1 

Летит Слово-Песня над Обской губой - лёд шумит, шевелится, - пролетает  над гаванью с одиноким кочем - матросы драят палубу, чинят кожаные паруса, промысловый люд грузит товар, пришедший оленным поездом, на свежеускобленный до сияния коч. Дым стоит над оленями. Юраки-самоеды стоят кучкой, тоже дымятся, дивятся на коч о трёх мачтах. Слово-Песня долго на них не глядит, летит дальше: над белой тундрой, воспаляющей глаз, над речками-неугадайками,  которые и разгадаешь если, то лишь по ноздрям и тихому голубому подбою, а так они - снег и снег. Летит она дальше, и чем дальше, тем разновидней тундра: покров ее пыжит то слань березовая, то трава пьяная, то камень странный, как отрубленная голова. Хочет сесть Слово-Песня, глазами щупает снег, ищет, близорукая, кочку... Тут да как взмоет, прерывая зыбкое пенье своё. Ели, в рост вставшие среди ангельской пустоты, в переполохе щёлкают сучьями. Снежинки в глазах кипят - райская пелена. Но то не тайга, а только привидение тайги. Выправив совиную грудь, летит Слово-Песня над верхушками внезапных деревьев, налаживает чуть было не сцарапанный голос, следит свежий санный след, открывшийся внизу, теряет его и находит. Перелетев ельник, никнет к следу, боится утерять - ведь о чём ещё петь здесь, среди ёрника, мрухи, среди снежного полона, как не о дороге. А след идущего по тундрам человека, санный, живой ли, шевелящий вереск, забытый во мху, рыжеющий в мочажине, снесённый рекой, слизанный ли вьюгой, - это всегда  дорога, всегда. По видимости так след, по скрытности так дорога. Вот и летит Слово-Песня, куда сама не знает: не знает уже и того, по памяти ли летит, по следу ль. Летит себе и летит. Глаз её - пустой, крыло - не твёрже ветра, а голоса можно и не услышать. Взгляд её - след оленьей упряжки. Слух - крики людей, волчий рык, длинный выдох оленя, рухнувшего на колени. Волки гроздью висят на шее, гнут оленя к снегу. Запах крови - мутный. Всех съедят. "Буду петь схватку", - говорит Слово-Песня и начинает.

1