В девяносто третьем году судьба занесла меня на Петровско-Разумовский вещевой рынок. С другом Денисом мы торговали там кожаными куртками, арендуя половину палатки. Каждый новый день нашими соседями, арендовавшими вторую половину палатки, были незнакомые люди. Запомнился немолодой сухощавый мужчина, искусствовед, Теодор Титович Толдыкин, продававший женское нижнее бельё.
Было зимнее утро, непроглядная тьма. У молодой женщины, хозяйки тележки с едой и напитками, Теодор Титыч купил плоскую бутылку коньяка, семь бутербродов с колбасой и тут же набросился на всё это. Как я понял, это было у него вместо завтрака.
Когда Толдыкин "подкрепился", Денис не удержался и заметил, что женщина, продавшая ему коньяк, смотрела на него с любовью и состраданием.
- Случайных связей не ищу, - отрезал повеселевший Теодор Титыч. - В моей жизни достаточно было женщин, насытился.
- Расскажите, - взмолился я. - Всё равно пока нет покупателей.
- Извольте, - с готовностью откликнулся бывший искусствовед. - Знаете, Николай, я больше всего ценю в женщинах чувство юмора. Была у меня знакомая девушка по имени Лана, фамилия Шапиро. Настолько хороша, настолько красива, что просто не найду слов, чтобы выразить своего восхищения. Просто прелесть. Очень нравилась мне. И вот ухаживал я за ней, ухаживал. И всё планомерно подходило у нас к тому, чтобы, наконец, уединиться и, оставшись без свидетелей, обняться по-взрослому.
И стал я переживать. Первое свидание под одеялом, наедине. А вдруг пойдет что-то не так, выйдет вкривь и вкось. Не подумайте неправильно, не за свою мужскую состоятельность, не за потенцию переживал я, а за эстетическую сообразность, присущую такому важному событию, столь ответственному моменту.
У меня даже, помнится, своя теория тогда была насчет первой интимной встречи. Она, эта встреча, по тогдашним моим понятиям, во многом сохранившимся до сих пор, решала всё или почти всё. Была дверью, ведущей или в райские кущи, или в саму преисподнюю. И то, как эта дверь откроется в первый раз, имеет определяющее значение на всю дальнейшую совместную жизнь.
И стал я переживать. Лана была скромная, смешливая. А что, думаю, как для такого торжественного и ответственного случая возьмет да вырядится в развратное бельё? В какие-нибудь ажурные трусики с молнией и в чулки на подвязках. А ведь это ей совсем не к лицу. Совсем бы ей не пошло.
Лана заметила мою обеспокоенность, поинтересовалась причиной. Отношения у нас к тому времени были доверительные, и я откровенно сказал, что хотел бы в час "икс" видеть её в простом и скромном белье, без всякой там самодеятельности. Она на мгновение задумалась, лукаво улыбнулась и согласилась.
Настал час "икс". После недолгой прелюдии я залез под юбку и что ж увидел? На Лане были огромные, в пол-океана фланелевые старушечьи трусы. Смеху моему не было предела. Она и прежде хохмила, вела себя, как клоунесса, но что до эдакой "простоты" додумается, этого я и предположить не мог. Напряжение сразу же было снято, встреча "на высшем уровне" прошла в обстановке доброжелательности и взаимной нежности.
Сейчас Лана живет в Израиле, в городе Тель-Авиве. Писем не пишет, телеграмм не шлет. А я по ней скучаю. Лана, отзовись!
Теодор Титович снова подозвал торговку едой и напитками, купил у неё два пирожных под названьем "медовик" и ещё одну фляжку коньяка.
Глядя, с каким аппетитом Толдыкин закусывает коньяк пирожным, я спросил:
- Вкусно?
- В детстве всё было вкусно: лимонад, колбаса, мороженое и даже сосульки, - облизывая губы, ответил Теодор Титович. - Чаще всего то, что нравилось в детстве, в зрелые годы не столь актуально. Касается это не только съестного, но и симпатий к противоположному полу. Например, в детском саду нравилась одна девочка, а подрос, стала нравиться другая, та, которую раньше не замечал. Так сказать, время проходит, появляются новые фаворитки. Так бывает со всеми. Но вот Любу Бурцеву этот всеобщий закон забвения постоянно обходил стороной. Она нравилась всем мальчикам в детском саду, не утратила своей власти над лицами мужского пола в школе, очаровала всех студентов в Университете, всех сослуживцев на производстве. Такой исключительный случай.
Не нравилась Люба сама себе. Старалась постоянно совершенствоваться и чуть было не надорвалась. Сейчас я понимаю, что не сделай она тот решительный шаг в своей жизни, всё могло бы для неё закончиться трагедией. Сейчас я это понимаю, а раньше не понимал.
Собственно, небольшие трагедии каждому человеку необходимы, с ними вместе человек умнеет, мужает, растёт, познаёт окружающий мир. И в Любиной жизни их было немало. В первом классе, после того, как нас, учеников, забежавших в магазин посреди обеда, выгнали взашей, Люба сочинила строки:
"Детей за людей не считают,
В головы, в спины, в ноги толкают".
