|
1.
Цирк-шапито
моего восприятия мира
сноровисто и деловито
сворачивает энтропия.
Пока ещё терпят,
не просят на выход,
брезент неба ветер над головою треплет,
внезапный цейтнот мозжит как вывих.
А может, и не шапито,
а пирог с капустой.
Вокруг постепенное всё не то,
и даже уже не грустно,
расхотелось реветь или орать,
требовать продолжения.
Зачем хвалился, идучи на рать?
Довидзения. Да и дзен — не я.
2.
Судороги скелета
куста бересклета,
сorpus callosum, мост,
разъединяющий мозг
на абстрактный левый и конкретный правый
в тесноте черепной оправы,
залегает слишком глубОко,
это и есть третье око,
и по нему иероглифом лета
ползёт проекция бересклета.
3.
Посмотри,
как расправились с днём:
багровеет рубец зари,
будто небо пороли ремнём,
а оно на осеннюю медь
кровью не потечёт.
Мстить и некому, и не суметь,
так на то и расчёт.
Звёзды виснут, как рыбы в сетях,
и ты просто смотри
на сутуло склонившиеся
вдоль домов фонари.
4.
Сложный участок —
«Водоканал».
Тут и Валуев бы
не проканал.
Прорвало, и в гневе
трясутся жильцы,
трясутся в похмелье
мастера-молодцы.
Трубы ржавеют,
трубы горят.
Жалко ошпаренных
грязных ребят!
Вырыли яму,
шлёпнулись в грязь,
щупают трубы,
вниз матерясь.
Зыркают в яму
сверху жильцы.
Рёв автокрана.
Крик «Подлецы!»
5.
В разреженной атмосфере,
грустя то ли об эсэсэре,
то ли о том пионэре,
каким когда-то я был,
прежде времени чтобы не слиться,
вглядываюсь в лица,
чтобы успеть насладиться
стеснительностью громил.
6.
Пестреет пойма мышами,
увижу — в карманы беру,
прогуливаюсь камышами,
присматриваюсь к октябрю.
Порхают в траве засохшей
жуланчики и воробьи.
Пойменный мир заброшен,
собрал манатки свои.
Засохшие гнёзда соек,
стоящее бодыльё.
Предснежный уют нестоек
и знает время своё.
7.
Житуха не дует в ус,
размеренно истончаясь,
и я наношу укус
под чашку чёрного чаю
подсохшему торту-бизе,
оставшемуся от фуршета.
Доест поручик Киже,
не сомневаюсь в этом.
8.
Когда я гостил в Донецке,
подарили мне два нэцке:
Дайкоку и Эбису;
Дайкоку в костюме коригину,
в шапке тори-эбоси,
с молотком, крысой и мешком,
в его мешке небесный рис,
с каждым ударом его колотушки
увеличивается в мире
счастье, здоровье и любовь.
А Эбису — с волшебной рыбой тай,
символом удачи и успеха.
И сказали:
изображенные вместе,
Дайкоку и Эбису
символизируют равновесие
между материальными благами
и духовными достижениями.
И вот гляжу я на этих нэцк,
а вокруг меня Донецк,
в котором на улице не стоит
затевать беседу о равновесии между,
о волшебной рыбе тай,
лучше молчком идти своей дорогой,
если она есть.
9.
Мы бухали в гараже
и беседовали о телеономии,
об экзистенциальной фрустрации,
о бабах
о бабах
о бабах...
10.
Шикельгрубер, Уленшпигель,
ай-лю-лю и цигель-цигель,
Кизеветтер, Вейерштрасс,
старый проссанный матрац.
Ладно, дальше, Кляйн, Клейнмихель,
Метерлинк, бухой водитель,
оливье на тротуаре,
чуть приправленное карри.
Дальше, дальше! Штрумпф, Экслебен,
майонез засох на хлебе,
Зиммель, Мёзия, Седака,
у соседей снова драка.
11.
О чём-нибудь нежном, воздушном, невыносимо-приятном,
всегда радующем, никогда не надоедающем,
понимающем с полуслова,
в решительную минуту безоговорочно поддерживающем,
не «о чём-нибудь», а, конечно, «о ком-нибудь»,
и почему «нибудь»?
Будь, будь, именно будь!
12.
Статуя будды в раскрытом летнем окне,
сумерки дуба широкого над головою
и ощущенье, что вот дотянусь, и ты не
перестаёшь, как в гипнозе, кивать головою.
Бегают дети в охваченном солнцем дворе,
пол земляной, и стрекочет соседки машинка,
грач ворошит что-то носом, он строг, как кюре,
и виноградом свисают ягоды гинкго
лето сейчас — в мышеловку попавшая мышь:
чуть шевелит ветер шёрстку, и мнится: живая.
Стрёкот машинки, ты рядом со мною сидишь,
как настоящую выдумал нынче тебя я.
13.
Звучит анданте.
Играют в нарды
весь день педанты,
трещат петарды.
Был команданте,
а стали нерды.
Не Кант, а Данте
жестокосердый.
14.
Небо осенью похоже
на раскрашенный прескверно
сине-серый шмат картона,
видно, тот, кто всё художе-
ство задумал, вздрогнул нервно,
не найдя светлее тона.
15.
Я в имени тебе моём
оставил звука завитушку,
и ты найдёшь в кармане двушку,
и в звуках будем мы вдвоём.
И что за дело, что нигде
ни двушек нет, ни таксофонов,
что вилами я по воде
пишу, пишу освобождённо.
16.
Куда ни кинь — осенний ящур
пятнает листьями траву.
Всё вроде было настоящим,
да и теперь всё наяву, —
Твержу, и сам себе не верю.
За горизонтом вьюга ждёт.
Холодный ветер хлопнет дверью
и манной кашей заметёт.
октябрь 2012
|
|