировало новому существу. Там Некоэллет ела и спала, а в остальное время гуляла сама по себе, как настоящая кошка, по всему лесу. Понятие ″дом″ расширилось. Домом стал весь лес.
Пробуя то одно, то другое, кошкоэльфийка нашла себя всеядной. С одинаковым удовольствием лакомилась мясом, дичью и рыбой, собирала ягоды, орехи, грибы и съедобные коренья. Из остатков муки, сохранившихся в чулане, пекла лепёшки... На охоте использовала оружие из прежней жизни целительницы - лук, острогу, нож, дротик, рогатину...
Слух, зрение и обоняние стали тоньше, охота теперь занимала меньше времени. Некоэллет быстро выслеживала и настигала добычу, припоминая старые охотничьи уловки и находя новые. Водобоязнь, как ни странно, её больше не беспокоила, ради вкусной рыбки существо соорудило небольшой плот, и выходило на нём рыбачить.
Одинокая слабая эльфийка обычно избегала крупных лесных зверей, которые могли её погубить. Теперь же Некоэллет одолевала кого угодно. Будучи по сути неуязвимым созданием, она заняла место на вершине лесной пищевой цепочки.
Так она и жила в Таур-им-Дуинате - ещё более нелюдимая и скрытная, нежели прежняя эльфийская ипостась. Ни одна живая душа в Белерианде, включая Радегаста, Мелиан, Саурона или Моргота, ничегошеньки не знала о Некоэллет. Зелёные эльфы Оссирианда даже не подозревали о диковинном существе, живущем совсем рядом, на противоположном берегу Гелиона. Люди в Эстоладе тем более не ведали о какой-то неко-квендэ...
* * *
Каждая из войн Белерианда, которую Моргот с подручными проигрывали, заставляла их надолго замыкаться в Ангбанде. Надолго, но не навсегда. Крепость служила им надёжным и неприступным убежищем. Эльфийским владыкам никак не удавалось вторгнуться на крайний север, через закованные во льды и заваленные снегами Железные горы, чтобы захватить цитадель мятежного Валы. Постепенно орки и прочие твари снова выползали наружу. Когда страх, вызванный прошлым поражением проходил, орки ночами, под покровом излюбленной темноты, выбирались из Ангбанда и разбредались по всему Белерианду, то крошечными отрядами, то большими полчищами, убивая всех встречных людей, эльфов и гномов, а некоторых захватывая живьём, чтобы выпытать у несчастных сведения о замыслах эльфийских владык.
Один такой отряд пробирался с крайнего севера, крался обходными путями вдоль Синих гор, мимо Лотланна и Таргелиона, в окрестности Белегоста. Орки хорошо знали, что гномы - одни из лучших оружейников в мире. Эльфы тоже считались превосходными оружейниками, но их оружием орки пользоваться не могли. Эльфийские кузнецы при ковке накладывали на мечи заклятья и те жгли оркам ладони даже сквозь толстые кожаные перчатки или латные рукавицы. Да и не сподручно было грубым оркам орудовать изящными эльфийскими клинками. А вот массивные гномьи секиры считались вполне подходящими для орочьих рук. Сами орки ковали посредственно. Сколько ни бились с ними государь Моргот и владыка Саурон, так и не сделали из орков приличных кузнецов. Те то недокаливали металл, то перекаливали, то не проковывали как следует, а если им и удавалось сварганить удобоваримый клинок, они не могли его нормально заточить. Поэтому тесаки у орков выходили грубыми, скверными и тупыми. Во всех войнах эльфы, гномы и люди клали орков пачками не потому, что те были плохими бойцами, а потому что им элементарно не хватало нормального оружия и доспехов. А без нормальных оружия и доспехов в бою не победить, одной злости и агрессии маловато.
Орки прекрасно это понимали и при каждом удобном случае нападали на гномьи патрули и рудознатцев, чтобы разжиться превосходными секирами, копьями и ножами. Соваться в сам Белегост орки, естественно, не смели, полными идиотами они не были. Им хватало немногочисленных гномьих отрядов где-нибудь в горах.
Постоянный дефицит оружия ощущался у орков ещё по одной причине. Проигрывая очередную битву, они со всех ног улепётывали с поля боя, а чтобы улепётывать было легче, бросали все вещи и возвращались в Ангбанд практически нагишом.
Описываемый отряд орков был вооружён и экипирован паршиво. При встрече с гномами, орки могли рассчитывать лишь на численное превосходство. Задави противника массой - это было главным правилом орков. Конечно, для них предпочтительнее было встретить экспедицию рудознатцев, а не патруль. С нею справиться было бы легче. Живя в Ногроде и Белегосте, гномы осваивали весь Синегорский хребет, от самого севера и до самого юга, так что повстречать в любом месте гномью экспедицию было так же легко, как эльфийских следопытов в окрестностях Дориата.
Помимо оружия, встреча с гномами сулила несколько пудов мяса - жёсткого и невкусного мяса гномов и чуть менее жёсткого и чуть более вкусного мяса павших в стычке орков, плюс несколько литров свежей крови. Орки не только с удовольствием пили кровь своих жертв, ещё они были каннибалами и при случае с удовольствием закусывали своими павшими товарищами... Также у гномов при себе могло быть золотишко и драгоценные камушки, что тоже неплохо. Самим оркам не дозволялось пользоваться драгоценностями, государь Моргот и владыка Саурон присваивали всю добычу себе - для этого в Ангбанде были предусмотрены вместительные сокровищницы.
У орка, возглавлявшего отряд, разумеется, было имя, но с ним та же история, что и с именами лайквенди. Ни одна страница эльфийских анналов его не сохранила. Да и ни к чему нам осквернять слух мерзким тёмным наречием. В отличие от лайквенди, орки - отнюдь не тот народ, пренебрежение к которому можно счесть за изъян. Сами орки отродясь не писали анналов деяний Тёмного Валы (и своих), не сочиняли сказаний и мифов; они лишь травили устные байки в походах у костра, да и те ограничивались перечислением, кто кого и сколько убил, замучил и съел. Ни один орк не удосужился записать свою же похвальбу - хотя бы в виде мемуаров. Нет свидетельств, что орки вообще умели читать и писать. Да и как им уметь, если Моргот и Саурон, поглощённые борьбой за мировое господство, так и не удосужились дать своим подданным письменность? Даже знаменитая фраза на Кольце была начертана на мордорском языке тенгваром - эльфийскими письменами Феанора! Своя письменность не появилась даже у людей, чего уж там говорить об орках...
Некоторые мудрецы, с которыми мы имели честь беседовать на эту тему, убеждали нас: даже будь у орков письменность, они бы всё равно не оставили после себя летописей, хроник и песен. Сотворяя орков, Моргот подавлял в их мозгах целые участки, в первую очередь отвечающие за абстрактное мышление, интеллект, эстетику и творчество. Ему требовался тупой, покорный и агрессивный расходный материал, имбецилы, слепо выполняющие приказы и не имеющие своего мнения. Саурон унаследовал отношение своего государя к подданным и продолжал держать орков в тупости и невежестве. Просто исполняй приказы и не рассуждай! Всё, что отдельные вожаки, вроде Азога, предпринимали по собственной инициативе, оканчивалось плачевно.
Описываемая группа орков ни на что значительное не была способна, как и любая другая. Орочьи вожаки не умели просчитывать все ходы и комбинации наперёд, часто пренебрегали разведкой или же вели её бестолково, не могли толком проанализировать полученные данные, чтобы на их основе грамотно выстроить тактику и стратегию. Их тактика была тактикой примитивной орды: навались всем скопом и задави числом, невзирая на потери.
Группа действительно напоролась на гномов в Синих горах, только вот с ходу задавить их числом не получилось. Гномы слаженно и организованно дали отпор, ушли в глухую оборону. Их превосходным доспехам были нипочём паршивые орочьи тесаки. Так что даже малым числом гномы вскоре начали теснить врага. Орки попытались отступить, но гномы и тут не сплоховали, ловко обошли и перекрыли все пути отступления, кроме одного - на восточную, эриадорскую сторону Синих гор через узкий заснеженный перевал. Туда орки и драпанули, а гномы бросились в погоню.
На восточной стороне оркам следовало бы повернуть на север, пройти вдоль подножия гор и поискать ещё какой-нибудь перевал обратно, вернуться в Белерианд, уползти в Ангбанд, зализывать раны и получать взбучку от государя. Только гномы не собирались дать им уйти так просто. Они не пустили орков на север, а вместо этого заставили повернуть на юг, к Белегосту и Ногроду.