Для нас, ребятни, этот случай был озорством, пустяком, а для неё уже тогда трагедией. Люба тогда уже была взрослым сложившимся человеком со своими взглядами и убеждениями. Но всё это было спрятано в маленькое бесправное тело ребенка. Детей ведь и в самом деле, никто за людей не считает. И это убеждение практически всего взрослого населения. Так сказать, норма. Но сейчас не об этом.
Госпожа Слезинская - так Любу звал её отец, когда она была ещё ребенком и плакала от несовершенства мира сего. Так называл её я, когда она плакала всё от того же несовершенства мира, будучи уже взрослой. И до того полюбилась ей эта фамилия, что было время, хотела сменить свою родовую на Слезинскую. Фамилия Слезинская будоражила её воображение, вызывала приятные воспоминания, связанные с примирением. Примиряла с отцом, со мной, с действительностью.
Тяжело жить на белом свете человеку злому, глупому, бездушному. Не намного легче живётся и доброму, умному, душевному. Все страдают, все в той или иной мере мучаются. Спасает только любовь, да вера в Бога. Но любить не всякому дано, да и к вере в Бога не каждый способен прийти. "Блажен, кто верует - тепло ему на свете". Не всем суждено согреться. Любе Бурцевой, возможно, это и удалось, только мне от этого не легче.
Приняла Люба монашество и удалилась за монастырские стены. Такой вот сделала выбор, ни с кем не посоветовавшись. Не смогла она жить в миру. Бог ей судья.
А ведь я на ней жениться хотел, мечтал об этом, но получилось всё так, как получилось. Не я изменил своей мечте, и не мечту изменил я, а мечта изменила мне.
Люба-Любушка, белая голубушка, улетела ты от меня.
А с Риммой Кашпур я познакомился по протекции ещё в студенческие годы. Она за деньги бралась напечатать мою курсовую работу. Ну и намучался же я с ней. Печатала Римма медленно, часто ошибалась, то и дело закрашивала опечатки специальной белой краской. И потом сделала привычку печатать в день ровно столько листов, оплаты за которые хватило бы на торт "Сказка". Напечатает, возьмет деньги, спустится за сладостью в магазин - и всё, до свидания. Работа на сегодня закончена.
Терпел я её долго, кончилось всё тем, что ей просто надоело печатать, какие бы деньги за это я ей ни сулил. Обратился к другой. К той, которая сделала всё хорошо и в срок.
Помня отвращение Риммы к печатной машинке, я удивился её просьбе помочь устроиться секретарём в одно солидное заведение. Римма просила научить, как ей вести себя на собеседовании при устройстве на работу.
Я стал её инструктировать.
- Прежде всего, не волнуйся, - говорил я, - и хорошенько выспись. Заранее узнай, сколько времени занимает дорога до места собеседования и прибавь к этому полчасика. Не любят тех, кто опаздывает. Обязательно узнай, как зовут начальника, с которым будешь говорить и при разговоре постарайся ненавязчиво и к месту, а главное, правильно, произнести его имя. Оденься со вкусом, придерживаясь делового стиля. Первая в разговор не вступай, дождись, пока директор сам начнёт беседу. На протяжении всего собеседования не перебивай, за тобой наблюдается такая привычка. Взгляд при общении не прячь, но и в упор, как волк на ягнёнка, не смотри. На вопросы отвечай, подумав, коротко, без жестикуляции и прическу при этом не поправляй, даже если захочется. Тебе обязательно зададут вопросы личного характера, будь к этому готова. Работодатель имеет право знать, отразится ли семейная ситуация на "производительности труда". На вопрос о желаемой зарплате назови реальную, а не заоблачную сумму. Если всё сделаешь так, как я сказал, то глядишь, тебя и возьмут.
Не взяли. Римма приехала вся в слезах, в состоянии, близком к истерическому. Рассказала о том, какое было у неё собеседование.
Директор пригласил её поужинать в ресторан. Затем повёз к себе домой, показать коллекцию курительных трубок. А дома сказал, что если она останется, то утром будет уже зачислена в штат. Она влепила наглецу оплеуху и прямо от директора приехала ко мне.
- Всё сделала, как ты велел, - говорила Римма, вытирая слёзы, - не опоздала, молчала, слушала, прическу не поправляла, оделась строго. Но всё это оказалось не нужно. А нужно другое. Я так устала. Я больше не могу. Столько злобы во мне скопилось на мужиков. Что делать? Я просто теряюсь. А главное, не столько на этого директора злюсь, как на мужа, который меня туда послал.
- Это дело поправимое. Приедешь домой, разбей пару-тройку тарелок. Затем возьми скалку и мужниного любимца, того огромного плюшевого медведя, которого он сам себе подарил, по голове раз десять, со всего маху, от души.
