|
|
||
Работаю в N-ской части. Часть наша расквартирована в городе... Впрочем, неважно, в каком. Всё равно пришлось бы писать букву N. * * * Сегодня подсадил в троллейбус слабую старую женщину. У неё была палка и огромная сумка. - А как я теперь выйду, - сказала она, когда мы поехали. - Там вам кто-нибудь поможет! - предположил я. - Да это остановка "Сады", там никто не выходит! - возразила старушка. - И вообще, мне надо было на автобус, а не на троллейбус! Она переложила посох из руки в руку и стала привычно ругать власти. * * * У меня в каптёрке подотчётных комплектов 595. Эта цифра завораживает. Нет, мне не хочется украсть несколько комплектов и продать их налево. Мне хочется перестать быть каптенармусом. Кем же мне хотелось бы стать? Мне уже поздно становиться кем бы то ни было. Я каптенармус. * * * Майор Пивоваров, входя в каптёрку, подмигивает. Это значит, он слегка выпил. Трезвый он не подмигивает. А выпить слишком сильно никогда себе не позволяет. Так что всё идёт своим чередом. И подмигивание майора Пивоварова для меня как постукивание секундной стрелки часов. * * * Некоторые думают, что моя работа - не бей лежачего. Пришёл на работу и сиди, ничего делать не надо. Эти некоторые, видимо, никогда не проходили через шлагбаум части без двух минут восемь. Они не входили в пахнущее тканью помещение каптёрки. Они не садились на рассохшийся, но ещё крепкий стул. Они не задумывались неизвестно о чём, застыв в неопределённой позе. * * * - Кем ты хочешь быть? - спрашивали меня в детстве. Этот вопрос всегда ставил меня в тупик. Зачем мне кем-то хотеть быть, если я уже есть? Взрослым объяснить никогда ничего невозможно. Тем более, если и сам не можешь это сформулировать: слов не хватает. Теперь я могу сформулировать, но никто не спрашивает, кем я хочу быть. Я просто хочу быть. * * * Я пишу на бланках учёта комплектов. Размер бланков диктует размер записи. Правильно ли это? А если я захочу написать о чём-нибудь более пространно? Я подумал и понял, что вопрос этот - глупый. День и ночь, день и ночь - они всегда одинаковы, сезонные перемены не в счёт. И мы ведь не требуем, чтобы всё стало совсем иначе. Мы живём в тех рамках, которые существуют. * * * Иногда кажется, что всё ужасно, и хочется выть от тоски. Иногда чувствуешь внутри негромкое, но отчётливое удовольствие. Приступы тоски я научился рассматривать немного со стороны. Это просто состояние моей психики в данный момент, говорю себе я. Помогает. Тихое удовольствие, напротив, хочется продлить. Но оно незаметно тает и исчезает, и продлить его никогда не удаётся. * * * Я женат. И, как бы странно это ни показалось, я люблю свою жену. Она с годами меняется. В зеркале я вижу, что и я совсем уже не тот молодой Ванников. А когда не смотришь в зеркало, чувствуешь себя тем самым, молодым. И вот что странно: без всякого зеркала глядя на жену, я вижу её такой, как если бы она была всё той же, молодой. Это честно. Я заранее решил, что не буду врать в этих записях. * * * В детстве я любил читать журнал "Наука и жизнь". Собственно, в его названии содержалось уже всё, что мне было нужно. Жизнь - штука страшная, непредвиденная и непреодолимая. Наука всё раскладывает по полочкам. Рядом с наукой ты спокоен: всё будет объяснено и задокументировано. Журнал был многообещающе толстый, приходил раз в месяц. Было много и картинок тоже. * * * В детстве я увлекался авиамоделизмом. Сделать модель самолёта было сложно. Первые мои модели не взлетали, а зарывались носом в землю. Постепенно я что-то понял, и однажды моя модель взлетела. На крепкой бечеве держишь её, а она летает вокруг тебя. Жужжит маленький мотор, модель кружит. Потом завод кончается, и надо аккуратно посадить модель, чтобы она не зарылась носом в землю. * * * Иногда посмотришь хорошее кино, и