Как бы ни были орки тупы, они всё же представляли, чем это грозит. Они отступили прочь от гор и углубились в эриадорские просторы, чтобы обогнуть гномьи города по крутой дуге, по-возможности незаметно, не привлекая к себе внимания.
Даже сейчас Эриадор - не самое оживлённое и цивилизованное место в Средиземье, если сравнивать его с Гондором или Эсгаротом. В описываемые времена его населяли сущие дикари из числа тех людей, кому не по душе было жить под сенью эльфийских владык в Белерианде. К цивилизации они на тот момент ещё не приобщились, цивилизация придёт в Эриадор только с государством Арнор...
Любой человек с первого взгляда примет орка за врага. Даже безоружный орк выглядит враждебно, опасно, агрессивно. Эриадорские дикари, вооружённые пращами и луками, не уступали оркам в кровожадности, поэтому с ходу обрушили на головы беглецов целый град камней и выпустили целые тучи ядовитых стрел. Немногим оркам посчастливилось унести ноги.
Группа прибавила ходу, далеко обогнала на открытой местности коротконогих гномов и вернулись к Синим горам. Иного выбора у неё не было. Зато главной цели она достигла - обошла Белегост и Ногрод, не потревожив тамошние дозоры. Теперь оркам требовалось любой ценой вернуться в Белерианд.
Если на открытой местности гномы отставали, то в горах у них было больше сноровки и вскоре они снова настигли орков. Дистанция между преследователями и преследуемыми неуклонно сокращалась. Чтобы ускориться, орки по привычке побросали оружие и амуницию. О сражении они уже не помышляли, им хотелось домой, в Ангбанд. Гномы настигали беглецов одного за другим и крошили своими секирами, а оркам нечем было даже обороняться.
Дальше всех, а именно до верховьев Брильтора, сумел добраться лишь орочий вожак. Добрался на грани изнеможения. Метко брошенный боевой молот оглушил его, он кувырнулся прямо в бурный поток. Воды Брильтора подхватили его и понесли прямиком в Оссирианд. Решив, что оглушенный орк по любому захлебнётся и утонет, или разобьётся о подводные камни, гномы вернулись в Тумунзахар с чувством выполненного долга...
Однако орк не утонул и не разбился. Все знают, насколько эти твари живучи. Он жадно глотал ледяную воду и это, как ни странно, придавало ему сил. Так он доплыл до Оссирианда. В одном месте орк заметил наклонившееся к воде дерево и попытался схватиться за него, чтобы выбраться на берег. В географии вожак ничего не смыслил. Он не знал, куда его занесло, просто подумал, что на берегу ему будет лучше, чем в бурной воде. О зелёных эльфах он ни разу не слышал... Вот только трухлявое дерево обломилось, когда орк за него ухватился. Дальше он поплыл с деревом, вцепившись в толстый комель.
Как известно, во время весеннего половодья речные течения несут всякую дрянь. Никто на неё внимания не обращает. Вот и зелёные эльфы не обратили внимания на трухлявое дерево и не заметили, что снизу к нему прицепился живой орк. А поскольку орк почти целиком находился в воде, тонкое обоняние лайквенди не ощутило его смрада. (Орки воняют из-за незнания элементарной гигиены. К их собственному амбрэ примешивается сернистый смрад Ангбанда, подземной душегубки, уходящей в самые недра Арды, где бурлят магматические потоки и в их пекельном жаре обитают валараукары.)
Орк, повторимся, не ведал о стране лесных эльфов. Лайквенди таились в чащобах Оссирианда и жили столь скрытно, что можно было пройти насквозь весь их край и не встретить ни единой живой души. Знай орк об этом, он бы непременно выбрался на берег, чтобы прикончить нескольких длинноухих, после чего неизбежно был бы убит. Но он оставался в воде, позволяя реке нести себя дальше. Время от времени ему удавалось выхватить из воды рыбёшку, которую он тут же пожирал сырой, давясь от отвращения и мечтая о сладкой человечине.
В конце концов, течение Брильтора вынесло его в разлившийся Гелион. Увидев на противоположном берегу темнеющий массив Таур-им-Дуината, орк решил, будто это неплохое местечко, где можно передохнуть, обсохнуть и поразмыслить, как вернуться в Ангбанд, а по пути совершить какой-нибудь подвиг, чтобы смягчить гнев государя Моргота.
Он грёб широкими, точно вёсла, ладонями, и вскоре выполз на сухой берег. Лишь тогда он вспомнил, что по вине гномов остался с голыми руками. Более того, он был в прямом смысле голым, ведь бурный Брильтор и острые камни на порогах растрепали и сорвали с него все лохмотья, какие орки называют одеждой.
Тогда орк вскочил и яростно зарычал:
- Я орк! Орк! Я силён, жесток и злобен! Могуч, кровожаден и свиреп! Я способен на всё! Если надо, убью кого угодно, даже голыми руками! Растерзаю и разорву на части! Никого не пощажу!
Этим криком он больше подбадривал самого себя, нежели запугивал кого-то. Ведь орки обычно не остаются голыми и одинокими в чужом краю. Они всегда в стае, их всегда много.
Внимательно осмотревшись на новом месте, орк принюхался. Среди обычных лесных запахов особенно выделялся один - незнакомый, острый, резкий и терпкий. Он ощущался везде, во всех направлениях, недвусмысленно заявляя о том, что у этого края есть владелец.
- Кем бы он ни был, - пообещал себе орк, - я одолею его, убью и съем!
Он осторожно углубился в лес и вскоре наткнулся на здоровенного кабана-секача, ковырявшего рылом в корнях раскидистого древа. Такую зверюгу не всякий вооружённый охотник одолеет, а уж голому орку подавно следовало отступить, вот только оркам свойственна завышенная самооценка, которая служит главной причиной их бед. Орк и думать забыл о том, что совсем недавно едва ушёл живым от гномов и несколько дней подряд вынужденно купался в ледяной воде. Завышенная самооценка вновь нарисовала ему образ самого могучего, опасного и непобедимого создания в Средиземье. Вдобавок орк был голоден, а когда орки голодны, они теряют последние крохи здравого рассудка.
Оскалив клыки и грозно взревев, орк бросился на секача, рассчитывая одним махом перегрызть ему глотку. Огромный кабан оказался на удивление ловким и подвижным. Он проворно отскочил, злобно сверкнул крошечными глазками и сам попёр в атаку. Поддетый его рылом, орк взмыл в воздух, нелепо замахал руками и ногами и со страшной силой приложился загривком о меллирн, чуть дух не вышибло. В глазах у него потемнело, а секач тут как тут. Вновь припечатал орка к дереву, на сей раз головой. Голова загудела, из глаз брызнули искры. И только кабан нацелился вспороть ему клыками брюхо, как откуда-то сверху спрыгнул гибкий силуэт с копьём и пригвоздил секача к земле.
Кошачий дух в прежней жизни никогда не встречал орков. Эльфийская феа хранила опыт, свидетельствовавший, что орки весьма злы, коварны, жестоки, недружелюбны и опасны. Любому существу лучше держаться от них подальше... Некоэллет это не касалось, для неё орк был не опаснее букашки. Она подошла и с интересом обнюхала его. Бурный Брильтор отмыл вожака дочиста, камни и буруны соскребли с тела всю грязь и смрад. Орк пах речной водой и немного кабаньей щетиной. Этого определённо было недостаточно. Некоэллет несколько раз лизнула морду потерявшего сознание орка и потёрлась о его распростёртое тело своей шёрсткой. Так поступают все кошки во время знакомства. Теперь и орк оказался помечен пушистой хозяйкой Таур-им-Дуината.
Некоэллет утащила орка в своё логово, разожгла очаг, разделала и зажарила кабана. Пока еда готовилась, кошкодева пошептала заклятия и исцелила все раны, ссадины и ушибы орка. Решение приручить это дикое и примитивное существо пришло само собой, спонтанно. Некоэллет захотела завести живую игрушку. Находясь в плену сиюминутных желаний, она жаждала лишь того, что приходило на ум в данный момент, но раз чего-то захотев, она уже не отступала, пока не добивалась желаемого. А в данный момент она хотела живую игрушку, своего собственного ″домашнего питомца″.
