Художник Николай Миклухин, сколько ночью ни ворочался, не смог забыться сном. Дал храпака только в семь утра. Спал плохо - снились кошмары. Проснулся в час после полудня с больной головой от криков сестры Ирины.
Дело в том, что племянник Ванька, мальчик десяти лет, просился на улицу, погулять с друзьями. Ирина ругалась на него и не отпускала. Её муж в очередной раз напился, и она срывала зло на сыне. Заставляла Ивана читать рассказы, заданные учителем на лето.
- Сегодня не мой день, - с грустью в голосе заметил мальчишка, направляясь в свою комнату с книгой Антона Павловича Чехова "Каштанка".
- Дед звонил, - обращаясь к Николаю, сказала сестра. - Приказал тебе купить овощей-фруктов и срочно подъехать к нему.
Умывшись и наскоро одевшись, Миклухин побежал на рынок. Выходя из подъезда, обратил внимание на кота Барсика. С убитым видом тот смотрел на зарешёченное отверстие в подвале, откуда до последнего времени ежедневно выходили на свет божий котята и кошка Мурка - его жена. Ни кошки, ни котят дня три уже видно не было, и Барсик по этому поводу заметно грустил. Тоскливо сделалось и Николаю.
На рынке, в палатке у продавца овощей и фруктов по имени Эльмар, уличная серая кошка тоже принесла потомство. Когда в последний раз художник их видел, котята были крохотные, слепые, больше похожие на мышат.
Шагая сегодня на рынок он думал: "Полюбуюсь хоть на серую кошку с потомством. Отогреюсь душой". Но и тут его ожидало разочарование. Эльмар объяснил, что пришла какая-то заботливая женщина и забрала к себе мурлыку с котятами.
"Хорошо, если так", - размышлял Николай, покупая овощи и фрукты.
По рынку действительно ходила блаженная, в хорошем смысле слова, женщина, занимавшаяся устройством в добрые руки "братьев наших меньших". Но бесы, одолевавшие его из-за недосыпа, шептали другое: "Смеёшься? Какая женщина? Отвезли несчастное животное с выводком куда-нибудь подальше и бросили. Хорошо, если подкинули поблизости от людей, а скорее всего оставили у шоссе на верную погибель".
Миклухин отгонял от себя дурные мысли, не хотелось так думать, но думалось.
С таким настроении поехал он к деду, Корнею Григорьевичу Олимпиеву, академику РАН, проживающему на Проспекте Мира в огромной, заставленной с пола до потолка книгами квартире.
Приехав, сначала решил, что у того какой-то праздник. Дед нарядился в костюм, нацепил на себя галстук-бабочку и танцевал с красивой женщиной лет тридцати, по имени Эрика. Официант во фраке сервировал стол, прислуживал им. Разливал шампанское по бокалам, включал музыку. Звучали песни тридцатых-сороковых годов прошлого века. "Брызги шампанского", "В парке Чаир", "У самовара я и моя Маша". Пели Пётр Лещенко, Вадим Козин, Изабелла Юрьева, Александр Вертинский. Дед плакал и кружил партнёршу в танце. Эрика заразительно смеялась.
- Плохие анализы, - пояснила Николаю баба Даша, сестра деда, которую старик забрал доживать к себе из деревни Кувшиново Ленинградской области. - Вот Корней и гуляет. Проститутку себе дорогую купил. Отвалил за неё целое состояние.
Улучив момент, пока официант ставил новую песню и о чём-то шептался с Эрикой, дед подбежал к внуку и сказал:
- Эх, Коля, век живи - век учись. Неправильно я жил, всё книги читал, стремился куда-то, за степенями-медалями, копил деньги на чёрный день. А надо было не копить, а тратить. Жить, так сказать, на широкую ногу.
Тут баба Даша не выдержала и влезла в их разговор:
- Спать с ней ляжешь, - советовала она брату, - ты хоть потыкай её, за такие-то деньги.
- Чем? Пальцем? - благодушно засмеялся дед.
- А хотя бы и пальцем, - не сдавалась бабушка.
- Не жадничай, Дашенька, - пристыдил её Корней Григорьевич и снова убежал танцевать.
Николай с официантом, за дедушкин счёт и с его великодушного позволения, хорошенько приложились к армянскому коньяку двадцатипятилетней выдержки. Официант, будучи трезвым, лебезил перед хозяином квартиры, а напившись, распустился.
- Давай, Микола, выпьем за молодость, - предложил он тост, чокаясь с художником. - Но только, чтобы не слишком омолаживаться, - глумливо улыбаясь и кивая в сторону танцующего деда, поправил он самого себя.
Сказано было в том смысле, чтобы не смешить людей на старости лет. Корней Григорьевич и слышал эти его слова, и правильно понял их смысл. Но ему, похоже, было уже всё равно, - он отрывался по полной.
Официанта звали Геннадием Бестыжевым, - не Бестужевым, а именно Бестыжевым, - и он оказался слабаком. Бутылка коньяка ноль семь литра, выпитая им, свалила бедолагу наповал. Его отнесли в другую комнату и прямо во фраке и лакированных туфлях уложили спать на диван.
Когда в одиннадцать часов вечера Николай собрался уходить, дед ему шепнул:
- Эрика сказала, что ты можешь остаться.
Миклухин остался.
