Студентов литературного института временно поселили в рабочее общежитие. Разместившись на общественной кухне, они ночью продолжали спор, начавшийся ещё днём.
- Какой у тебя любимый поэт? - спросил Рубен Мовсесян у Якова Шнобеля.
- Мандельштам.
- А любимый писатель?
- Братья Стругацкие.
- Вот сразу твою гнилую сущность видно, - вспылил Рубен. - Знаешь же, что лучший поэт Александр Сергеевич Пушкин.
- Так ты не спросил, кто лучший. Ты спросил, кто любимый. Я Мандельштама и назвал. Я не хуже тебя знаю, что первый наш поэт Александр Сергеевич Пушкин, второй Михаил Юрьевич Лермонтов, а третье место вакантно. Я же, как и ты, образованный, русский интеллигент.
- Но Стругацкие - это же не писатели, а халтурщики и конъюнктурщики от литературы.
- Если даже и так. И что? Может, мне нравится, как они литературно халтурят и конъюнктурят. Знаю, что литературный трон делят: Гоголь, Достоевский, Толстой и Чехов. Но они, как орлы, парят высоко над облаками. А эти, свои, рядом.
- Для тебя главное, что свои. Какой же ты, после этого, Яша, всё-таки жук навозный.
- Рубен, я же не тыкаю тебя носом в твоё армянство. Не делаю тебе замечаний, когда через слово ты мне про Давида Сасунского, да про Эчмиадзин рассказываешь.
- Эй, вы, русские интеллигенты! - злобно крикнул из коридора возвращавшийся в свою комнату из туалета, шофёр Мокеев. - Вы когда нормальным людям дадите спать?
- Дадим-дадим, - криком на крик ответил ему Мовсесян. - Иди, Ваня, с нами водки выпей.
- Да мне с утра в рейс, - заходя на кухню и меняя тон на подобострастный, пожаловался водитель.
- До утра ещё пять часов, всё из тебя выветрится, - стал уговаривать его Шнобель.
- Тогда только чисто символически, - поддался уговорам шофёр.
- Сразу целый стакан, что ли? - держа бутылку в руке, уточнил Рубен.
- Два раза по половине будет достаточно, - уже совершенно другим, ласковым голосом объяснил Мокеев.