Приручение разумнее всего было проводить в несколько этапов. Сперва - позаботиться о здоровье. Затем - поделиться пищей.
Некоэллет положила глаз на орка ещё по одной причине. Его раны ощутимо фонили гномьим оружием. Опыт эльфийской феа хранил неприязнь к гномам. Раз гномы хотели убить орка, значит между ними царит вражда, и на этой почве с питомцем легче будет сблизиться.
Вкуснейший аромат жареного кабана привёл голодного орка в чувство. Он сел и в недоумении вытаращился на непонятное мохнатое создание, отдалённо похожее на помесь эльфа чёрт знает с чем.
- Привет, ня! - дружелюбно обратилась к нему Некоэллет посредством санвэ-латьи, прямой мыслепередачи, и индэммар, мыслеобразов, передаваемых телепатически. - Ты кто, ня?
Она не владела тёмным наречием, а орк не понимал нандорина; в Ангбанде всех обучали только основам синдарина и квенья, чтобы любой орк мог пытать и допрашивать пленных эльфов. Мыслепередача и телепатия оставались единственным способом общения с будущим питомцем.
- Гррхррмрр! - Орк прочистил горло, не зная, как в этой ситуации поступить - то ли сперва утолить голод жареным мясом, то ли наброситься на мохнатое существо, вцепиться ему в глотку и отведать его крови.
- Очень приятно, ня! - ответила девушка, думая, что орк представился и назвал своё имя. - Я была рождена в результате слияния феар кошачьего духа и эльфийки в единую сущность, юную, прекрасную и загадочную, ня.
Она протянула орку кабаний окорок.
- Вот, поешь, ня. А потом поиграем, ня.
Орк машинально взял окорок и впился в него зубами. В этот момент ему было так хорошо, что он благодушно решил оставить мохнатую девку на потом. Всё равно никуда не денется. Потешиться с ней можно будет и после.
Пока он ел, Некоэллет принесла в берестяном ковшике чистой родниковой воды. Орк напился. Когнитивный диссонанс действовал на примитивное сознание угнетающе. Орки привыкли к тому, что все прочие расы сразу же пытаются их убить. Или в ужасе убегают, особенно юные девки. Так почему же мохнатая девка не бежит, почему кормит и поит его? И все ссадины с ушибами пропали, значит она их залечила? Почему? Непонятно... Разве дурёха не понимает, какую угрозу он для неё представляет?
Некоэллет сидела напротив него и изящно обгладывала кабаньи рёбрышки. В ней не чувствовалось ни ненависти, ни отвращения к орку, лишь тень какой-то лукавой мысли, проникнуть в которую орку было не под силу. Мохнатая девка была словно не от мира сего, вот и не считала нужным вести себя обыкновенно, как все. Кто она вообще такая? Что ещё за кошачий дух?
Впервые в жизни орк не знал, как себя вести и это ему не нравилось. Но ещё больше его угнетали собственные нагота, беспомощность и безоружность. Не орк, а посмешище. Может потому мохнатая девка и не боится его? Видели бы его сейчас государь Моргот или владыка Саурон - вот ведь жалкое зрелище!
Чувствуя себя униженным, орк молча рвал зубами мясо и глотал почти не жуя. Орки никогда и ни при каких обстоятельствах не должны выглядеть жалкими и беспомощными - разве не эту мысль им вбивали в Ангбанде?
Принюхавшись, он ощутил, что от него ещё и воняет мохнатой девкой. Этого только не хватало! Орк должен пахнуть лишь орком и священным пламенем Ангбанда. Единственный допустимый чуждый запах - это запах вражьей крови!
Получается, кошкодевка унизила его вдвойне! Самым правильным было бы наброситься на неё и растерзать прямо сейчас. Орк не решался сделать это по нескольким причинам. В отличие от него, девка всё-таки была вооружена. А ещё его разморило от обильной еды. Он почувствовал предательскую слабость, его клонило в сон и больше ничего не хотелось.
″Только не усни прямо тут, при ней, дубина! - мысленно рявкнул орк сам на себя. - Совсем сдурел! Во сне она с тобой такое сделает!..″
Не только внутренний голос, но и все орочьи инстинкты подсказывали ему бежать. С недоеденным окороком в руке орк сорвался с места, кубарем скатился с меллирна и понёсся напрямик сквозь чащу, не разбирая направления. Некоэллет встопорщила ушки и ухмыльнулась. Глупенький питомец ещё не понял, что в Таур-им-Дуинате ему некуда бежать и негде прятаться. Пушистая хозяйка отыщет его где угодно, без малейшего труда. Сама природа приведёт её к нему.
После еды её и саму клонило в сон. Она затушила очаг, умылась, вылизала шёрстку, забралась в постель, удобно свернулась и задремала, непроизвольно подёргивая во сне кончиком хвоста.
А орк впервые за много дней наелся досыта. Найдя старый меллирн с наиболее шершавым и потрескавшимся стволом, он забрался повыше на крону и захрапел, с надеждой, что мохнатая кошкодевка не привидится ему во сне. Она и не привиделась, зато приснились разгневанные государь Моргот и владыка Саурон.
- Отведите негодяя и предателя к валараукарам, - распорядился владыка, взирая на съёжившегося орка сверху вниз. - Пусть отхлещут его огненными бичами.
- А затем скормите его урулоки! - приказал государь, восседая на троне. Его глаза полыхали огнём, но ещё ярче сверкали сильмариллы в уродливой железной короне...
От увиденного кошмара орк с криком проснулся и увидел перед собой любопытную мордашку Некоэллет. Кончиком хвоста мохнатая девка игриво щекотала орку нос. Орк сморщил рожу и оглушительно чихнул. Вчера он смертельно устал, поэтому дрых долго и крепко. За это время Некоэллет успела отдохнуть, выспаться и даже скроить из кабаньей шкуры некое подобие килта. От неё не укрылось, как неловко было орку разгуливать нагишом.
Воин Ангбанда вновь удивлённо на неё вытаращился. Непонимание мотивов мохнатой девки вызывало страх. Ни одно разумное создание не упустило бы шанса прирезать спящего орка. Так почему же девка не воспользовалась оказией, что с ней не так? Она ведёт себя очень странно, кормит, дарит одежду... Пока он спал, Некоэллет снова его вылизала, а орку в этот момент снилось, что Глаурунг лижет его длинным раздвоенным языком перед тем, как проглотить...
По мнению орка, все действия мохнатой девки попахивали безумием. Только чокнутой ему и не хватало. Опомнившись, он схватил килт и снова дал дёру. Игриво настроенная Некоэллет побежала следом, не отставая ни на шаг. Лес она знала, как свои пять пальцев. Там, где орк спотыкался о корягу и летел кувырком, она подпрыгивала и мягко приземлялась на ноги. Там, где низкие ветки или густой кустарник больно хлестали орка по морде, она ловко извивалась и подныривала, не шевельнув ни единого листочка.
Некоэллет вообще могла преследовать питомца с закрытыми глазами. Пока орк был помечен её запахом, его можно было отыскать где угодно. И он это прекрасно понимал.
″Надо бы смыть в реке чужой запах″, - подумал он.
А может... незачем убегать?
Эта неочевидная мысль поразила и напугала орка до такой степени, что он в оцепенении замер на месте. Примитивный рассудок пытался найти этой абсурдной мысли хоть какое-то разумное обоснование. Он же свирепый орк, гроза Белерианда! Что бы подумали о нём в Ангбанде? Неужели он так и будет бегать от мохнатой девки? Разве имеет значение, кто она? Здесь, в безлюдном лесу, она одна-одинёшенька. Можно делать что хочешь, никто не придёт ей на помощь, никто не спасёт. Наверняка она сама прячется тут от эльфов, боится, что те её засмеют...
О том, почему девка мохнатая, орк не задумывался, это было выше его интеллектуальных возможностей. Некоэллет ощутила, как изменилось настроение питомца и направление его движения. Он возвращался к ней с очень нехорошими намерениями. Неко-квендэ чувствовала феа питомца, вспыхнувшую ярость, которая помешала бы приручению. Феа питомца следовало раз и навсегда сломить и укротить. В этом заключался следующий этап приручения - довести до смертельного ужаса и тем самым усмирить, чтобы питомец оставался покорным и покладистым. Только тогда орк не будет замышлять никакого зла.