- Ой, что ты. Он и так всё время спрашивает, почему у его "мишутки", сколько он ни приклеивает, всё глаза отваливаются. Я, как только вспомню этот его вопрос и его недоумение по этому поводу, так у меня злоба сама собой проходит. Нападает смех истерический.
- И потом, Римма, в таком состоянии наплюй ты и на мужа и на детей, сходи, купи себе любимое мороженое, устрой себе праздник. Подари себе букет роз, прими расслабляющую ванну.
- Что ты говоришь? Дадут мне мои оглоеды в ванной понежиться. А цветы? Если их муж увидит, он ни за что не поверит, что я их сама себе купила. Он меня в этой ванне вместе с букетом утопит.
- Тогда займись домашними делами, - говорил я Римме, уж и не зная, как её выпроводить, - только так займись, чтобы до изнеможения. Целиком погрузись в стирку, в глажку, в готовку. Детям сделай уроки, мужу сбегай за пивом. Чтобы на всякие там мысли ни времени, ни сил не осталось. Поразительная штука - излечивает, успокаивает.
- Меня не успокоит.
- Тогда наплюй на всех, садись за телефон и звони маме, подруге, школьному ухажёру, соседке. И всем подробно жалуйся, рассказывай всё подряд. Выговорись, полегчает.
- Не поможет. Да и разве дадут мне долго по телефону говорить. Муж вместе с телефоном в окно выбросит.
Я уж и не знал, что ей сказать, как утешить, каким ещё советом намекнуть на то, чтоб шла домой и оставила бы меня в покое.
- Знаешь, - стал давать я ей глупые и пустые советы, которыми пестрели все светские журналы, - а ты переключись. Мысленно переключись на что-то хорошее. Ведь было же тебе когда-нибудь с кем-нибудь в жизни хорошо?
- На себя намекаешь?
- Ни на кого не намекаю. Побудь с этим воспоминанием какое-то время наедине. А с проблемами поступи так. Возьми чистый лист бумаги, напиши на нём имена всех, кто тебя мучает, - директора-сволочуги, мужа-идиота, детей-кровопийц, друзей-предателей, подруг-завистниц, - и сожги этот листок. Сожги с мыслью о том, что и все твои проблемы вместе с этим сгоревшим листком превратились в кучу пепла. Ушли от тебя, остались где-то там, вдали, далеко за горами и лесами.
Римма явно не собиралась никуда уходить. Она, похоже, собиралась заночевать у меня. Это в планы мои не входило.
- Мои проблемы от меня никуда не уйдут, - обнимая меня и продолжая плакать, говорила Римма, - сожги я листок, тетрадь или даже свой дом. Человек все свои проблемы носит с собой. Убеги ты хоть на край света, смени себе имя, проблемы останутся. От себя не уйдёшь.
- Тогда подумай о путях решения своих проблем, - осторожно выбираясь из её объятий, говорил я, - не исключай пути самые безумные, самые фантастические. Тебе, к примеру, кажется, что заперли в четырёх стенах и не выбраться. А поднимешь голову, глянешь, в этой комнате нет потолка и стены не так высоки, кончаются на уровне твоей головы. Выше головы, конечно, не прыгнешь, но я прыгать и не предлагаю, можно поднять руки, зацепиться, подтянуться, и ты свободна.
- У тебя всё легко. А тут неудачи идут на меня косяком, как рыба на нерест, - того и гляди, свалят с ног. Не уклониться от них, не избавиться. Разве что глаза, как в детстве, закрыть. Но это не поможет.
- А ты, Римма, глаза не закрывая, подумай. Задумайся, почему это с тобой происходит. Поищи причину. Не объясняй себе всё это так, что кто-то сглазил, что настала в жизни чёрная полоса. Ищи источник бед. Как поймёшь, что делала не так и почему все твои титанические усилия ни к чему хорошему не приводили, сразу сообразишь, как изменить ситуацию.
- Я всё уже перепробовала, а невроз, состояние стресса никуда не уходит.
- Тогда в церковь иди, к батюшке. Серьезно говорю, помолись, покайся. Или к невропатологу. В борьбе за душевное равновесие все средства хороши.
Римма посмотрела на меня, как на последнего подонка, который издевается над ребёнком, налила себе целый стакан водки, выпила его и ушла. Я вздохнул с облегчением.
Теодор Титович приложился к бутылочке и поинтересовался:
- Ну что, хватит или продолжить?
- Продолжить, - сказали мы с Денисом хором.
- Вот смотришь иной раз на человека и понимаешь, что он свою фамилию заслуживает, - закусывая коньяк пирожным, говорил Толдыкин. - К Стелле Трепачёвой это относилось в первую очередь.
- Николай - голосовой агрессор, - говорила мне Стелла о своём брате, - он просто давит своим голосом. Постоянно раздражителен, недружелюбен и ищет соперничества. А чего мне с ним ругаться? Я не ругаюсь. От этого он злится ещё сильней. А жена его говорит очень быстро и много. С ней постоянно какие-то истории, всегда что-нибудь случается. А сынишка их, гнусавый нытик, объект постоянных насмешек, всё время на что-то жалуется. За стеной соседи Панкратовы. У жены голос скучный, безжизненный, впечатление такое, что апатия не покидает её ни на минуту. Панкратов - человек двуличный, голос слащавый, говорит всегда не то, что думает.
