Похороны затягивались. Прислонившись к нагретой спинке, Борис сидел на скамейке у кладбищенских ворот и смотрел на небо. По небу, то заслоняя, то вновь открывая жаркое, не по сезону, солнце, беспорядочно метались белые, серые и чёрные облака. "Будет дождь? Или не будет дождь? Непонятно. Здесь всё всегда непонятно..."
Рядом, нетерпеливо поглядывая на часы, сидела его дочь Маша, одна: её местный муж терпеть не мог "русских", особенно - стариков.
Невдалеке группками топтались пришедшие проводить Нину в последний путь. Горстка соседей. Подружки из клуба пенсионеров. Два крепких молодых парня в банданах, Маша сказала - его троюродные внучатые племянники. Или Нины?..
Все уже выразили Борису и Маше своё участие в их печали и теперь смиренно дожидались окончания затянувшегося мероприятия.
"Так будет дождь или не будет?.."
Наконец, подъехала траурная повозка - трёхколёсная мотоциклетка с крытым прицепом.
Облегченно выдохнув, дочь взяла Бориса за руку:
- Пойдём, папа - надо опознать.
- Опознать?
Он послушно поднялся и пошёл за Машей.
Водитель, по совместительству рав, спрыгнул с сиденья и раздвинул полог с тыльной стороны прицепа. Внутри стояли носилки; на них лежало что-то, накрытое черным бархатным покрывалом с вышитым золотом семисвечником. Рав откинул покрывало, и это что-то оказалось спелёнутой в белое куклой без лица. Ловко распутав завязки, рав освободил куклино лицо и замер в ожидинии.
Войдя в ступор, Борис стоял и всматривался, не узнавая: "Это - Нина? Вот эта маленькая, высохшая кукла - его пышечка Нина? Да нет. Это - не она. Или да?.." Стоял и всматривался. Стоял и всматривался.
- ...Ну же, па-па. Го-во-ри...
- Это мама?
- Да.
И он, хотя и очень сомневался, покорно кивнул:
- Да.
Споро приведя куклу в порядок, рав вскочил на сиденье, повозка, вздрогнув, стронулась с места и поехала. Все двинулись следом.
- Папа, не отставай.
- Как ты думаешь? Будет дождь?
- Какой ещё дождь, папа? Не отставай! Даже если и будет? У тебя есть зонт.
- Есть зонт? Верно. Я забыл.
Повозка остановилась в конце кладбища, на последней террасе с широкой панорамой в долину. Племянники и два служки, уже ждавшие процессию, достали носилки и понесли к одной из аккуратных, готовых к заселению, могил.
"Какой прекрасный отсюда вид. Так будет таки дождь или не будет?.."
Рав спрыгнул на землю, достал из кармана пиджака потрепанную книжицу и, кивая в такт головой, сходу запел-забормотал поминальную молитву.
Опершись на зонт, Борис стоял и рассматривал рава. Там, где он жил раньше, никто никого никогда не отпевал: всех хоронили по одним и тем же советским правилам на общем кладбище. Может поэтому молодой, румяный рав в мятом пиджаке на футболку, джинсах и кроссовках казался ему не настоящим? Да и не только рав. И само кладбище. И носилки. И венки в руках у малознакомых людей. Стало беспокойно; он дёрнулся спросить Нину, что она думает обо всём этом? Оглянулся. Раз. Другой. Не нашёл и вспомнил: Нина там, под чёрным.
Отчитав положенное, рав захлопнул книжицу, сунул её обратно в карман, снял с носилок покрывало и дал отмашку служкам.
Служки, два здоровенных мужика явно похмельного вида, похоже из наших, "русских", деловито подхватили носилки и спустились в бетонную могилу на боковые приступки, чтобы сгрузить тело. В той стране, где когда-то жил Борис, всегда хоронили в гробах. И, по началу, ему было немного не по себе, когда человека клали на голую землю. Потом - привык. И даже стало казаться, что так - правильней.
Последней, с глухим звуком, с носилок съехала круглая куклина голова: стук.
Закрыли тело бетонными плитами и начали бросать землю. Он тоже бросил горсть сухой, пылящей почвы. "Землю - не бросай! - сказала ему дочь, - по еврейским традициям близкие родственники - не бросают". А он бросил. Забыл и - бросил.
Дальше всё было быстро: засыпали, выровняли, воткнули табличку с номером.
Пересчитали присутствующих мужчин: сам Борис, рав, племянники, служки и двое соседей. Итого - восемь. Чтобы прочитать кадиш не получалось миньяна - не хватало ещё двоих. Позвали рабочих, арабов, что устанавливали памятник террасой выше.