Некоэллет вышла на просторную поляну. Орк осторожно подкрался, то и дело выглядывая из-за деревьев. С его оскаленных клыков капала слюна. Кошкодева сосредоточилась и раскинула руки в стороны. Её фигура выросла, увеличилась, окуталась багрово-чёрной аурой гнева и ярости. Налетевший вихрь трепал и гнул подлесок.
Орк трусливо припал к земле. Слюна в его оскаленной пасти мгновенно высохла, а мошонка съёжилась и втянулась. Скуля от ужаса, ″гроза Белерианда″ наделал под себя, благо килт этому не мешал. Орк уже видел подобные ауры у могущественных трансцендентных созданий, имевших телесное воплощение, а именно - у государя Моргота и у владыки Саурона.
Сквозь густые заросли, за которыми он скрывался, Некоэллет взглянула прямо в слезящиеся глаза орка. Её взор пригвоздил воина Ангбанда к месту. Он почувствовал, как кровь стынет в жилах, а конечности становятся дряблыми. В его полупарализованное сознание огненным щупальцем вползла обидная и провокационная мысль-насмешка мохнатой девки: ″Ну давай, попробуй, напади на меня!″
Будь перед ним эльф или человек, орк непременно рискнул бы, напал даже без оружия, прикончил бы голыми руками. Однако с высшими существами тягаться было бесполезно. Понять эту простую истину хватало мозгов даже у самых глупых орков. Защитник Ангбанда замотал головой и дико завыл, тоскливо и протяжно, признавая своё поражение. Теперь мохнатая девка вольна была делать с ним что угодно, он всё стерпит... Пока не выберет момент и не удерёт в Ангбанд. В цитадель государя Неко-квендэ точно за ним не последует...
Упав на четвереньки и проклиная свою несчастливую судьбу, орк покорно подполз к Некоэллет и вылизал ей ноги. Столько стычек пережил без единой царапины и на тебе, вляпался! Сперва проклятые гномы, потом эта девка... Кто ж знал, что она из высших могущественных существ, майар? Чего доброго, и домой не вернёшься, тварь из леса не выпустит. Это что же, прощай навеки родной Ангбанд?
Добившись своего, Некоэллет развеяла чары, щекотнула кончиком хвоста орочий нос и убежала с задорным смехом. Под её мягкими лапками не треснуло ни одной веточки, её гладкая шёрстка не шевельнула ни единого листочка, ни одной травинки. Орк снова громогласно чихнул, отряхнул килт и понуро побрёл к реке. Мохнатая девка на сей раз унизила его вдвойне: заставила встать на четвереньки и обделаться. А ведь орк считал себя крепышом, полагал, что его ничем не проймёшь. За свою жизнь он обделался всего однажды, когда из недр Арды вылезли валараукары, чтобы отхлестать огненными бичами Унголиант, угрожавшую жизни государя. В тот раз чресла орка сами собою опростались и извергли наружу недельный запас нечистот - откуда только взялось...
Орк подмылся в реке, почистил килт, уселся на берегу и горестно обхватил голову. Тут-то его и озарила превосходная идея. Если мохнатая девка не выпустит из леса, можно же уплыть по реке! Уж по воде-то девка за ним не побежит!
Довольный орк растянулся на кочках среди зарослей осоки и задремал, довольный тем, что придумал гениальный план. Ему приснился сон, где он боролся с водной стихией - то тонул, то уносился на волнах в неведомую даль, прочь от недостижимого Ангбанда... Сон мог оказаться вещим - мохнатая девка в точности напоминала неконтролируемую стихию, могущественную и непреодолимую, с которой бесполезно бороться. Оставалось лишь покориться и смиренно надеяться на милость...
Орк пробудился от давящей тяжести. На лице ощущалась влага. ″Должно быть я во сне скатился в воду″, - подумал он и инстинктивно задержал дыхание. Однако, это была не вода. Некоэллет игриво тёрлась о него шёрсткой. Прямо перед глазами орка розовел нежный девичий сосок. Орк не удержался и ущипнул его.
- Ня-а! - взвизгнула Некоэллет, царапнула орка коготками и скрылась в зарослях.
″Теперь она не отвяжется, - обречённо подумал ″гроза Белерианда″. - Будет постоянно преследовать, покою не даст.″
Он сам подивился собственному спокойствию. А где же обычные для орков злость, кровожадная ярость, агрессия? Как быстро он сдался! Ну и что, что мохнатая девка из высших созданий - государь Моргот выше, а орки верны только ему и владыке Саурону!
Да, Некоэллет напугала и усмирила его, вот только этим дело не ограничилось. Орк не знал о том, что за эти дни подвергся ещё одному воздействию, а если бы даже узнал, то ничего бы не понял. Есть у кошек одна особенность, о которой не подозревают ни люди, ни эльфы, ни маги, ни даже Валар и Майяр. Возможно, кошачья тайна ведома одному Эру, а если так, то он ни с кем ею не поделился.
Обычно никто не задумывается, почему нам нравятся кошки. Считается, что они пушистенькие и милые. Поэтому их с удовольствием держат дома. Однако странно называть милым существо, которое повсюду роняет шерсть, оставляет резкую вонь своих испражнений, дерёт когтями мебель, задевает и бьёт посуду и ещё много чего вытворяет. Ещё страннее называть ″милым″ существо, абсолютно бесполезное в хозяйстве. Кошки ловят мышей? Во-первых, не всегда. Во-вторых, мелкие породы собак делают то же самое намного лучше. Вдобавок собака может дом посторожить, подаст сигнал, если почует вора или грабителя. Может даже наброситься на того, кто угрожает её хозяину, пожертвует ради него своей жизнью.
Кошка не будет подавать сигналов. Если заберётся вор, кошка потрётся о его ноги и потребует ласки. Тем более она не рискнёт жизнью ради хозяина. Известны случаи, когда верные псы умирали от тоски и горя, если умирал их хозяин. Кошки в таких ситуациях не страдают. Более того, если хозяин умер в доме и не насыпал в миску корма, а выбраться из дома нельзя, то сам же хозяин и станет кошачьим кормом. Кошка начнёт объедать его с открытых частей тела - лица, ладоней...
И вот это подлое, самовлюблённое, неверное и исключительно вонючее создание мы считаем ″миленьким″, гладим его, тискаем, сюсюкаем... Почему? Еноты или бурундучки тоже пушистые, не говоря уже про маленьких медвежат, и мордочки у них что надо, и ушки, и лапки. Но их почему-то никто не заводит и от их вида не умиляется. В отношении них не наблюдается массового помешательства. В чём же причина?
Ответ одновременно прост и неприятен. Когда кошка о кого-то трётся и кого-то лижет, она не только метит его своим запахом. Практически все кошки являются переносчиками специфического паразита - токсоплазмы. Контактируя с посторонними, кошки ″награждают″ их этим паразитом. Подобным же образом животные передают человеку, например, блох или глистов. Разница в том, что токсоплазма относится к паразитам, меняющим поведение носителя. Сами кошки к ней резистентны, чего нельзя сказать о других существах.
Учёным медикам Нуменора, Эрегиона и Гондора, во дни расцвета этих держав, было известно немало подобных паразитов. Среди них, для наглядности, можно назвать ланцетовидную двуустку, которая предпочитает обитать в печени крупного рогатого скота. Как-то ведь ей нужно размножаться и заражать других особей. Для этой цели она откладывает яйца в пищеварительном тракте носителя и те вскоре выходят наружу с экскрементами. На земле яйца поедают улитки, муравьи и прочие малоразборчивые, хуже свиней, создания. У них внутри из яиц вылупляются личинки и берут под контроль центральную нервную систему. Вечером, вместо того, чтобы уползти в гнездо, нору или муравейник, захваченное существо забирается на высокую травинку и терпеливо ждёт наступления утра. С рассветом пастухи выгоняют скот на луга, корова съедает травинку с заражённой букашкой, и двуустка поселяется в её организме, продолжая свой жизненный цикл...
Изначально, когда токсоплазма только появилась, она не была рассчитана на эрухини. Это был просто кошачий симбионт, помогавший пушистым хищникам охотиться на мелких грызунов. В обычных условиях, если мышь чует запах кошки (а эту вонь трудно не почуять), у неё срабатывает условный рефлекс и она удирает в безопасное место - туда, где запах слаб, или его вообще нет, а значит нет и кошки. Потому что любая мышь знает: чем вонь слабее, тем кошка дальше. Когда же в мышь попадает токсоплазма, она воздействует на её мозг и меняет реакцию на восприятие. Кошачий запах больше не отпугивает мышь, он её наоборот привлекает. Она бежит туда, где вонь сильнее, то есть прямиком кошке в лапы.
