(рассказ народной артистки России Милании Кононовны Незавибатько)
У меня до сих пор перед глазами стоит образ молодой, прелестной девушки Мальвы Мавриной. Она приехала в Москву из небольшого провинциального города не покорять столицу, как потом говорили люди, любившие красивые выражения, а всего-навсего поступать в театральное училище.
Мальва была хороша той беспечной красотой, которая сама ещё не знает себе цены: большие тёмные глаза, быстрый румянец, тонкая талия, лёгкая походка. Когда она смеялась, ей верили.
Мы вместе держали экзамен. Первые два тура она прошла легко, а на третьем "срезалась". Член комиссии, человек с лицом усталого зубного врача, попросил её не волноваться и приходить на будущий год. Эти слова, сказанные, вероятно, в сотый раз за день, для Мальвы прозвучали приговором.
На оставшиеся деньги она пошла в ресторан "Арбат". Девяностые годы умели странно смешивать роскошь и нищету. У входа блестели иномарки, а в двадцати шагах от ресторана старушка продавала поштучно сигареты. В зале пахло жареным мясом, дорогими духами, табаком и деньгами. За соседними столами сидели люди в малиновых пиджаках, холёные иностранцы, женщины с причёсками, похожими на архитектурные сооружения и чиновники старой закалки, уже научившиеся без запинки произносить новое слово "бизнес".
Яков Сергеевич Скорлупкин заметил Мальву раньше, чем она его. Ему было за шестьдесят. Бывший прокурор, он и на пенсии сохранил привычку смотреть на человека так, словно тот уже дал показания и признал вину. Лицо у него было крупное, тяжёлое; под глазами сероватые мешки; седые волосы зачёсаны назад. Он сидел один, ел осетрину и скучал.
- Девушка, - сказал он, когда Мальва попросила официанта принести счёт, - простите старика за любопытство. У вас такой вид, будто вас сегодня выгнали из рая.
Мальва засмеялась, а потом неожиданно для себя заплакала. Именно эта перемена всё и решила. Скорлупкин пересел к ней и велел официанту принести шампанское. Слушал он внимательно: не перебивал, кивал в нужных местах и лишь изредка произносил фамилии людей, которых якобы знал лично. Декан. Ректор. Член приёмной комиссии. Заместитель министра. К концу разговора Мальве уже казалось, что её неудача это досадная канцелярская ошибка, которую Яков Сергеевич завтра же исправит.
- Талантам надо помогать, - сказал он. - А бездарности пробьются сами.
Избитая, пошлая фраза в тот вечер Мальве показалась мудрой.
Яков Сергеевич предложил пожить у него несколько дней: гостиница - дорого, в общежитие, пока не сдашь вступительные экзамены, не поселят. А за это время он "позвонит, куда следует". Мальва колебалась. Потом подумала о родителях, которым уже написала, что дошла до третьего тура, и о том, как стыдно будет вернуться домой и объяснять соседям, почему великой московской актрисы из неё не получилось. Она согласилась.
Квартира Скорлупкина оказалась совсем не похожа на жилище влиятельного человека, каким Мальва успела его вообразить. Обычная двухкомнатная "хрущёвка" на улице Инициативной: узкий коридор, потемневший паркет, старый сервант с хрусталём, ковёр с оленями, телефон под вязаной салфеткой и книжный шкаф, где уголовный кодекс стоял рядом с томиком Дюма и справочником садовода. В прихожей сильно пахло табаком, валидолом и вчерашним супом.
Яков Сергеевич сразу отвёл ей маленькую комнату с раскладным диваном.
- Считай, что живёшь у родственника, - сказал он.
Это "у родственника" успокоило её больше всего. Она разложила на стуле блузку, положила у зеркала расчёску и фотографию родителей. На фотографии отец щурился от солнца, мать держала в руках букет астр. Мальва долго смотрела на них и мысленно рассказывала совсем другую историю: экзамены прошли успешно, в Москве нашёлся влиятельный человек, через неделю всё решится.
Днём Скорлупкин действительно кому-то звонил. Говорил громко, называя должности. Теперь трудно сказать, были ли на другом конце провода нужные люди или его старые приятели, с которыми он разыгрывал спектакль. Мальва слышала из кухни: "талантливая девочка", "надо посмотреть", "мы же свои люди". Каждая такая фраза возвращала ей надежду.
