Думаешь прожить ещё лет сто,
но в одну из неизвестных дат
земляным укроешься пластом,
чтобы время смерти переждать.
Что потом? - рассудит страшный сдвиг
тектонических огромных плит:
так возникнет новый материк,
на поверхность выйдет новый вид.
Он тебя добудет как руду,
и в печах заставит пламенеть;
в дар животворящему труду
трубы душу выкачают - нефть.
Керамический гранит да ламинат.
Ад условности загружен в банкомат.
Кто расплатится всей жизнью за кредит?
Ламинат да керамический гранит.
Хочешь, яблочко пластмассовое съешь.
Человек я или глиняная вещь -
я не знаю, как расплачиваться тут.
Нас с тобой за неуплату заберут.
Нас оценят, пересмотрят каталог,
нас измерят, словно пол и потолок.
Так что все заботы в жизни: ты да я,
да о чём-то сокровенном болтовня.
Красный огонёк зарядки
в комнате ночной -
одеяла в беспорядке.
Заполночь стихает шёпот.
Слышишь, за стеной
ходит и вздыхает кто-то.
Расшумелся телевизор,
ноутбук в сети,
и, незримый, на карнизе
ангел наш сидит.
То мгновения, то вечность:
нежностью внутри
красный огонёк, как свечка,
по ночам горит.
С работы выходя в ночи,
не разглядишь ночей.
Я говорю себе - молчи,
не спрашивай, зачем
горит и плавится звезда
в морозной полумгле.
Везде найдёт нас красота
на маленькой Земле.
И ты внутри себя молчишь
и топаешь домой.
И ветром снег сдувает с крыш.
А знаешь, Боже мой,
ведь так легко, тепло храня
под шарфом, где-то здесь
найти и потерять меня:
в словах, в снегу, в звезде!
Почему же мне так беспокойно?
Нет угла в эллипсоидном доме.
Только в звёздное, дикое небо
голубая не заперта дверь.
Но потеряны координаты.
Я попробую вычислить снова:
буду время вести по абсциссе
и любовь - по оси ординат.
Проворочавшись в мыслях полночи,
я задачу решу и забудусь...
Но не вспомню решения утром
и продолжу по кругу гадать -
почему же мне так беспокойно
в этом мартовском сером тумане
от отсутствия места и неба,
от воды маслянистой в Неве?
Я не могу прочесть в своей душе
оставленных кому-то писем...
Мой друг, ну хватит нам хандрить уже!
Ты так же метеозависим?
Ты так же просыпаешься и вдруг,
расслышав птичью трель апреля,
единой фразой видишь Петербург,
расстёгнутый на все деревья?
А если - нет? Сомнение возьмёт,
что существует наша встреча,
что для тебя в моей душе письмо...
Я научусь душевной речи!
Поспорить с банальным -
какое клише!
Стихи распинали
слова-неглиже.
И высились горы.
Но кажется мне:
жемчужины в море
хранятся на дне.
Со штампов, как с башни
в искусство нырок!
Забит в рукопашной
вчерашний урок
о том, что заботы
забыты на дне
и пот или опыт
банальны вдвойне.
Пойдём на улицу, где утки с кряканьем
гуляют по замёрзшему пруду,
где самолёт не крестиком, а якорем
цепляется за высоту.
Не составляя руководств пошаговых,
печаль исходим вдоль и поперёк.
Мы оба чувствуем, как бьётся жаркого
живого сердца мягкий говорок!
Температурный маятник качается.
Что говорить? - болезненный комок...
Хотя дорога вовсе не кончается,
мы возвращаемся домой.
Домой? Куда? Опять в нутро квартирное,
где семьи переваривает быт?
Домой! туда, где всё-таки "прости меня"
живое сердце сердцу говорит.
Голубые обои и мебель
кучевых облаков.
Смотрит ангел в лоскутное небо,
выходя на балкон.
Тучи скрученных улиц и зданий -
над его головой.
Я балкон этот выдумал, знаю,
ангела своего...
Майской зеленью дождик припустит -
ливень вешней травы!
Ах, о чём эти строчки - о грусти?
О любви, о любви!
Лето, лето - выдох жаркий!
Что читали мы об этом? -
жизнь наматывают Парки
тонкой ниткой. Белым светом.
И, в клубок один запутан,
летний день летит без цели.
И несут нас по маршрутам
растолстевшие газели.
Лето, лето! Быстротечно.
Вдоль по ниточке мгновений
едем - вечность до конечной -
в переполненной вселенной.
Войны блуждающий осколок...
А вдруг мы не спасём
берёзовые альвеолы
и нежный чернозём?
Речная кожа вся в мурашках...
Мне кажется порой:
родился я в живой рубашке
с озоновой дырой.
Я ведь знаю ответ, и сейчас же пойму,
если кто-нибудь скажет: "Послушай!
Всё на свете моём недоступно уму,
я - лишь точка, мгновение, случай!" -
что случайностей нет. И в судьбе даровой
всё не так уж нелепо и странно.
Я не стану зерном и зелёной травой
и вином полусладким не стану.
Я ведь знаю ответ, что не будет меня
ни в земле, ни на небе, ни где-то.
Что же делать сейчас? От сквозного огня
моё время пылает с рассвета...
Узнаешь - краснотал, в белых кистях сирень,
Как красиво, о! кто бы ты ни был! -
обжигает пускай догорающий день,
я скажу это слово: "Спасибо!"
В иллюминатор самолёта
смотри: Земля - ковёр.
О, солнечная позолота!
Недомогание, зевота
и пустяковый разговор.
Земные вещи крепко сбиты:
всей тяжестью летят.
От твёрдой почвы до орбиты
живая, сложная работа...
Уже посадка, говорят.
Спускаешься к началу неба
у взлётной полосы.
Слепят лучи и ветер треплет,
спит самолёт - усталый лебедь.
И тикают часы.
Чесночный зубчик на зубок -
и сладко-горький брызнет сок.
Но утверждать я не возьмусь,
что это чьей-то жизни вкус.
Не буду обобщать за всех,
что горечь - страх, что сладость - смех.
Не раскусить мне, чуть скривясь,
неощущаемую связь.
Сырую веру, крайность мер
я стану пробовать на нерв.
Но не вмещает голова,
что жизнь права и смерть права.
Выходит - как ни рассуждай -
не существует пустота...
Заплачет человек, не бог -
чесночный зубчик на зубок.
Не про войну
Враки - сверху, шутки - снизу,
вести-жести, ну и ну!
Твердолобый телевизор
рассказал мне про войну.
Где-то люди, где-то звери,
где-то ангельский хорал...
Почему хочу я верить,
что никто не умирал?
Гроза
Хриплый рокот всё шире. И воздух кипит,
не вдохнуть - из термометра ртуть.
Глыбы пара - лавина! Небесный гранит!
Гром, распарывающий духоту!
Словно в шкуре звериной дрожишь у костра,
слышишь - сердится облако-бог:
старше рода людского обузданный страх
и языческий детский восторг.
Из каких же глубин, механизмов, основ
сшито тёмной души полотно?
Отголосок ответа мерцает внутри.
Вспоминай, вспоминай - говори!