Вот вам пример того, что и как говорила Стелла о брате, о его жене, о племяннике и о соседях. Нетрудно представить, что и как говорила она им обо мне. Но какое-то время я с ней жил. Мне, как это ни странно, с этой сплетницей, ругательницей, злючкой было интересно. А как только почувствовал тошноту, так сразу же от неё убежал. Пусть теперь весь этот свой словесный мусор, все эти свои словесные помои сбрасывает и сливает в другие уши. Девочка-сплетница, девочка-завистница, девочка-старушка с одряхлевшей, смердящей душой.
Говоря о Стелле Трепачёвой, не лишним будет сказать пару слов и о молодых, юных душах, живущих в немолодых телах.
Прабабушка моя, Клавдия Васильевна, которой было сто лет, выходя посидеть на скамеечку возле дома, говорила моей восьмидесятилетней бабушке:
- Нинка, всех дел не переделаешь. Давай, тоже гулять выходи. А то, что же мне там одной со старухами сидеть.
Сама себя Клавдия Васильевна старухой не считала, тем более "Нинку". Она старухой и не была. В свои сто лет с интересом читала газеты, всем интересовалась. Упивалась, наслаждалась бурлящей вокруг неё жизнью. И нарадоваться не могла, глядя на окружавших её людей. Всем дарила улыбки, говорила приятные, добрые слова. Делала это от чистого сердца, за что, собственно, все её и любили. Никогда ни о ком дурного слова не говорила. Имела светлую голову, поразительное чувство юмора. Всю свою жизнь трудилась. "В труде, - говорила она, - залог моего долголетия. Лентяев Господь быстро прибирает к рукам, а тружеников долго терпит, даже подчас и грехи им прощает". Только в сто своих полных лет отошла она от дел, решила отдохнуть. А в девяносто девять во всю ещё вела хозяйство, работала от зари до зари. И умерла хотя и столетней, но молодой. На её похоронах рыдали так, будто скончалась девушка семнадцати лет в расцвете юности своей. Никому она не была в тягость, сама всем всегда помогала. Великой помощницы лишились.
А со Стеллой всё было наоборот. В свои восемнадцать была уже вредной древней старухой. Была неряшлива, ленива. Не знаю, какой станет она в сто лет, но в свои восемнадцать уже так научилась злословить, что всем сплетницам мира могла бы дать сто очков вперед.
Был такой момент в нашей с ней совместной жизни, когда Стелла доболталась до того, что не могла говорить. Заработала себе непрерывной болтовнёй несмыкание связок. Поехали к профессору в Боткинскую больницу. Там, в приёмной, сидели две пожилые женщины, с перебинтованными шеями, обе совершенно безголосые. Они, как рыбы, только рты раскрывали, но остановиться не могли, "болтали" о чем-то сугубо своём, не слыша и не слушая собеседницу.
- Вот твоё будущее, - сказал я Стелле, кивком головы указав на пациенток профессора.
Для кого-то слово является способом выражения эмоций, для кого-то слово - это смысл бытия. Для Стеллы слово стало её проклятием, её наказанием. Никто долго не выдержит присутствия рядом с собой такого человека. Я не стал исключением. Ретировался.
Сусанна Садовская. Жили с ней в одном дворе, я был влюблен в неё с самого детства. Сусанна была старше, постоянно подтрунивала надо мной, смеялась над моим высоким чувством. Затем она вышла замуж и уехала жить к мужу. Долго не виделись, но я её не забывал.
Встретил я Сусанну случайно в городе. Это было уже после того, как я отслужил срочную на флоте. Сусанна обрадовалась нашей встрече, разговаривала со мной свободно, легко, а я в ответ что-то мямлил, краснел.
Затем она развелась с мужем и вдвоем с дочкой вернулась жить в наш двор. Я по-прежнему не смел ни на что надеяться, она чувствовала надо мной свою власть и вертела мной, как своим слугой.
Я носил за ней сумки с продуктами. Она приказывала мне "бегом бежать к дороге, ловить такси". И я всё это делал, выполнял её капризы покорно и даже с охотой. А потом что-то вдруг изменилось. И в ней, и во мне, и в наших с ней отношениях.
Я случайно с ней встретился. Не ждал уже, как прежде, не караулил. Она позволила проводить себя, пройтись с ней до подъезда. Поговорили о том, о сём. Из каких-то еле уловимых намеков я понял, почувствовал, что ей очень хочется опять выйти замуж, и что она будет не против, если вторым её мужем стану я.
Понять-то я это понял, но что-то, повторюсь, изменилось, и в ней, и во мне, и в наших с ней отношениях. Она всё так же ослепляла блеском своих нарядов, всё так же была хороша собой, но уже не было в ней той изюминки, которая имелась прежде.