Вечером Яков Сергеевич купил коньяк и торт. Сначала говорил об искусстве, потом о человеческой неблагодарности, затем о том, сколько добра сделал людям за годы службы. Он сел ближе. Мальва отодвинулась. Пенсионер засмеялся и назвал её ребёнком. Когда она попросилась спать, Скорлупкин напомнил - сначала шутливо, потом уже без улыбки, - что Москва ничего не даёт даром.
Дальнейшее Мальва потом вспоминала не как последовательность событий, а отдельными предметами: край стола, опрокинутую рюмку, свою фотографию родителей на тумбочке, громкий ход часов за стеной. Она несколько раз сказала, что не хочет. Сначала Яков Сергеевич уговаривал, уверяя, что она всё понимает неправильно. Когда уговоры не подействовали, он перестал притворяться добрым покровителем и применил силу. Сопротивление Мальвы не изменило исхода. То, что произошло, было не соблазнением и не любовной связью, а в чистом виде насилием.
Закончив дело, Скорлупкин довольно-таки буднично пошёл на кухню пить воду. Именно эта будничность показалась ей страшнее всего. Для неё мир только что раскололся, а он искал в холодильнике минералку и ворчал, что опять не закрыта бутылка.
Мальва заперлась в маленькой комнате и до рассвета не ложилась. Первой мыслью было бежать. Второй - умереть. Мысль о смерти пришла не торжественно и не красиво, а почти хозяйственно: исчезнуть, чтобы не объяснять. Не видеть мать. Не слышать отца. Не встретить знакомую продавщицу на родной улице, которая спросит: "Ну что, артистка?". Ей казалось, что произошедшее каким-то нелепым образом стало её виной, хотя разум говорил обратное.
Она подошла к окну. Внизу дворник двигал мусорные баки, на кухнях зажигался свет, кто-то выводил собаку. Обычная жизнь продолжалась с оскорбительным равнодушием. Мальва подумала: если сейчас исчезнуть, родители никогда не узнают правды. Они будут годами придумывать причину, искать ошибку в себе. Это соображение удержало её сильнее страха.
Потом пришла другая мысль - слабая, стыдная, но цепкая: училище. Скорлупкин обещал. Если уйти сейчас, всё случившееся окажется не только ужасным, но ещё и напрасным. Если остаться и поступить, можно будет когда-нибудь сказать себе, что она вынесла всю эту мерзость ради своего светлого будущего.
Утром Яков Сергеевич вёл себя так, будто между ними заключён договор. Он поставил перед ней чашку кофе и сказал:
- Не драматизируй. Я своё слово сдержу.
Мальва ничего не ответила. Она ненавидела его и одновременно ждала обещанного звонка. В этом противоречии и началось её пленение.
Первые дни она каждый вечер собирала чемодан и каждое следующее утро его разбирала. Скорлупкин приносил продукты, оставлял деньги, сообщал о новых "переговорах". То ректор уехал, то нужный человек заболел, то требовалось дождаться начала семестра. Надежда всё время отодвигалась.
Мальва мучительно думала о родителях. Ей представлялось, как мать, узнав всё, замолчит и станет вытирать совершенно чистый стол тряпкой. Как отец выйдет во двор курить и долго не вернётся. Потом она сердилась на себя: почему стыдиться должна она, а не Скорлупкин?
Сосед, священник Гапоненко, видел её на лестнице и довольно скоро понял характер их сожительства. К Якову Сергеевичу он претензий не предъявлял. Зато Мальве однажды сказал:
- Молодость дана не для распутства.
Она посмотрела на него и впервые за много дней почувствовала не стыд, а злость. У неё вырвалось:
- А старость для чего дана?
Гапоненко обиделся и не ответил.
Прошёл месяц. Страх перед Скорлупкиным притупился и превратился в тяжёлую бытовую неприязнь. Мальва научилась угадывать его настроение по тому, как он снимал ботинки, знала, когда лучше уйти на кухню, когда заговорить о театральном училище, когда промолчать.
Она начала считать эту жизнь временной нормой. Покупала продукты, гладила пенсионеру рубашки, отвечала на телефон. Иногда они даже смеялись над телевизионной передачей. После таких минут ей становилось особенно противно: казалось, будто она предала ту девушку, которая первой ночью сидела у окна и клялась утром уйти.