Аналогичную тягу к кошкам токсоплазма пробуждает во всех кошатниках. Не милые мордочки заставляют нас тянуться к ним, не ушки, не лапки и не хвостик, а поселившийся внутри кошачий паразит токсоплазма. В странах южнее Мордора - Ханде, Хараде, Умбаре и остальных, где, в отличие от Белерианда, кошки водятся, не менее трети населения болеет этим недугом. А это именно недуг! Если владелец кошки нищ и гол, он лучше сам умрёт с голоду, но свою кошку накормит. Рационально объяснить подобное поведение невозможно.
Но в том-то всё и дело, что паразиты, меняющие поведение носителя, заставляют его вести себя нерационально. Как двуустка - муравья и улитку. Правда, этого никто не осознаёт. Абсолютно бесполезным со всех точек зрения животным создаются предельно комфортные условия, о каких не мечтают ни собаки, ни коровы, ни лошади - действительно полезные звери. Мы терпим кошачью вонь, вычёсываем отовсюду комки кошачьей шерсти, терпим ночные ″кошачьи концерты″, относим ободранную мебель на реставрацию, несём сплошные материальные и физические убытки - лишь бы у пушистой мордочки были условия, каких нет и не будет в естественной природной среде. Получаем ли мы за это благодарность? Отнюдь. Как уже говорилось, если вас придут убивать, мохнатая мордочка даже глазом не моргнёт и не почувствует ни капли сожаления. В этот момент её будет занимать лишь одна мыслт - как найти нового дурака-хозяина.
Что это, если не безумие? Мы не ведём себя столь же иррационально в отношении других животных. Лошадь, корову или собаку мы держим из чисто практических соображений, чтобы что-то с них поиметь. С кошки же мы не имеем ничего. Чаще всего ленивая избалованная дрянь даже мышей не ловит, а если и ловит, то так, будто оказывает нам величайшее одолжение. Пустельга, сова или обыкновенная ворона расправляются с мышами намного лучше, но их никто не заводит. А возьмите змею. Нет такой дырочки или норки, куда вслед за мышью не смогла бы заползти змея. При этом змеи неприхотливы, они не шумят и не воняют, не дерут когтями резную антикварную мебель, не оставляют за собой комки шерсти, не разносят блох... Но их тоже никто не заводит, за исключением нескольких безумных южных цариц, которые обожали бросать неугодных в ямы с ядовитыми змеями...
Максимум кошачьего комфорта обеспечивается максимумом нашего дискомфорта. И это совершенно ненормально. Однако, именно так ненормально нас и заставляют вести паразиты, меняющие поведение носителя.
Сделавшись кошачьим духом-покровителем, Неко, незаметно для самого себя, уподобился кошкам и тоже стал разносчиком токсоплазмы. А когда он слил свою феа с феа и хроа эльфийки, в результате получилась Некоэллет, которая унаследовала способность разносить токсоплазму. Когда она вылизывала орка и тёрлась об него, она не только награждала его своим запахом, но и передавала ему кошачьего паразита...
* * *
Пролетали дни, недели и месяцы. Некоэллет постоянно играла с орком в прятки и бегала наперегонки, потому что, завидев мохнатую девку, он взякий раз удрал и прятался, естественно, безуспешно. С каждым днём орочий бег становился всё более вялым, на меньшее расстояние, да и прятался орк раз от раза хуже, словно хотел, чтобы пушистая хозяйка Таур-им-Дуината его нашла.
Орк с каждым днём терял веру в свою способность сбежать, равно как и само желание сбежать. Его жизнь превратилась в сплошной стресс и клубок противоречивых устремлений. Он одновременно ненавидел Некоэллет и чувствовал привязанность к ней. Одновременно хотел и не хотел от неё избавиться. Такой разброд в мыслях и желаниях даже мудреца довёл бы до ручки, чего уж говорить про недалёкого орка.
Ни о каком кошачьем паразите он, кончно же, не знал. Замечая происходившие с ним изменения, орк винил в них Некоэллет. Считал, что она наложила на него какие-то чары.
Он плохо спал по ночам, а когда всё же засыпал, ему снилась всякая дрянь, в основном кровавые обряды, в которых он неизменно оказывался в роли жертвы, а палачами попеременно были то государь Моргот, то соплеменники-орки, то Некоэллет, то какие-нибудь тролли... В лесу орк взрагивал от малейшего шороха и трясся от страха, думая, что это крадётся мохнатая девка, чтобы что-нибудь с ним сделать...
Некоэллет подогревала его фобии. Тёмными ночами принимала демоническое обличье и стращала орка, гоняясь за ним с горящими глазами и безумным воем, пока тот не обделывался от ужаса и не падал без чувств. Наутро Некоэллет как ни в чём не бывало кормила и вылизывала его, то есть сочетала метод кнута и пряника, устрашение и заботу. Для неё это тоже было игрой.
Оркам не свойственна игривость. Они злобны, жестоки и агрессивны, они не знают, что значит радоваться, играть и веселиться. Для них удовольствие - это замучить кого-нибудь, а потом съесть. Ну или подраться. Поэтому орк искренне не понимал, чего от него хочет мохнатая девка. Она повторяла ″играть″, ″играть″, а он никак не мог взять в толк, что это такое.
Когда токсоплазма полностью овладела нервной системой орка, всё изменилось. Быстро и резко. Некоэллет приблизилась к питомцу, а тот не убежал. Дрожал, как осиновый лист, но остался на месте. Некоэллет лизнула его в нос, потёрлась о его широкую грудь и ему вдруг стало так хорошо, что на глаза навернулись слёзы.
Охотиться они пошли вместе. Из-за постоянного нервного напряжения орк все эти дни не мог ничего делать. Руки опускались. Если бы Некоэллет не подкармливала его, он бы отощал и умер с голоду.
В этот раз им удалось добыть нескольких тетеревов, которых разделали и приготовили прямо на месте. Поев, орк с наслаждением помочился в костёр, а Некоэллет незаметно ускользнула. Орк оглянулся и нигде её не увидел. ″Почему она ушла? - испугался он. - Неужели я что-то сделал не так и прогневал её? Ну да, я ведь орк. Наверняка я её разочаровал, и она бросила меня насовсем. Что же мне теперь делать?″
В потоке панических мыслей не оказалось ни одной о побеге в Ангбанд, к законному повелителю. Орк даже не вспомнил о возвращении к привычной орочьей жизни. Но не это его беспокоило, а то, что он больше не увидит мохнатую девку. Орк уже привязался к ней, причём, сам не заметил, как.
Не в силах усидеть на месте, он вскочил, принюхался и сразу уловил знакомый запах, который стал для него практически уже родным, притягательным. Запах феромонов мохнатой девки действовал как наркотик. Орк готов был наслаждаться им сколько угодно, лишь бы благодать не иссякала. Ориентируясь по запаху, орк сам пошёл искать Некоэллет. Игра в прятки продолжалась, только теперь игроки поменялись ролями.
Он нашёл мохнатую девку на залитой солнцем опушке и почувствовал неуверенность. Хотелось оказаться рядом и в то же время пугала перспектива показаться хозяйке назойливым.
Стоп. Хозяйке? Когда это мохнатая девка успела стать хозяйкой? За душевными метаниями орк этого даже не заметил, однако, ничего против не имел. Это ведь было чистой правдой. Некоэллет безраздельно владела своим питомцем. Имена Моргота и Саурона ничего больше для орка не значили. Печально поникнув, он осознал, что не может и не хочет ничего менять. ″Прощай, Ангбанд, - с жалостью повторил он. - Прощайте навсегда, собратья-орки, дивные оборотни, могучие тролли, и прочие слуги государя. Не видать мне вас больше, не поминайте лихом...″
Считывая все его мысли и чувства, Некоэллет торжествовала победу. Питомец приполз к ней сам, жалкий и покорный, лелея надежду на милость хозяйки. Значит орк полностью приручен, можно резвиться с ним и забавляться, не страшась, что он обратит свою ярость против неё.