Так же случайно я встретился с ней в другой раз, был не один. Сусанна заметно разволновалась, попробовала сыграть со мной в прежнюю игру - раба и повелительницы. Сделав вид, что торопится, попросила сбегать, поймать ей такси. Я сказал, что у меня недалеко машина. И я её могу подвезти. От этих моих слов она пришла в растерянность. То соглашалась, то отказывалась, в конце концов села в автомобиль. Мы куда-то ехали, да так и не доехали. Сусанна попросила остановить машину и вышла.
Прошло ещё какое-то время, я встретил Сусанну в дорогом ресторане. Была она без яркого макияжа, на вид совсем доступная и руки тянулись к ней сами по себе. Сусанна позволяла обнимать себя, позволяла платить за себя и готова была уже на то, чтобы жил я с ней без регистрации. И снова поторопилась, а точнее сказать, опоздала.
На следующий день я видел её при всём блеске, при параде. На её лице опять была маска недоступности. Но в этот образ уже не верилось.
Затем я стал её встречать с ухажёром, и ухажёр был явно не хорош, не подходил для неё. Сусанна это понимала и видела, что это понимаю я, и понимают все окружающие. Страдала, должно быть, но, как говорится, и на себя, и на свою репутацию уже не обращала должного внимания. Шла потихоньку на дно.
Последняя наша с ней встреча была в ресторане "Урал". Мы с другом обедали, к нам за столик подсел татарин из Крыма со своей бутылочкой. Разговорились, и вдруг за его спиной я увидел Сусанну в компании гостей с юга. Почему-то сразу же вспомнилась "собачья свадьба", которую в тот же день, утром, я наблюдал на автобусной остановке.
С тех пор Сусанну я не встречал, не видел. Ни слуху о ней, ни духу.
Теодор Титович купил себе очередную фляжечку коньяка.
- Продолжать? - с вызовом в голосе поинтересовался он.
- Обязательно, - закричали мы.
- Извольте. Флора Веснина - захвастальщица.
У моей сестры была знакомая американка, звали её Хелен. Эта Хелен руки называла лапками, вместо "сможешь?" спрашивала: "посмеешь?"
Когда мы хвалили её русский, Хелен всякий раз смущалась, краснела и говорила:
- Не надо меня захвастывать. Я знаю, что русский у меня плохой.
Новые слова, с подачи Хелен, вошли в наш лексикон. Мы стали их использовать в разговоре между собой. Конечно же, только в семейном кругу и только в виде шутки.
- Посмеешь после работы зайти за племянником в детский сад? - спрашивала сестра.
- Мойте свои лапки и садитесь есть, - говорила матушка.
- Не надо меня захвастывать, - по поводу и без повода повторял отчим.
Так мы веселились.
И надо же было такому случиться, что я познакомился с Флорой Весниной, которая по природе своей была настоящая "захвастальщицей". Так за глаза все мои семейные её называли.
Флора и меня, и матушку, и племянника, и отчима, и собаку, всех "захвастывала". Когда она перешла на друзей - я улыбался. На знакомых - я с этим мирился. На незнакомых - я с трудом, но сдерживался. Всякое терпение, как известно, имеет свой предел. Когда Флора стала хвалить моих врагов, терпение моё лопнуло. Я просто взял её за шкирку и дал ногой пинок под зад. По-моему, она и за это меня похвалила, "захвастала".
Понимаю, что поступил жестоко и в высшей степени некрасиво, но сколько же можно было это терпеть?
Шел я как-то по Тверской улице и тут из дома, в котором живут композиторы, выпорхнула загорелая, резвая, шикарно одетая женщина. Она прошла мимо, многозначительно на меня посмотрела и села в поджидавший её автомобиль. Машина завелась, тронулась и через мгновение скрылась. Автомобиль уехал, увез прелестницу, а вопросы остались. "Кто? Где? Когда?".
Пока я пытался вспомнить, где мог видеть эти озорные глаза, из-за моего плеча, обогнав меня, выскочил, ортодоксальный еврей с бородой и пейсами, одетый в чёрный костюм и чёрную широкополую шляпу.
Я посмотрел на идущего впереди еврея и, улыбнувшись, вспомнил. Да, это была Фрида! Фрида Рувимова. Она мне когда-то говорила:
- Ты мой Финист-ясный сокол.
История простая и банальная, но не лишённая при этом красоты и оставившая занозу в сердце.
Фриде, в свои двадцать, давно уже хотелось замуж, а мне в свои двадцать три, хотелось "погулять". Ничем хорошим это кончиться не могло. Но в тот короткий отрезок времени, когда мы с ней встречались, нам было хорошо. Ходили на каток, она в отцовском свитере с оленями, с косичками смешными, я в бушлате флотском и вязаном длинном шарфе белого цвета.
Там, на катке, я в первый раз её поцеловал. Фрида упала, да так неудачно, что прикусила губу. От боли она заплакала, как ребёнок, я её утешал.
- Полижи рану языком, и она затянется, - учил я Фриду.