Развязка оказалась прозаической. Однажды Мальва сама позвонила в училище, назвала фамилию человека, с которым Скорлупкин якобы давно обо всём договорился, и услышала удивлённое: "Кто это? Мы такого не знаем". Тогда она проверила ещё две его истории. Все оказались пустыми. В тот вечер она не плакала. Собрала чемодан, взяла фотографию родителей и ушла. Скорлупкин кричал ей вслед, что без него она пропадёт. Возможно, впервые в жизни он оказался прав - только не по той причине, по которой думал.
С Матвеем Марковичем Печиборщ она познакомилась на Тверской в холодный, ветреный день. Мальва стояла перед блестящей витриной роскошного магазина не потому, что собиралась что-нибудь купить, а потому, что там было тепло от подсветки и красиво лежали вещи, принадлежавшие другой жизни. Печиборщ вышел из этого магазина и увидел её отражение в стекле.
Это был маленький, сухой, почти невесомый старик с лысиной цвета старого пергамента и удивительно живыми чёрными глазами. Даже летом он носил салатовое зимнее пальто с красным лисьим воротником; зимой же это пальто приобретало хоть какое-то оправдание. Печиборщ любил золото, крепкий чай, старые романсы и точность. Карманные часы сверял трижды в день. Купюры разглаживал ладонью. Не терпел, когда сахарный песок в сахарнице лежал комьями.
Разговор начался с пустяка: он спросил, который час, хотя собственные часы держал в руке. Через четверть часа они уже пили кофе. Печиборщ ничего не обещал про искусство, судьбу и великих знакомых. Он прямо предложил сделку: отдельная квартира на Тверской, содержание, одежда; взамен - редкие встречи и отсутствие вопросов. После Скорлупкина эта циничная ясность показалась Мальве почти честностью.
Квартира находилась в старом доме с широкими ступенями и тяжёлой дверью. Высокие потолки, лепные розетки, дубовый паркет, две комнаты анфиладой. В гостиной - овальное зеркало в бронзовой раме, вишнёвый бархатный диван, пианино, которое никто не открывал, и шкаф с фарфоровыми пастушками. В спальне стояла огромная кровать под кремовым покрывалом. Окна выходили на шумную улицу; по ночам свет автомобильных фар медленно проползал по потолку, словно квартира плыла.
Мальва впервые получила собственный ключ и долго держала его на ладони. Возможность закрыть дверь изнутри казалась роскошью большей, чем дорогая мебель.
Служанку звали Наташа. Ей было около тридцати пяти, хотя при знакомстве она сказала: "двадцать восемь с небольшим". Коренастая, светловолосая, с быстрыми серыми глазами и привычкой поджимать губы, когда слышала неправду. Наташа говорила с вещами: ругала чайник, уговаривала пылесос, извинялась перед тарелкой, если роняла её. День начинала с того, что распахивала форточки независимо от мороза, и повторяла: "Воздух денег не просит". Потраченные на продукты деньги аккуратно записывала в тетрадь, была прижимиста, но при этом кота кормила сливками.
Кот Феликс появился через неделю - огромный серый нахал, считавший диван личной собственностью. Попугай Федя - ещё спустя месяц. Его купили потому, что в магазине он неожиданно крикнул Мальве: "Красотища!". Наташа утверждала, что птица льстит из корыстных побуждений.
Печиборщ приходил по четвергам, иногда пропускал две-три недели. Перед его приходом Наташа без приказа ставила на стол чай, лимон и маленькую рюмку коньяка, затем уходила на кухню и нарочно громко гремела кастрюлями. Матвей Маркович любил рассказывать о камнях. По его словам, люди врут, а камни - никогда.
В ресторане "Арагви" Мальва завтракала и ужинала. Там она и увидела Максима Шеставицкого. Он был молод, черноволос, худощав, носил длинное тёмное пальто и говорил с той уверенной небрежностью, которая в двадцать пять лет заменяет положение в обществе.
Максим смотрел на неё из-за соседнего столика, а потом послал официанта с запиской: "Вы всегда ужинаете одна или сегодня мне повезло?". Мальва рассмеялась и разрешила ему пересесть. Он представился переводчиком, хотя переводил редко; писал рассказы, хотя нигде их не печатали; собирался уехать во Францию, хотя заграничного паспорта ещё не имел. Но рядом с ним Мальва снова почувствовала себя не содержанкой, а молодой свободной девушкой.
