|
* * *
Анатолию Гаврилову
Народ окунается в прорубь. В России Крещенье.
Бобков от Чайковского чешет. Мороз – на crescendo.
Со старой машинкой «Москва» не уснёшь вечерами,
вот разве что если устать, разнося телеграммы.
Позволь мне присесть и подслушать беседу с героем –
с тем, полурождённым. Теперь нас как будто бы трое.
Куда там! Встаёт твой герой, полный плоти и прыти,
уходит. Живёт теперь в полном стакане событий.
Прошу, продолжай исполнять эти странные песни,
Мурлыча мотивы их, жить не в пример интересней.
Дано: Точка А – Покрова на Нерли тихий купол;
Б – в зареве шлака к Азову припал Мариуполь.
Найти: как возможно по линии этой движенье,
почувствовать строй, красоту, ощутить направленье,
понять, что бессмысленно было бы жить нам на свете,
когда б не слетали на головы вымыслы эти.
18.1.6.
* * *
Пойдём-ка прогуляемся назад,
туда, где дни рядами, как консервы –
там под окошком в садике сидят
зарезанные пионеры.
Их чёткий профиль миру посвящён,
их гордая осанка как увечье,
их сапоги под дождевым плащом
шагают в ночь по лужам человечьим.
Собой любуясь, бодро ребятьё
идёт толкать эпоху под микитки.
Бой барабана, медное дутьё
колеблются, как шарики на нитке.
Согласное струенье ног и рук,
глаза с чужими мыслями навырост.
Но временны движение и звук,
и вечны тишина и неподвижность.
Обшарил ветер их один за всех.
День ото дня всё тише и бледнее
их глянцевый и неподкупный смех,
их галстуки, что обагрили шеи.
3.3.6.
* * *
Прохладно-светел пасмурный апрель.
Две колеи просёлочной дороги,
и чавкает, пружиня, хвои прель,
не сразу будто отпуская ноги.
Насилу в колеях растаял снег
и ручейки в них тут и там стремятся.
Они для насекомых вроде рек,
через которые не перебраться.
Сочится свет сквозь сеть сосновых рук.
Передо мною вместо всех событий –
две талых полосы и снег вокруг,
две полосы, две колеи, две нити.
Не так ли мы с тобой идём вперёд,
в согласии как будто, но и розно,
и отдалиться что-то не даёт,
но и соединиться невозможно.
И я гляжу на эти колеи
и вижу, как, плавны, неторопливы,
там, впереди, сливаются они,
но это лишь законы перспективы.
3.4.6.
* * *
Гулка дробь дятла, как воспоминанье,
и так же обрывается, устав,
и длится неподвижно мирозданье
с неспешностью паромных переправ.
А если перехватывает горло,
погружена в беспомощность рука –
следи, как пробует тебя упорно
сорвать с каната времени река.
Поймёшь ли ты, как медленные вещи
растут и прорастают? Дело в том,
что неостановимо длится в вечность
всё, что летало светлым ветерком.
Легчайшее прочнее стен и улиц.
Что, дирижёр, окончен твой концерт?
И звуки разлетелись, как проснулись.
Лежишь в лесу, и листья на лице.
13.4.6.
* * *
Маше Васильевой
Прилежная приверженица дао,
всегда ты знала, что алмаз есть грязь,
что окончанию равно начало,
что неподвижный быстр, что ноль есть власть.
Причудливо несёт тебя стихия,
взвихрив хитросплетения волос,
и слишком ясно: грешны все святые,
всего прямее то, что вкривь и вкось.
Увидим снова, стоит лишь вглядеться,
как грязь перерождается в алмаз,
как вожделеют тяжко псалмопевцы
и Бога жгут в ночи углями глаз.
И Он швырнёт друг другу нас навстречу,
и, рады избавлению от тьмы,
не знаем даже, и заметить нечем,
что мы в лепёшку, что убились мы.
Огрызком ногтя месяц. День окончен.
Готова звёзд и облаков кутья.
Посткоитальный сплин посреди ночи.
Подробный вкус разгадки бытия.
27.6.6.
* * *
Когда души просты,
тогда пики остры,
и, кривляясь, костры
растут, как кусты.
Малый тащит дрова,
бородою тряся,
и регочет толпа,
не нарадуется.
Зол под ветерком,
всё берёт огонь.
Стала языком
пламени ладонь.
Странные мечты
улетели в дым,
рядом я и ты,
хорошо стоим,
хорошо стоим,
на огонь глядим,
кости, угли, дым –
место молодым.
21.7.6.
* * *
Лишь только взошло солнце бодро
развеять туманную мреть,
я вышел в свой утренний город
пейзажи его осмотреть.
Стоят в райсобес ветераны,
досматривают дети сны,
и маются вставшие рано
похмелья родные сыны.
Судачат досужие бабы,
калитки прикрыв на крючок,
и только колышется слабо
у стенки убитый торчок.
Отведавший хлеб свой насущный
и зрелищ вкусивший народ
всё слаженнее и всё гуще
с утра на работу идёт.
Я вижу, как вновь город поднял
свой груз, и он тащит его.
Увидел я всё, но не понял
опять, как всегда, ничего.
2.8.6.
* * *
Чем красочнее мечталось,
тем более стёрт итог.
Тебе чем ценнее малость,
её тем короче срок.
Чем правильнее проекты,
тем больше поправок груз.
Истёртее чем проектор,
тем вероятней юз.
Чем тщательней планы жизни,
вкусней упований лоск,
тем больше потом коллизий,
тем большее не сбылось.
Чем явственнее примета,
жирнее тем чернозём.
Отлынивает комета
Галлея – и мы живём.
3.8.6.
* * *
Ночной дождь
Космато шелестят во тьме кусты
и листья на деревьях улетают,
и я гляжу на серых две версты,
они меня от неба отделяют.
Летящих капель мокрый огород,
покорно мокнет всё, присев на лапы.
Сегодня ночью дождь всю ночь идёт,
как ни реви, дождя не переплакать.
Что б ни случилось, всё случится так,
как суждено, и это не поправить.
Я, голову подняв, гляжу во мрак,
дождь каплями мне слёзы вытирает.
31.8.6.
* * *
Сначала бывает странно.
По рации: «Всем постам
отбой!» Ножевая рана –
рот, который устал.
Потом бывает неясно,
ненастно, летает страх –
сегодня он ярко-красный
шарик в твоих руках.
Затем наступает поздно,
уныло, как Вечный Жид,
бестрепетно и бесслёзно.
Глагол. Совершенный вид.
8.6.
* * *
Ничего ты не услышишь,
а потом растает звук.
Шарик, где ты? Выше, выше,
выше, вырвался из рук.
Прописали бы микстуру,
чтоб не слышать, как кричишь,
и подсунули бы дуру,
чтобы стал я, как кирпич.
Не увидишь ничего ты,
а потом само пройдёт.
Репетиция полёта –
тоже маленький полёт.
8.6.
* * *
Снова ночь
непроглядным гнедым колпаком.
Всё точь-в-точь:
Инезилья, гитара, балкон.
Вроде и не обман,
но зачем это в ступе толочь:
Дон Гуан,
Инезилья, гитара и ночь.
|