- Я не собака, чтобы раны зализывать, - вытирая обильные слёзы, отвечала она.
- Я буду твоей собакой, - неожиданно даже для самого себя произнёс я, - я буду раны твои зализывать.
Посмотрев на меня беззащитно и томно, Фрида подставила окровавленную губу. Я лизнул её губу несколько раз. А потом и сам не заметил, как привлёк Фриду к себе, и наши губы слились в поцелуе.
Запах льда, свежесть молодого девичьего тела, музыка, - звучал "Маленький цветок", - всё это вскружило мою голову и, увлекая Фриду за собой, я упал на лёд. Она упала на меня. Я ударился затылком, но даже и не почувствовал, и шишки потом не было, и затылок не болел. Так было сладко, что вспоминаю этот соленый от крови поцелуй до сих пор.
Затем ходили в бассейн, я учил Фриду плавать. Держал её прекрасное тело на своих руках, а она гребла и бултыхалась. Ходили в кино, в театр, она рассказывала о своих интересных знакомствах. Несколько раз, безуспешно, пыталась познакомить меня с родителями. А потом вышла замуж.
Я на месяц пропал, не звонил, был занят своими делами, а когда позвонил, то узнал, что нет больше Фриды Рувимовой, а есть Фрида Фирсова. Слащавый мужской голос, сообщивший это, намекал тем самым, что не стоит мне больше звонить. Я и не звонил. Фрида позвонила сама. Позвонила и спокойно сообщила о том, что вышла замуж.
- У тебя же ветер в голове, - говорила она ровным, уверенным голосом, - девочек меняешь, как перчатки. А мне нужно жизнь свою устраивать, быт налаживать, детей рожать.
- Но я же тебя люблю, - пытался я бороться за Фриду из последних сил.
- Ты не одну меня любишь. Ты любишь всех. А значит, никого. Так бывает, я знаю, и ничего в этом плохого нет. Ты хоть и большой, но совсем ещё маленький. Тебе надо взрослеть, как-то определяться. На это уйдут годы, а у меня каждый день на счету. Бабий век короток. Повзрослеешь, поймешь меня. А поймешь - простишь свою Фриду.
Я, конечно, и понял, и простил, но рана на сердце осталась.
- Не устали? Не надоел? - отхлёбывая очередную порцию коньяка, поинтересовался Теодор Титович. - Я о своих женщинах могу рассказывать бесконечно.
- Рассказывайте. Нам интересно, - поощрял искусствоведа Денис.
- Поведаю-ка я вам о Хавронье, - облизав губы, с новыми силами заговорил Толдыкин. - Матушка её была актрисой, в театре играла мальчишек. Театральное амплуа - травести. Одевалась, как мальчишка, стриглась, как мальчишка и разговаривала, как мальчишка. Была худощавая, маленького роста. И дочку родила недоношенную. Хавронья родилась весом в полтора килограмма, её не выписывали из родильного дома, пока не откормили до двух с половиной килограмм. Родилась крошечной, назвали Хаврошечкой. Всё, как в сказке про Крошечку-Хаврошечку. Кроме невесты моей Хавроньи Тихоновой и сказочной героини Крошечки-Хаврошечки, знал я ещё одну Хавронью. Она в раннем детстве моём была дворником у нас во дворе. И зимой, и летом ходила в чёрных резиновых сапогах и в чёрном, выцветшем рабочем халате на голое тело. Всегда пьяная, всегда кричала на кого-то, ругаясь матом. Все обзывали её Хаврошкой. А Хаврошке той не было и пятидесяти. Правда, выглядела она намного старше.
Я к тому упомянул о дворничихе, чтобы вам стало ясно, почему меня покоробило, когда при первом знакомстве c Тихоновой, я услышал её имя.
- Что же Вам другого имени подобрать не смогли? - вырвалось невольно.
- Что в имени тебе моем? - ответила Хавронья заготовленной фразой.
Я успокоился, а потом и привык. Бабушка называла Хаврошу Хорошечкой, Хорошенькой. Стал и я называть её так. Называл: "хорошенькая моя".
У Хорошеньки жил рыжий забавный котик Тиша Тихонов.
- Единственный мужчина в доме, да и тот не может ни гвоздя прибить, ни что-либо починить, - жаловалась на кота Хорошечка.
Я стал Тишке помощником. Вместе с ним мы починили входную дверь, заменили кран на кухне и положили новую кафельную плитку в ванной. И много чего ещё сделали по мелочам.
Тишку я дрессировал. Ему это не нравилось. На задних лапах он ходить не хотел, кусал меня за руку в тот момент, когда я поддерживал его передние лапы. На передних лапах также долго ходить не любил. Пройдёт с полметра и на бочок завалится, кричит, мяучит, зовёт Хорошенькую на помощь. С кувырками совсем была беда, не хотел он голову подгибать, царапался.
Когда же я его отпускал, то вредный кот вместо того, чтобы убежать и спрятаться, начинал издеваться надо мной. Так сказать, дрессировать меня. Таким образом мстил мне за гимнастику и дрессуру. Но я на него не сердился.