Рав опять достал из кармана книжечку и забубнил кадиш, время от времени прерывая скороговорку из непонятных слов итоговым: - Амэн. И паузой. Чтобы все присутствущие успели повторить вслед за ним:
- Амэээн...
Налетел сильный порыв ветра и, переместив облака, стёр декорации в долине, заменив их на новые. Вот точно так же жизнь сменила декорации, одним махов стерев страну, в которой Борис когда-то жил. И люди, лишенные привычного настоящего, в тревоге и неуютстве побежали в погоню за будущим. И он побежал со всеми. Твёрдо зная, что всё самое главное там, впереди. Просто надо напрячься, совсем немного и - вот оно! Ну же! Ещё чуть- чуть...
- Амэээн...
И вдруг, в какой-то момент, внезапно понял: не догнать. И остановился. Огляделся и подумал: нет, всё, самое главное, самое важное и нужное осталось там - в прошлом! И заныла, заболела душа, затосковала. Не выдержал. Собрал деньги и поехал. Не успел. Пока он гнался за будущим - жизнь стёрла прошлое. Стёрла маленький родительский дом. Вместе с мамиными астрами, солнечными пискучими цыплятами в картонной коробке на кухне, у печки, которых бабушка кормила запаренным пшеном. С зарослями колючей малины у забора, откуда он, пацаном, подглядывал за соседкой Леркой, студенткой, когда та загорала без лифчика. Стёрла его первую школу. И магазин "Спутник", куда он бегал за молоком и хлебом. Стёрла, не оставив ни малейшего следа, заменив всё это на гудящую, похожую на осиный рой, гигантскую транспортную развязку. Квартиру, где они жили с Ниной и Машей, жизнь заменила на косметический салон. Институт, в котором он работал до самого отъезда - на банк. А Машин детский садик - на мечеть.
- Амэээн...
И тогда, в последней надежде зацепиться хотя бы за что-то, Борис метнулся на кладбище. К родителям. На хорошо знакомое, центральное кладбище. Но жизнь и тут успела первой: в могилах его родителей лежали посторонние люди. "Не шуми, дядя, иди..." - сказали ему. Мир вздрогнул и поплыл, размываясь в очертаниях. Внезапно оказавшись человеком без прошлого, он тогда впервые усомнился в реальности - нет, не мира - усомнился в реальности собственного существования. Ушёл; и долго потеряно бродил по незнакомо-знакомым улицам с новыми именами, узнавая и не узнавая.
- Амэээн...
А когда, смятенный и пустой, вернулся домой, в страну, где зимы не бывает, обнаружил: пока он гнался за будущим и любовно нянчил прошлое, жизнь в настоящем стёрла его дочь Машу. Каким-то непонятным образом выдав её замуж за местного, живущего по строгим еврейским традициям. И они с Ниной, мешающие мясное с молочным, в одночасье сделались для неё чужими некошерными стариками.
- Амэээн...
Нина плакала, а он - нет. Потому что сразу увидел подмену: эта новая женщина, Мирьям - не их дочь, она только внешне похожа на Машу. Разве могла его Маша, его маленькая девочка, для которой всегда было всё самое лучшее?.. Для которой он варил манную кашу без комков - у Нины никак не получалось, ночами носил на руках, когда она болела?.. Разве могла она лишить их внуков, не научив не единому слову по-русски? Разве могла бы их родная дочь побрезговать едой из материнских рук?..
- Амэээн...
Нет! Конечно, нет! Разве могло всё это быть взаправду?.. Нет! Мир плыл, и в этом нереальном, плывущем мире настоящей, реальной оставалась только Нина. И вот теперь жизнь стёрла Нину, превратив в тряпичную куклу без лица...
- ...Амэн.
- Амэн.
Все с облегчением задвигались, ещё раз выразили, положили на могилу по камешку, подняв тут же, с земли, и быстрым шагом направились на выход. Рав сунул в карман пожертвование, полученное от Мирьям, закинул в прицеп траурные носилки, прыгнул в седло и мотоциклетка, рванув с места, умчалась.
Начался дождь. Опершись на зонт, Борис стоял и смотрел на едва заметный, голый, каменисто-песчаный холмик. Там, в исчезнувшем прошлом, на могилы всегда клали цветы. Здесь - камни.
Крупные круглые капли громко барабанили по соседним мраморным и гранитным надгробиям: стук-стук-стук-стук. И, стекая, без следа уходили в землю. В землю... Всё - в землю.
- Пойдём, папа, некогда. Ну же! И открой, наконец, зонт - ты что, не видишь, что пошёл дождь?
- Да. Верно. Дождь...