Живя на Кошачьем острове, высший дух Неко, как уже говорилось, изрядно ″окошатился″, перенял многие кошачьи привычки. В том числе склонность к сибаритству, неге и развлечениям. Основной элемент кошачьих развлечений - это игры, но играть в одиночку Некоэллет показалось не интересно. Ей нужна была игрушка, желательно живая. Игрушка и партнёр для игр в одном лице. Кто-то, кто сочетал бы в себе определённую лихость, удаль и озорство, беззаботный и лёгкий нрав. Кто-то, с кем кошкодеве не было бы скучно. Некоэллет не сомневалась, что сумеет вылепить из питомца-орка именно такого партнёра.
Орк подполз робко и осторожно, готовый припустить прочь при малейшем намёке на недовольство хозяйки. Съёжившись у её ног, он потёрся уродливой мордой об изящные колени и лодыжки. Хозяйка больше не казалась ему мохнатой несуразностью, недоэльфом. Прирученный орк находил её внешность и фигуру восхитительными.
Когда орк ущипнул её за сосок, Некоэллет ошибочно решила, что его привлекла женская грудь. Для самцов, озабоченных йермэ, сексуальным влечением, это было в порядке вещей. Доставшаяся от эльфийской хроа грудь была весьма скромной, маленькой, почти плоской. Некоэллет обратила внутренний взор на жировые клетки грудных желез и обнаружила, что те бывают двух типов - один отвечает за размер груди, другой за её упругость. Если в грудных железах преобладают клетки первого типа, женский бюст вырастает большим, пышным, но при этом мягким и рыхлым, грудь свисает двумя бесформенными мешками. А если преобладают клетки второго типа, грудь стоит торчком, но при этом она маленькая, ухватить не за что. Идеальный вариант - когда оба типа жировых клеток присутствуют в идеальном сочетании, даря обладательнице поистине сказочный бюст.
Именно такой бюст Некоэллет и решила себе отрастить, чтобы сделать приятное питомцу. Мысленным усилием она увеличила приток фактора роста к жировым клеткам. Фактором роста называются сложные химические вещества, вырабатываемые организмом во время эмбрионального или пубертатного морфогенеза. Высший дух, естественно, мог синтезировать любое вещество в любое время, ему для этого не требовалась возрастная гормональная стимуляция. Прикрепляясь к клеточным мембранам в тканях, чей объём следовало увеличить, молекулы фактора роста посылали химический импульс в клеточное ядро и запускали клеточное деление.
Когда орк окончательно сдался и изъявил полную и абсолютную покорность, Некоэллет уже щеголяла внушительными дыньками идеальной анатомической формы. Дав питомцу потереться о ноги, Некоэллет игриво схватила орка за уши и втиснула мордой в ложбинку между дынек. Орк от неожиданности затрясся. Некоэллет гладила его по широкой мускулистой спине и томно мурлыкала ему на ухо.
Орк обмяк и расслабился. Нервы, напряжённые, как натянутая струна, наконец-то расслабились. По телу разлилось блаженное тепло. Губы, прижатые к груди Некоэллет, чувствовали, как внутри хроа ритмично бьётся сердце. Орк испытал ни с чем не сравнимое счастье. Он восхищался хозяйкой и был благодарен ей за особую милость - за то, что из множества живых существ она выбрала и приблизила к себе именно его, простого и ничем не примечательного ангбандского орка. Он больше не сожалел о расставании с государем Морготом, владыкой Сауроном и соплеменниками. Никто ему больше не был нужен, и глупые войны с эльфами, людьми и гномами тоже не были нужны. Орочью феа захлестнуло чувство верности и преданности новой хозяйке. Больше всего хотелось служить ей до конца жизни.
Государю Морготу и владыке Саурону орки служили из страха. Но служить, оказывается, можно было и по другой причине. Страха к Некоэллет орк больше не чувствовал. Он хотел служить ей, потому что хозяйка открыла ему неведомое прежде чувство блаженного счастья. Прежние представления орка стремительно рушились. Открыв для себя новые чувства, переживания и эмоции, орк и сам словно бы стал каким-то иным существом. Одновременно орком и не орком. Он по-прежнему готов был растерзать кого угодно - ради своей хозяйки, - но вместе с тем ему стали доступны и другие чувства, помимо неистовой ненависти ко всему живому. Эти чувства распирали его изнутри, он прислушивался к ним и не мог избавиться от сомнений - неужели такое возможно? Тогда почему государь Моргот и владыка Саурон никогда не дарили своим подданным ничего подобного? Орка словно всю жизнь убеждали в слепоте, а он оказался зрячим, ему наконец-то открыли глаза и позволили увидеть мир. И оказалось, что мир прекрасен, потому что хозяйка одним своим существованием делает тебя счастливым.
Теперь орк ни за что не вернулся бы в Ангбанд, даже если бы тёмный Вала проложил прямую и широкую дорогу до самого леса, попутно развесив на обочине вкусных и сочных эльфийских детей, чтобы орку было чем подкрепиться в пути. Прожив не один век, орк за всё это время не получил и стотысячной доли того тепла, любви, нежности, заботы и ласки, какие дарила ему Некоэллет. Суровая душа орка дрогнула, его сердце всецело отдалось новой хозяйке. С прежним орком было покончено, теперь это был совершенно другой орк.
Обняв питомца, довольная Некоэллет считывала прилив щенячьего восторга и преданности. Нельзя сказать, что она не была польщена. А поскольку она была молодой, здоровой и полной сил девушкой в возрасте оннариэ, поры деторождения, её хроа, помимо воли, отреагировала на ситуацию выбросом эндорфинов и феромонов. Как и у любой другой самки, наиболее сильные феромонные источники у Некоэллет располагались под мышками, в паху, под хвостом и между пальцами ног.
Орк не мог не ощутить изменившегося аромата хозяйки. Такого дивного, сладостного, сводящего с ума запаха она ещё не источала. Он отстранился от соблазнительной ложбинки, просунул голову под дыньку и ткнулся мордой прямо в благоухающую подмышку.
Взрослая, умудрённая опытом квендэ, давно сообразила бы, к чему идёт дело, однако феа и хроа Некоэллет были девственны и ещё не познали мужской любви. В любовных делах, будь то йермэ или мельмэ, кошкоэльфийка была совершенно неопытна.
Когда орк стиснул её в объятиях, Некоэллет не возмутилась, не царапалась и не вырывалась. Не понимая, что питомец забыл у неё под мышкой, она подняла руку и завела за голову. Орк словно обезумел. Он жадно вдыхал её аромат и с каждым вдохом его крупная фигура вздрагивала, будто сквозь тело пропускали разряд молнии.
Впитывать дивный, одуряющий аромат одним лишь обонянием ему показалось мало. Длинным и влажным языком орк обстоятельно вылизал сперва одну, затем и другую подмышку. Большие и сильные руки вертели Некоэллет туда-сюда, тискали упругую плоть, отчего девушка завелась и отреагировала так, как и должна была реагировать.
Некоэллет почувствовала слабость, ноги перестали её держать, и она повисла в объятиях питомца. Любой нормальный орк уже давно воспользовался бы этим и отведал её крови, но только не прирученный орк, который души не чаял в хозяйке и не мыслил без неё жизни.
Он аккуратно уложил хозяйку на мягкий разлапистый мох у корней старого меллирна и опустил гудевшую от счастья голову на упругий бюст. Некоэллет тяжело дышала и не предпринимала попытки наказать дерзкого питомца за неслыханную наглость. Горячее дыхание девы обжигало орочье ухо, покрытое шрамами и следами чьих-то укусов. Происходящее должно было послужить последним, закрепляющим этапом приручения. Питомец привяжется к хозяйке не только психически, но и физически, через плотское соитие.
Одной рукой орк бережно обнял Некоэллет, другой поглаживал пушистый мех на животе и бёдрах. Случайно его пальцы скользнули в пах и попали во что-то влажное. Орк поднёс руку к глазам, чтобы рассмотреть липкую субстанцию, потом сунул пальцы в пасть и облизал. Если до этого ароматы хозяйки казались ему безумно прекрасными, то вкус её соков начисто лишил орка рассудка. Внутри него словно взорвался миллион игл, которые пронзили каждую клеточку, неся неописуемое блаженство.