Хорошечка была всем хороша. Этим, как ни парадоксально, от себя и отталкивала. И сама ни на кого не кричала, не ругалась, да и на неё невозможно было ни накричать, ни поругаться с ней. Когда слишком всё хорошо, оно тоже нехорошо. Это я понял на собственном опыте. У неё дома я себя чувствовал, словно ватой обложенным. И Хавроша, и мама, и бабушка, - все меня любили, во всём мне потакали. Очень хотели, чтобы я перебрался к ним на постоянное место жительства. Не могу сейчас объяснить почему, но тогда, в тот период жизни, именно этого я и боялся. Именно этого и не хотел. Теперь бы подобное предложение я бы встретил с восторгом и благодарностью, но, увы, Хаврошенька давно уже замужем и, как вы понимаете, не за мной.
Была у меня и царица. Да-да, не поверите. Её так и звали - Царица. Царица Ивановна Мелюзга. Возможно и имя, и фамилия её покажутся вам вымышленными. Но я голову на отсечение даю. Сам паспорт смотрел. И потом такие ли ещё имена и фамилии встречаются, а здесь, как раз, всё просто.
Её отец, Иван Кузьмич Мелюзга, всю жизнь чувствовал себя ущербным и не нашёл ничего умнее, как взять да вину за это свалить на своё имя и фамилию. Ещё в юные годы он пытался поменять "простоватое", как ему казалось, имя Иван на "величественное" Сигизмунд, а фамилию Мелюзга на фамилию Царёв. Люди подняли его на смех, отец сильно побил Ванюшу, но дурь из него до конца так и не выбил. Вот Иван Кузьмич по прошествии многих лет на дочке и отыгрался. С фамилией своей, повзрослев, он свыкся, а вот ненависть к "простоватым" именам и свою затею не оставил. Так и появилась на свет запись в метрике - Царица Ивановна Мелюзга.
- Если с детства все станут её называть царицей, - кричал он, убеждая в этом себя и всех окружающих, - так она царицей настоящей и вырастет. Гордой, красивой, богатой. И отношение к ней будет соответственное.
Но всё получилось в точности наоборот. И дразнили, и били, и насмехались. И сама никак не могла привыкнуть к этому имени, считала его чужим. Мечтала так же, как отец, и имя, и фамилию сменить. Но из этой затеи, как и в истории с отцом, у неё ничего не вышло. Почему? Подробностей не знаю, не расспрашивал. А она об этом предпочитала помалкивать.
Были у Царицы завистливые глаза, и судьба её была - собирать несчастья. Намучился же я, живя с ней. Сама постоянно питалась всем прокисшим, заплесневевшим, протухшим и меня всем этим кормила. Никогда ничего не ели свежего. Суп прокисал у неё даже в холодильнике. Даже на плите, сразу после того, как она его сварила. Это было какое-то наказание господнее. Не только суп, всё, чего бы она ни готовила, - тут же скисало, протухало, портилось. Без мистики тут не обошлось.
Друзей и подруг у неё не было, были только враги и завистницы. Всех ненавидела, и знакомых, и незнакомых. Всех постоянно ругала, я не был исключением. Откровенно говоря, ужасная была баба. Настоящая ведьма. Спросите, зачем же я встречался с такой женщиной, которая откровенно презирала и ненавидела меня и которую я так же, в свою очередь, не скрываясь, ненавидел? Не знаю. Не могу на этот вопрос дать откровенного, исчерпывающего ответа. Признаюсь, и для меня мотивы нашей привязанности друг к другу остались неразгаданной тайной. Бывает так. Встретились, сошлись, как волки во время случки. Но волки после случки разбегаются, а мы не разбежались. Какое-то время вместе жили, вели совместное хозяйство. Если быть совсем точным, то жили вместе ровно полгода. И сейчас, вспоминая то время, понимаю, что совместное проживание это отчего-то было неизбежно. Должен был я через всё это пройти. Обязан был, сожительствуя с ней, чему-то полезному для будущей жизни научиться.
Бог его знает, почему нам нравится та или иная женщина. В ранней юности, помнится, полюбил одну за розовые трусики, которые на ней хорошо сидели. Когда ей в этом признался, то она смеялась до слез, а потом с грустью в голосе сказала:
- Меня никто ещё не любил за розовые трусики.
Обстоятельства, место и время знакомства - очень много значат. Одну и ту же женщину встретишь в другом месте, в другое время и не заметишь, не выделишь. А тут, глядишь, чем-то зацепила, сверкнула, как на солнце бриллиант, - и ты уже попался в её сети. Так, видимо, было и у меня с Царицей. Чем-то увлекла. Сейчас совершенно не помню чем, да и диву даюсь, как я мог с ней не только познакомиться, но и долгих полгода прожить. Не ругаю её, себя, дурака, виню. С некоторых пор сделал привычку за всё винить только себя. Попробуйте, станете по-настоящему счастливы. Полезная вещь, очень помогает.