Вскоре и Корней Григорьевич, умаявшись, заснул, сидя в кресле, а художник с женщиной лёгкого поведения проговорили всю ночь.
- Школу окончила с золотой медалью, - жаловалась Эрика на свою жизнь. - Институт - с красным дипломом. И чтобы с голода не умереть, пришлось в девяностые трамвай целый год водить. Живу на западе Москвы, в Кунцево, а трамвайное депо имени Русакова, на востоке города в Сокольниках. Моталась туда целый год, вставая ни свет ни заря, чтобы трамвай под номером тринадцать водить. Счастливое число, нечего сказать. На берегу Москвы-реки познакомилась с богатым стариком Мартыном Евлампиевичем Атасовым. Как там в сказке? У старика было три сына? У меня было три старика, один чудней другого. Первый, чиновник высокого ранга, которого посадили за взятки и нецелевое использование государственных средств, был ещё куда ни шло. Я совсем молодая была, детей хотела. А он, как бы поприличней объяснить, чтобы без мата и не скатиться в ненужные подробности. Одним словом, он любил суррогатные формы полового сношения.
- Поясни. Не понял, - попросил Николай.
- В Камасутре это, по-моему, называется нарвасадата. Говоря по-русски: партнёрша сдвигает груди, а мужчина своим "сокровищем" ритмично водит между ними.
- Разве это плохо? Может, муж твой опасался, что ты забеременеешь.
- Ну, во-первых, секс должен приносить удовольствие обоим партнёрам. Женщина от такого полового акта не получает удовлетворения. А во-вторых, он тоже хотел детей. Сколько я ему не объясняла, взрослому человеку, что для того, чтобы женщине зачать ребёнка, мужчина должен водить писюном чуть ниже, - не слушал. Жил он с мачехой, она его в раннем возрасте совратила, научила таким вот образом получать удовольствие, общаясь с женщинами. Переучить его было невозможно. Второй супруг, тоже богатый старик, русский с немецкой фамилией Крюгер, предпочитал сексу с женой разглядывание порнографических картинок. Любил подглядывать за тем, как я моюсь, принимаю душ.
- Ты, наверное, не разрешала ему смотреть на себя в постели.
- Я же говорю. Не лежали мы с ним в постели, ему это было не интересно. А вот подглядывать - другое дело. Это он любил, это его заводило. При этом он мастурбировал. Прошу прощения за подробности. Собственно, мне от него в интимном плане ничего не доставалось. Третьим мужем был известный предприниматель, Авксентий Акакиевич Поносов. Тот надевал на себя мой парик из натуральных белых волос. Моё нижнее бельё, шёлковый халатик и подолгу смотрелся на себя такого в зеркало. Возбуждался от созерцания своего отражения. И тоже всё это заканчивалось тем, что он убегал в уборную и там разряжался. Что же это мне так не везёт. Может, проклял кто?
- Эрика, да ты сама извращенка. Больна геронотофилией. У тебя половое влечение исключительно к старикам. От одного старика ушла к другому, затем к третьему. Разве это нормально? Найди себе сверстника или кого помоложе и живи с ним в любви и согласии, рожай от него детей.
- Я не хочу в свои тридцать пять лет опять трамвай водить.
- Тогда не жалуйся.
- А если мне хочется жаловаться. Если мне это необходимо. Вот ты мой сверстник. С тобой без обиняков я могу обо всём говорить. Пожалей меня.
- В каком смысле?
- В прямом. Я же всё-таки красивая.
- Ах, в этом. Извини, не могу. Сегодня не мой день.
Николай оставил Эрику со спящими мужчинами и по ночной Москве пешком отправился домой.
Через неделю он снова увидел кошку с котятами у своего подъезда. Продавец на рынке показал видеоотчёт волонтёров, забравших кошку с котятами. Кошку стерилизовали, котята заметно подросли. Эльмар жалел о том, что отдал мурлыку. Говорил, что без неё ему стало грустно. А Миклухин, наоборот, воспрял духом. Мрачные мысли, ужасные образы, терзавшие его всё последнее время, развеялись. Вернулась вера в людей. Беспокоило теперь только одно, плачевное состояние Корнея Григорьевича. Он позвонил деду, чтобы узнать о его здоровье.
- Я сдал анализы в двух независимых клиниках, всё у меня хорошо! - кричал в трубку академик РАН. - Буду жить до ста лет! Знаешь, Эрика оставила для тебя свой телефон.
- У меня нет денег, чтобы по тысячу долларов платить за её визит, - резко ответил Николай.
- А Эрика предвидела твой такой ответ. Ты зря на неё сердишься. Она умная и я бы даже сказал, очень порядочная девушка. Эрика просила передать, что сама тебе станет помогать. Понимаешь, какое у неё большое и чуткое сердце. У неё есть для этого свои, достаточные, накопления.
- Только этого не хватало. Чтобы проститутка меня содержала, - вырвалось у художника.
- Зря ты так. Она хорошая и совсем не похожа на женщин лёгкого поведения. Если ты от неё отказываешься, тогда я подумаю.
- О чём? - не понял Миклухин.
- Может, возьму, да и сам на ней женюсь, - предположил Корней Григорьевич.
- Давай-давай, женись, дед, - поддержал его Николай, - сегодня твой день. Сегодня всё у тебя получится.