что-то поймёшь. Это понимание делает тебя как будто сильнее. Его не применишь к обычной жизни, но оно всё равно как-то тебя поддерживает. А потом это понимание незаметно забывается. И ты помнишь только то, что оно было. А потом и это забываешь. * * * У меня есть друг. Я переписываюсь с ним в телефоне. Мы пишем друг другу обычные вещи. Иногда он молчит несколько дней. Я знаю, что рано или поздно он мне напишет. Я тоже иногда замолкаю. Каково ему там в те дни, когда я не пишу? * * * С годами привыкаешь к своему организму. Знаешь его слабые стороны. Иногда встречаешься с друзьями, говоришь себе, что будешь сдерживаться, и всё-таки напиваешься в стельку. Мне это напоминает чистку дула автомата. Ёршик жёсткий, но чистить всё же надо. Прийдёшь в себя, и ощутишь какое-то обновление. Жена этого не понимает, но с годами привыкла, что такое есть. * * * Когда дети были маленькие, мы с женой жили их жизнью. Дети выросли, у них своя жизнь. А у нас с женой, казалось бы, своя, но мы скучаем по тому времени. * * * Недавно к нам приехала дочка с внучкой. Мы ездили в загородный парк. Было промозгло и сыро, а мы гуляли, и нам было хорошо. Внучка взрослеет, и я вижу, как она постепенно втягивается в свою особую, нам уже непонятную жизнь. Ну что ж, это закон жизни, так же было и с детьми. Грустить тут, вроде бы, не о чем, но всё-таки грустно. * * * Однажды я шёл к своему другу на Балакирева. Была зима, минус двадцать, снег. В стороне от тропинки копошился человек. Я подошёл. Оказалось, это не пьяный, он сломал ногу и не знал, что делать. Я дотащил его до ближайшего магазина. Люди внутри, в тепле сразу засуетились, захотели ему помочь, вызвали "скорую". А там, в стороне от тропинки, он никому не был интересен. * * * Мой товарищ на Балакрирева давно умер, но я довольно часто вспоминаю его. Говорят, человек жив в те моменты, когда его вспоминают. У него был бизнес, жена, дочь. И вдруг всё рассыпалось в одночасье. Жена внезапно умерла, дочь куда-то уехала, бросив купленную ей однокомнатную квартиру. И другу стало не до бизнеса, который вскоре у него и отжали. Он был в каком-то забытьи, ни на что не реагировал. Я приходил к нему, и вроде бы всё было как всегда, но я вдруг замечал, что ему ничего не интересно. А потом он умер. * * * В ряду улиц в стороне от Чайковского есть такие места, которые мне кажутся моими умершими друзьями. Наверное, это я мысленно расселил их там. Когда я прохожу там, мне кажется, что я снова с ними. Бред, конечно, и глупость, но какая разница, если мне становится легче. - От чего легче? - могут спросить меня. - От того, - отвечу я, - что никогда не проходит в душе боль потери. От ушедших людей остались как будто дырки, и их ничем не прикрыть. Можно зато прогуляться по тем местам, в стороне от Чайковского, и на время всё как будто станет как прежде. * * * Начальник нашёл мои записки, унёс к себе в кабинет, и временами я слышал, как он хохочет. Потом он принёс их мне назад. Долго смотрел на меня и сказал: - Ты бы лучше бросил это дело... На него это не похоже. Даже не дал выговора! * * * После начальника мои записки как будто потеряли невинность. Я смотрю на них совсем другими глазами. Есть люди, которые непременно укажут тебе на твои огрехи. Это вроде бы правильно, но люди эти мне неприятны. По службе - другое дело. А в личном и сам-то не разберёшься, что уж тут со стороны указывать на огрехи. * * * У нашей части есть бассейн, тренажёрный зал, там же стоят столы для настольного тенниса. Работникам части легко взять абонемент в бассейн, брал и я. Бледно-голубая вода, гулкие звуки голосов, и плещешься самозабвенно. Можешь мощно проплыть из конца в конец, а можешь так, в мелкой части бассейна побыть. Вода чуть подогрета и пахнет хлоркой. Полтора часа пролетают незаметно. Потом душ, одеваешься, идёшь