Не отдавая отчёта в своих действиях, орк опустился вниз и зарылся мордой в пах Некоэллет. Хозяйка не сопротивлялась, наоборот, развела бёдра в стороны, приглашая питомца в сокровенное местечко. Феа кошачьего духа была поражена новыми неописуемыми ощущениями. Кошачий дух, безусловно, знал о том, что существа из плоти размножаются посредством физического соития, но он даже представить не мог, насколько сильные ощущения и эмоции при этом возникают. Ведь у него прежде не было хроа, откуда он мог это знать. Он просто видел, что воплощённым это нравится. И теперь феа высшего духа пребывала в замешательстве, ей хотелось, чтобы новые ощущения продолжались как можно дольше.
Орк, как ни странно, тоже ничего подобного прежде не испытывал и не хотел, чтобы неземное блаженство прекращалось. Жадный орочий язык сам нащупал в паху у Некоэллет то, что нужно, и неистово вылизывал. Все ведь знают, насколько длинны орочьи языки. Он забирался так глубоко внутрь Некоэллет, как только мог, и стимулировал все нервные окончания, до каких дотягивался. Девушка выгибалась дугой, запрокидывала голову и стонала от удовольствия.
Где-то в глубине хроа хозяйки орочий язык ощутил вкус крови, примешавшийся к вкусу телесных соков. Но это была другая кровь, не та, что бежала по жилам. В ней ощущалось нечто такое, что делало вкус особенным...
Несколько раз Некоэллет не выдерживала и тогда низ её живота сотрясался в спазмах, а орочью морду орошали брызги терпкой влаги, на которые орк не обращал внимания. Подумаешь, хозяйка обмочилась от удовольствия! Она же хозяйка, ей всё можно. Для питомца любая её реакция - величайшая награда. Он, именно он, жалкий орк, сумел доставить хозяйке высшее и ни с чем не сравнимое удовольствие. Этим можно было гордиться... После каждого оргазма выделение телесных соков у Некоэллет усиливалось, и орк вновь жадно набрасывался на наиболее чувствительные места.
Когда он наконец в полной мере насладился вкусом её промежности, то повернул хозяйку на бок, после чего осторожно и настойчиво забрался языком прямо под хвост. Некоэллет не удержалась, взвизгнула и поджала пальчики на ногах. Так хорошо и приятно ей ещё никогда не было. Эльфийская феа помнила разговоры старших о любовных утехах, но без подробностей. Поддаваться йермэ вообще считалось среди эльфов недостойным. Значит, вот они какие, любовные утехи?
Телесные соки хозяйки возбудили орка подобно сильнейшему афродизиаку. Он рывком сорвал с себя встопорщившийся килт и явил Некоэллет устрашающее достоинство. В Ангбанде даже шутили, что орочьи оглобли больше, чем у троллей.
Девушка перекатилась на живот, задрала хвостик и оттопырила попку, чтобы орк с первого раза вошёл, куда нужно. Как ни была она возбуждена, а всё же понимала, что если он заправит оглоблю не в ту калитку, то просто порвёт в клочья. Её и так беспокоила потеря девственности, но плёва хотя бы рвётся не так болезненно и быстрее заживает... Однако орк почему-то проявлял интерес именно к запретной калитке. Некоэллет извивалась и так, и сяк, а орк с завидным упрямством совал свой дрын не туда.
″Что не так с моим питомцем?″ - с досадой подумала Некоэллет и обратила на феа и хроа орка пристальный внутренний взор.
Тут-то и открылась ей страшная правда об орках, их самая сокровенная тайна, не известная никому в Средиземье, потому что эдайн, квенди, хазад и истари приложили немало усилий для её сокрытия, вымарали любые намёки изо всех анналов, хроник и летописей, включая те, которым придан священный и почитаемый статус.
Как размножаются орки? Плодятся ли они подобно Эрухини или же государь Моргот наделил их особенной репродуктивной системой? Немаловажный вопрос, особенно в свете того, что никто, нигде и никогда не встречал орочьих женщин.
Из нолдорских писаний мы знаем, что мятежный Вала, несмотря на своё могущество, не был всесилен и не мог создать ничего, что жило бы своей жизнью или хотя бы обладало подобием жизни. В этом он уступал всем Валар и особенно Аулэ. Тот хотя бы гномов сотворил, а Мелькор вообще никого. Всё, на что он был способен, это брать чужие творения и затем безобразно, неузнаваемо их уродовать, получая в результате ужасных чудовищ, чтобы те, страдая от своего уродства, проявляли особеную жестокость по отношению ко всему прекрасному, к творениям самого Эру и других Валар. Чудовища были вынуждены служить Морготу, потому что им больше некуда и не к кому было податься.
Эльдар помнят, как между их появлением на берегах Куивиэнен и первой встречей с Оромэ, чудовищные слуги Моргота регулярно нападали на них из темноты. Писания свидетельствуют: ″Во тьме Моргот насылал на них призраков и злобных духов, которые похищали одиночек, забредавших далеко от озера. В подземельях Утумно Моргот исказил и извратил их и так вывел породу орков - из зависти к эльфам и в насмешку над ними″.
Похожие слова повторяются во многих песнях, сказаниях, легендах, поэмах и преданиях квенди. Их слушают многие века и не вдаются в подробности великого и зловещего акта. Как именно Моргот исказил и извратил эльфов? И в чём, собственно, заключалась насмешка, ведь орки ничуть не смешные, не комичные, не гротескные? Они просто уродливы, ужасны и злобны. Странное нужно иметь чувство юмора, чтобы видеть смешное и забавное в уродстве. Моргот был Валой, а никакое писание не сообщает нам, что у Валар вообще имелось чувство юмора.
То, что веками скрывалось, Некоэллет разглядела с первого раза. Детям Илуватара знакома любовь, как знакома она и самому Эру, только у них она проявляется иначе и предназначена для другого. Следуя любви, мы находим себе пару - женщина мужчину, а мужчина женщину, - и создаём семью. Плоды нашей любви - это наше потомство. Первое, что познают дети, это родительские тепло и заботу. Изменить, исказить это, лишить изуродованных созданий родительского счастья - вот что такое насмешка над замыслом Эру. Дело касалось не только внешности, изуродованной Морготом. Помимо внешности (хроа) изуродовалось кое-что внутри (феа). Вот это-то последнее и веселило больше всего тёмного Валу.
Писания не сообщают, что духи и призраки похищали эльфийских мужчин и женщин, без разбору. Мы свидетельствуем об этом, ибо лично встречали одного из похищенных, который поведал нам, что в Утумно доставляли пленных обоего пола, но женщины, будучи нежнее и слабее, не выдерживали истязаний и погибали. К тому времени, когда пленные эльфы превратились в первое поколение орков, у Моргота остались одни мужчины. Этого было не изменить, вот и осталась орочья популяция навсегда мужской. Ордою злобных, жестоких, кровожадных, грубых и грязных самцов. Мы свидетельствуем со слов очевидца: нет и никогда не существовало орков-женщин. Более того, женские особи скорее всего помешали бы планам Моргота и Саурона. Они постоянно отвлекали бы самцов на бытовые и семейные задачи, и не исключено, что их интересы были бы поставлены орками выше интересов государя. Ничего подобного Моргот и его наперсник не могли допустить. Они изначально создали слуг однополой массой.
Ведя своё происхождение от эльфов, орки унаследовали и их бессмертие. Мало кто знает, но кое-где в Битве Пяти Воинств, в сражении на Пеленнорских полях и на Хельмовой Пади рубились ветераны, помнившие Исилдура и нуменорцев. А в Барад-Дуре у Саурона служили вояки, рождённые ещё в подземельях Утумно.
И здесь уместно задать современным эльфам, гномам и людям следующий вопрос. Что, как вы думаете, происходило с пленными воинами, попавшими в орочьи лапы? Что происходило с уведёнными мирными жителями?
Инициаторами сокрытия истины, как нам думается, выступали истари. Лишь у них хватило бы авторитета запустить масштабные правки анналов, летописей и священных писаний. По их указке писцы стыдливо опускали неудобные и постыдные подробности, так что в библиотеках бесполезно искать истину. Во всяком случае, мы ничего не нашли, что и сподвигло нас на написание этих страниц.
Строго говоря, в писаниях упоминается лишь один пленный - Маэдрос, прикованный Морготом к скале. Лишь по причине знатного происхождения его и упомянули. А как насчёт остальных, рядовых квенди, которых пачками хватали на берегах Куивиэнен, да и позже?