Они гуляли в Сокольниках. Максим покупал два стаканчика кофе, хотя денег у него обычно хватало только на один приличный обед. Они спорили о кино, читали друг другу стихи, сидели на холодных скамейках до темноты. В Парке Горького катались на коньках: Мальва держалась уверенно, Максим часто падал и каждый раз утверждал, что делает это нарочно, чтобы её рассмешить.
Однажды они составили совершенно серьёзный план их будущей жизни. Снимут комнату. Максим станет переводить книги. Мальва поступит в театральное. По воскресеньям будут покупать цветы, даже зимой.
Там, где есть официанты, швейцары и знакомые знакомых тайна долго не живёт. Печиборщ узнал о Максиме. Он не устроил сцены. Пришёл в четверг, положил на стол конверт с деньгами и сказал:
- До первого числа оплачено. Дальше - сама.
Мальва бросилась к Максиму. И только тогда узнала, что он живёт в общежитии, делит комнату с двумя мужчинами и должен денег почти всем знакомым.
- Я люблю тебя, - говорил он. - Но куда я тебя приведу?
Любовь, которая ещё вчера собиралась победить весь мир, остановилась перед вахтёршей общежития.
После выселения Мальва несколько дней переходила от знакомых к знакомым. Чемодан становился тяжелее, конверт с деньгами легче. Тогда появился человек по имени Аркадий, всегда чисто выбритый, в хорошем пальто и с голосом заботливого администратора. Он предложил "работу с жильём". Мальва поняла не сразу, а поняв, сначала отказалась. Через два дня, когда деньги закончились, нашла его сама.
Публичный дом средней руки занимал большую квартиру в переулке недалеко от центра. На двери не было вывески. В прихожей стояли искусственные цветы, в гостиной - телевизор и потёртые кресла. Хозяйку звали Зоей Павловной. Она вела тетрадь доходов, следила за чистотой полотенец и любила повторять, что у неё "приличное заведение".
Работа быстро разрушила последние иллюзии Мальвы. Здесь не требовались ни чувства, ни даже убедительная их имитация - только способность отстраниться от происходящего и дожить до утра. Некоторые посетители были молчаливы, некоторые грубы; случались унижения и побои. Девушки выработали собственную систему взаимной защиты: стучали в стену, если становилось опасно, держали лёд в морозильнике для синяков, предупреждали друг друга о жестоких клиентах. Мальва научилась смотреть на часы и мысленно уходить куда-нибудь в Парк Горького, где Максим всё ещё падал на коньках.
Палёный появился поздней осенью. Настоящего имени его никто не знал. Прозвище получил за ожог, тянувшийся от виска к подбородку. Он был лет тридцати, жилистый, с беспокойными руками. Любил рассказывать о "воровских делах", которых, вероятно, никогда не совершал, и постоянно оглядывался на дверь.
С Мальвой он разговаривал иначе, чем остальные. Не спрашивал, почему она здесь, не обещал спасти. Однажды заметил у неё дешёвое колечко и сказал, что камень стеклянный. Мальва засмеялась и рассказала про старого ювелира, у которого настоящих камней столько, что ими можно мостить улицу.
Разговор, начавшийся как насмешка, постепенно стал опасным. Палёный расспрашивал: где живёт старик, бывает ли охрана, где держит ценности. Мальва сначала уходила от ответов. Потом вспомнила, как Печиборщ одним конвертом вычеркнул её из своей жизни. Обида предложила себя в качестве справедливости.
Она была в настоящей квартире Матвея Марковича лишь однажды. Запомнила тяжёлую дверь, кабинет, сейф за картиной и витрины с камнями. Этого оказалось достаточно. Мальва назвала адрес и объяснила расположение комнат. Почти сразу пожалела. Но Палёный уже слушал не её, а собственное воображение.
Вором он оказался таким же, каким Максим был великим писателем, а Скорлупкин - всемогущим покровителем: главным образом в рассказах о себе. Его задержали быстро. На первом же допросе Палёный назвал Мальву. Так очередная чужая слабость стала для неё приговором.
В тюрьме выяснилось, что Мальва беременна. Ребёнок родился с синдромом Дауна. Материнство не исправило её жизнь чудесным образом, как любят писать в дурных книгах; оно лишь дало ей человека, перед которым она впервые чувствовала ответственность сильнее собственной усталости. После освобождения она вышла за ворота с небольшим узлом и ребёнком, не имея ни дома, ни денег.