Есть женщины, за которыми необходимо долго ухаживать, пока добьешься того, что они перед тобой раскроются. А есть такие, как вспышка молнии. С которыми или сейчас, или никогда. Такой была Шушаник Аветисян. Шаня в первый же день нашего знакомства всё рассказала о себе, отвела меня к отцу, затем к матери. Её родители жили отдельно.
Прощаясь после длинного, насыщенного знакомствами и разговорами дня, Шушаник сказала:
- Звоните не раньше двенадцати.
Возникла неожиданная пауза.
"Культурная, домашняя на вид, - думал я, - и где же тебя каждый день до двенадцати носит? С кем ты гуляешь до самой полуночи?".
Она поняла смысл невысказанных мною слов и ответила:
- Это утром не раньше двенадцати звоните, а вечером не позднее десяти.
С Шаней я узнал, что такое дудук, вдоволь наслушавшись грустной, протяжной музыки. Уяснил, что известная армянская гора Арарат теперь находится в Турции. О геноциде армян много услышал. Она научила меня в большом количестве есть фасоль, зелень и хлеб лаваш.
Её отец, Ованес Арутюнович, называл себя князем. Говорил, что до революции его семья имела большой дом в Тифлисе и сорок кувшинов с золотом. Всё это богатство конфисковала Советская власть. С этим он и жил.
Её матушка, Лилиана Саркисовна, наоборот, всё своё богатство и положение в обществе приобрела за годы Советской власти. Являясь внучкой одного из двадцати шести Бакинских комиссаров, жила в специальном доме для их потомков. Квартира с высокими потолками в центре Москвы, на станции метро "Маяковская". Она никого не ругала, всех любила, полюбила сразу и меня.
Это было время, когда я с головой погрузился в армянскую историю и культуру. Продолжалось всё это год с небольшим. Я считал и считаю, что семью нужно создавать лишь тогда, когда есть у тебя с твоей избранницей настоящее духовное родство. То есть не только, чтобы была "едина плоть", не только так, что можно было бы сказать о ней: "хорошая, добрая, милая, зверюшек любит, меня понимает", а чтобы в наличии имелись все три составляющие. И физическое влечение, и душевное расположение, и духовная связь. У нас с Шушаней такого триединства не было. Поэтому пожили в согласии и радости год и разошлись, точно так же, как папка и мамка её. Спасибо за то, что было.
Юнона Сытник. Я называл её Ненасытник. Вот уж терзала меня, здоровье забирала. И живот у меня постоянно болел при встречах с ней, и голова кружилась, тошнило. А отказаться от неё не мог, страстная была. На уме у неё было только одно. На все мои упреки отвечала: "Ты ведь тоже не со мной одной встречаешься". Имелись в виду друзья, родня. То есть я ей про беспорядочную половую жизнь, а она мне про свою ревность к моему ближайшему окружению.
- Мне ведь нужно с друзьями общаться, - оправдывался я, - с матушкой. Мне одного общения с тобой мало.
- Тебе меня мало, - не разобравшись и не дослушав до конца, кричала Юнона. - А мне не только тебя, мне целого мира мало.
Спектакль "Юнона и Авось" она смотрела раз семнадцать, но так и не смогла понять. Почему главную героиню зовут Кончита, а не Юнона. И совсем не знала истории своего имени. Как-то случился у нас с ней на эту тему разговор.
- Юнона, - пояснял я, - в римской мифологии одна из верховных богинь. Супруга Юпитера. Соответствует греческой Гере, царице богов, сестре и жене Зевса.
- А так разве может быть? - спросила Юнона.
- Ты о чем? - не понял я.
- Ну, то, что она и сестрой была и женой. Это же нарушение закона.
- У них, у древних, свои законы были. Поэтому и вымерли. В Древнем Египте та же петрушка наблюдалась. Изида была сестрой и женой Озириса.
- А Озирис кто такой? Верховный?
- Нет. Верховный у них был бог Солнца по имени Ра. А Озирис в древнеегипетской мифологии бог умирающей и воскресающей природы. Брат и супруг Изиды. Покровитель и судья мертвых.
- Жаль.
- Что "жаль"?
- Жаль, что брата у меня нет, - вдумчиво прослушав меня, заключила Юнона.
- Да, и чтобы ещё был Юпитером, - съязвил я, а потом задумался: "Вот какие ты выводы сделала из моего рассказа. Замуж за несуществующего брата в мечтах своих собралась".
Хотела за Юпитера, а вышла за "быка", местного бандита. Родила от него сына и успокоилась. Так сказать, насытилась.
Насытились и мы с Денисом рассказами Толдыкина. Больше слушать его не стали. Было ли всё то, что он рассказывал на самом деле или это плод фантазии искусствоведа, осталось тайной, покрытой мраком.
В заключение скажу, что ни одного набора женского белья Теодор Титович за весь день так и не продал. Зато напился к вечеру прилично, на ногах уже не стоял. Пришлось нам отвозить его домой.
Больше ни разу мы с ним не встречались. Но человек был особенный, очень забавный.