Пускай нас осудят и проклянут все маги и владыки эльфов, людей и гномов, но мы на этих страницах не станем напускать тумана и скажем всё как есть. Самая лучшая участь в орочьем плену, как бы кощунственно это ни звучало, ждала стариков, женщин и детей. Их быстро убивали и съедали. Не самая почётная и достойная смерть, согласны, но она хотя бы означала конец всем мучениям. А вот у взрослых мужчин и юношей в орочьем плену муки и страдания только начинались.
Давайте взглянем правде в глаза и признаем очевидное. Если некая популяция состоит целиком из самцов, то как они снимают сексуальное напряжение, как дают выход своей похоти - йермэ? Очевидный ответ напрашивается сам: орки ворвутся в ближайшую деревню и обесчестят всех девок. Вот только не существует ни одного надёжного свидетельства чего-то подобного. Для орков женщины, как уже говорилось, всего лишь еда. Наш очевидец настаивал на этом факте.
Однако не может такого быть, чтобы одичалая орда совсем никого не бесчестила. В войнах, битвах и набегах такого просто не бывает. Тогда кого же насиловли и бесчестили орки? И чем чисто мужская популяция занималась в промежутках между битвами, коротая дни и ночи в душных подземельях Ангбанда?
Ответ, к сожалению, также очевиден. Его-то все и боятся. Потому что популяция из одних только самцов по определению является ордой мужеложцев. Орки не испытывали потребности в женщинах для любовных утех, коли женщин у них не было изначально. Потому и пленных женщин они воспринимали только в гастрономическом смысле. В ангбандских казармах орки вволю тешились друг с другом, а когда в их лапы попадал пленный эльф, человек или гном, орки подвергали его многократному групповому изнасилованию. ГОМОСЕКСУАЛЬНОМУ изнасилованию! Привыкнув к однополым отношениям, они интересовались только мужчинами. Ни одному орку не пришло бы в голову покуситься на женщину. У примитивных созданий приоритеты были расставлены чётко: еда - это еда, а утехи - это утехи.
Не удивительно, что ни в одном государстве ни один писатель не решился сообщить истину. В патриархальных государствах Средиземья наложен негласный запрет на любое слово, которое могло бы запятнать честь того или иного воина. Погиб ли воин в бою или в плену - он герой! На него равняются подрастающие поколения. А как потомкам воспринимать ″героев″, если тех годами драли в зад, и умерли они не во время свершения подвигов, а из-за обширных внутренних кровоизлияний, разрывов прямой кишки и венерических заболеваний? Разве можно придумать худшее и более унизительное оскорбление памяти павших?
Как всем известно, в патриархальных государствах Средиземья мужеложество не приветствуется. В южных странах да, там и не такое встретишь. Ритуалы некоторых народов включают в себя и некрофилию, и зоофилию, и много чего ещё. А в культурах эдайн, испытавших нолдорское влияние, мужеложество считается грехом. Ведь даже Валар разделились на мужчин и женщин, составили крепкие супружеские пары. Значит мы и подавно должны быть нетерпимы к другим формам отношений.
Если тёмный Вала хотел над чем-то посмеяться, этот аспект должен был прийти ему на ум в первую очередь. Поэтому он сотворил орков не просто злобными и кровожадными, он сделал их мужеложцами. В этом заключалась его насмешка над замыслом Илуватара, и это же унизило и оскорбило Валар, а заодно достоинство и доблесть детей Эру: их не просто убивали, их подвергали многократному и продолжительному анальному надругательству.
Когда у орков появлялись пленные мужчины и юноши, они насиловали пленных мужчин и юношей, а когда не было, орки совокуплялись друг с другом.
Так как же орочья раса воспроизводилась, если у неё не было самок? Ведь Моргот искусственно сотворил лишь самое первое поколение орков, а дальше они должны были как-то сами рождаться?
И здесь мы сталкиваемся не только с извращённым могуществом тёмного Валы, но и с его столь же извращённой фантазией. Повторяем: искажения коснулись не только внешности эльфов (хроа), они затронули и их внутреннее естество (феа). Ничего бы у Моргота не получилось, не вложи он в свой труд изрядной доли тёмной магической силы. Когда Саурон и Саруман ставили свои эксперименты над орками, это касалось в основном незначительных внешних элементов, ″декоративных″, если так можно выразиться, а главную морготовскую основу они оставляли без изменений, потому что ни у кого из них не было столько же тёмной силы, какой располагал мятежный Вала.
По части размножения орки стали даже не насмешкой, а издевательством и надругательством над замыслом Илуватара. Орки регулярно совокуплялись друг с другом в задний проход. Их связи были беспорядочны, все спали со всеми и никакой моногамии не соблюдали. Получается, прямая кишка каждого орка была постоянно заполнена чьим-то семенем. Тёмная магия Моргота сделала так, что орочье семя обладало одновременно функцией мужского семени и женской яйцеклетки. Неважно, что эльфийские женщины не выдерживали истязаний и умирали в плену раньше мужчин. Моргот успел кое-что у них взять и передать мужчинам. Орочья мошонка представляла собой нечто среднее между мужскими яичками и женскими яичниками, совмещая в себе то и другое. Впрыснутое кому-то в зад семя не нуждалось в женской матке для оплодотворения гаметы, оно самооплодотворялось и производило на свет зародыш орка.
Единственное, что для этого было нужно, это питательная среда. Как, например, навозное удобрение для семян на грядке. У всех живых существ, не только у орков, в прямой кишке постоянно скапливается кал - перед дефекацией. Орочье семя смешивалось с калом и таким образом получало необходимую питательную среду - тот самый навоз.
Что в Ангбанде, что в Мордоре, орки не испражнялись где попало. Отхожих мест, в традиционном понимании, у них никогда не было. Был открытый помост над огромной ямой, где всё орочье дерьмо годами и веками квасилось в одной куче. В этой питательной среде орочье семя самооплодотворялось и на свет появлялись зародыши, которые не нуждались в плаценте и пуповине. Всё, что им было нужно, это большая и тёплая куча дерьма (известно, что внутри навозных куч температура выше, чем снаружи - из-за непрерывных экзотермических реакций).
В этих-то кучах дерьма и рождались новые орки. Саруман, желая вывести новую породу урук-хай, вынужден был воспроизвести в Исенгарде похожие кучи. Рождаться подобным образом могли только орки и только самцы - тёмная магия Моргота сбоев не давала... В том числе и по этой причине любого орка всю его жизнь сопровождала невыносимая вонь, хуже, чем от самой грязной свиньи...
Очевидных намёков перевозбудившийся орк не понимал. Некоэллет выскользнула из-под него, опрокинула дурня на спину и взгромоздилась на него верхом. Его громадная оглобля торчала и подрагивала прямо перед ней. ″А эта штука во мне поместится?″ - засомневалась Некоэллет. Проверить это можно было лишь одним способом.
Прежняя эльфийская ипостась пришла бы от подобной распущенности в ужас, но высшему духу зажатость, закрепощённость и стыдливость были неведомы, как неведомы они любой кошке. Если хроа чего-то хочет, она должна это получить. Зачем стесняться того, что естественно? Если что-то естественно, оно не может быть постыдным.
Наклонившись, Некоэллет провела кончиком языка по торчащему колом орочьему достоинству, которое было толще её запястья и длиной с предплечье. Орк блаженно зажмурился, издавая глухое похрюкивание. Он больше не смотрел, куда что суёт. Некоэллет медленно и осторожно опустилась на его дрын нужной калиткой. Увлажнённая девственная плёва оказалась достаточно эластичной и порвалась совсем чуть-чуть. Нескольких пробных движений вверх-вниз хватило, чтобы эльфийская вагина растянулась, насколько нужно, и вобрала в себя орочье достоинство целиком. Низ живота тотчас налился жаром и в нём возникло ощущение, словно внутри порхал рой бабочек.
Не открывая глаз, орк ухватил ладонями бёдра Некоэллет и принялся неистово насаживать её на оглоблю. Каждое движение сопровождалось утробным животным рыком. Это было чересчур грубо. Некоэллет решительно убрала его ладони с бёдер и переместила на грудь, после чего начала двигаться сама, намного изящнее и аккуратнее.
Если простое проникновение орочьего языка заставляло её бурно кончать, то орочий дрын и подавно. Феа Некоэллет будто взорвалась ослепительной вспышкой, всеми цветами радуги. Прежде кошачьему духу любая хроа казалась неполноценной. Теперь же остатки его ипостаси были потрясены переживаемыми ощущениями. ″Может и Валар неспроста облеклись в телесные оболочки?″ - подумала Некоэллет.