Там её встретил прежний знакомый сутенёр. Он предложил хорошо оплачиваемый "приватный вечер". Мальва согласилась из-за денег. Вечер оказался пьяным и унизительным; вскоре после него она тяжело заболела сифилисом. Лечение тянулось долго, здоровье разрушалось. Здесь не было никакой романтической кары за "падение" - была обычная уязвимость человека, которого много лет использовали другие и который всё реже мог выбирать безопасный выход.
Мальва умерла в двадцать два года.
Поминки устроили на улице Инициативной, в той самой квартире Скорлупкина, где когда-то началась её московская жизнь. Яков Сергеевич взял на себя все расходы, связанные с похоронами. Почему, - не знаю. Возможно, из раскаяния, тщеславия или желания в последний раз сыграть роль благодетеля. Чужая совесть предмет тёмный.
От окна до серванта поставили стол. На нём теснились селёдка, картошка, колбаса, чёрный хлеб, бутылки водки и тарелки, оставшиеся от разных сервизов. За столом оказались люди, которые при жизни Мальвы едва ли согласились бы провести вместе десять минут: Печиборщ, Максим Шеставицкий, девицы из публичного дома, хозяйка заведения, несколько случайных знакомых и я.
Печиборщ пришёл в своём знаменитом салатовом пальто с красным лисьим воротником. В прихожей долго не хотел отдавать его Наташе, словно опасался, что даже на поминках кто-нибудь похитит вещь. Сел у стены, маленький, высохший, и всё время поправлял манжеты. Перед ним стояла рюмка, к которой он почти не притрагивался.
Максим пришёл поздно. Теперь он выглядел старше своих лет. Увидев Матвея Марковича, остановился, но ничего не сказал. Они оба имели право считать другого виноватым и достаточно оснований молчать о собственной вине.
Священник Гапоненко поднялся говорить. Голос у него был красивый, поставленный.
- Жизнь человеческая есть путь испытаний, - начал было он.
В этот момент попугай Федя, летавший по комнате, крикнул:
- Браво! Красотища!
Кто-то прыснул. Гапоненко нахмурился и продолжил. Девицы уже тихо хихикали. Хозяйка публичного дома стояла перед зеркалом в коридоре и поправляла губную помаду. Мужчины под столом позволяли себе вольности, женщины отмахивались и наливали себе водку. Смерть Мальвы не сделала собравшихся лучше даже на один вечер.
На полу сидел её сын. Он играл резиновой куклой - "гуттаперчевым мальчиком" - и время от времени с силой ударял ею об паркет. Потом поднимал куклу и улыбался ей. Он не понимал, зачем пришло столько людей, почему Наташа плачет на кухне и почему все говорят о маме в прошедшем времени.
Наташа накрывала на стол. Она сохранила прежнюю привычку разговаривать с вещами.
- Ну, куда же ты, проклятая, - прошептала она упавшей вилке и вдруг заплакала сильнее.
Феликс сидел на подоконнике, отвернувшись от людей. Печиборщ несколько раз посмотрел на кота, будто хотел спросить, помнит ли тот прежнюю квартиру на Тверской.
Скорлупкин почти не говорил. Он сидел во главе стола, серый, опухший, и теребил край скатерти. Я смотрела на него и думала: раскаивается. Потом заметила, как он морщится и держится рукой за правый бок, и решила, что, возможно, у него просто болит печень после вчерашней выпивки.
Когда Гапоненко закончил свою возвышенную речь, возникло неловкое молчание. И тогда Максим неожиданно сказал:
- Она хотела стать актрисой.
Все посмотрели на него. Будто впервые услышали не о содержанке, не о проститутке, не о наводчице, не о больной женщине, а о девушке, которая когда-то приехала в Москву поступать в театральное училище.
Наташа из кухни ответила:
- Я знаю.
И больше никто ничего не сказал.
За окном шёл мелкий московский дождь. Федя снова прокричал: "Красотища!" - уже без всякого повода. Сын Мальвы поднял куклу над головой и засмеялся. Феликс спрыгнул с подоконника и скрылся в коридоре.
Вот и весь печальный итог короткой жизни молодой, красивой и несчастной девушки.
В этой истории страшно не то, что Мальва однажды "пала". Страшнее другое: почти на каждом повороте её жизни рядом с ней находился мужчина, которому было выгодно считать её падшей, вместо того чтобы взять да и протянуть ей руку помощи.