домой. В последние пару лет абонемент не беру. Не знаю, почему. * * * В школе по математике были удивительные задачи: упростить выражение. Длинная череда цифр, латинских букв со скобками и четырьмя арифметическим знаками между ними. Сперва это казалось очень сложным, опускались руки. Потом появился навык, запомнились правила работы, и дело пошло. А теперь я думаю: где в жизни пригодилось это умение? Нас учили многому такому, что никогда не пригождалось в жизни. Зато весело провели школьное время! * * * Маленькому человеку нужны папа и мама, иногда сестра или брат. А есть люди, у которых был дом малютки, дальше - детдом. Там встречаются отличные педагоги, добрые, отзывчивые. Дети сыты, одеты, их учат. У нас в части работает кое-кто после детдома. Когда я по долгу службы провожу с кем-нибудь из них некоторое время, появляется чувство, будто кто-то рубанул мне по душе топором. Чаще всего именно в такие дни возникает необходимость прочистить дуло автомата. Чтобы наутро забыть это дурацкое, неприятное ощущение. * * * Есть вещи, о которых я никак не смогу написать. А они-то, может, всего важнее. Почему так устроено, я не знаю. Если бы я плюнул и всё-таки написал об этом, кажется, небо свалилось бы на землю. Есть вещи, о которых никто никогда не говорит. И все всегда помнят. * * * Сегодня майор Пивоваров с утра неожиданно вошёл ко мне в каптёрку, и сразу – к книге учёта комплектов. Не к той, где я пишу свои записки, а к рабочей. – Исправь, – говорит. – Минус пятьдесят шесть комплектов. – И подмигнул. Хотя был абсолютно трезв. – Но я не выдавал. – Я зна-а-аю, – протянул начальник. – Кстати, вот тебе премия. Ты списывай, списывай. И он выложил передо мной деньги. Премий у нас в части никогда никаких не было. * * * Пишу дома. Принёс папку с бланками учёта комплектов и с деньгами. Не хочется, чтобы начальник читал. Получается, я теперь коррупционер. Вот до чего дожил! * * * Я сызнова проверил всю систему нашей отчётности. По всему выходит, кражу рано или поздно вскроют. И повесят на меня. Как бы прочтя мои мысли, начальник вчера зашёл и подробно объяснил схему. По ней выходит, что всё будет шито-крыто. * * * Надо что-то делать. Надо что-то решать. * * * Написал через голову непосредственного начальства докладную о пропаже комплектов. Из докладной выходило, что начальник в краже не замешан. Я тоже. – А куда же они делись? – мысленно слышу я майора Пивоварова. Он подмигивает мне и кивает укоризненно головой. – Мыши съели?.. – Нет, не мыши, отвечаю я, – видимо, недостача комплектов образовалась давно, ещё до того, как я стал тут работать. И вы тоже… * * * На следующее утро майор вошёл в каптёрку и сказал: – Ванников, ты прошёл проверку. Но ты меня предал. Пиши заявление по собственному. И вышел. Я теперь в растерянности. Не знаю, что мне делать. Хотя, что тут думать, у меня есть приказ вышестоящего начальства. Тут думать не о чем, надо писать по собственному. Где же мне теперь работать? * * * Долго не мог взять в толк, в чём дело. Наконец, понял. В старые времена, взяв новую служанку, хозяева раскидывали по комнатам несколько медяков. Если служанка собирала деньги и молчала, ей от дома отказывали. Понятно. Посижу пока дома недельку, деньги мне оставили, сказали, премия за честность. – Почему вы решили уволиться? – спросил полковник Андрианов. – По собственному, – сказал я, помолчав, так и не нашёлся, что ещё можно было тут сказать. – Ну, смотри, – сказал полковник и подписал заявление. * * * Сидячий образ жизни. Точнее, работы. Да и дома не особо двигаюсь. Произошёл инфаркт. Я в больнице. И я чувствую не острую боль, она прошла, а острое чувство вины. Перед женой. Детьми. Младший сын заходил вчера ко мне в палату, а я только к вечеру сообразил, что ему, видимо, пришлось брать неделю за свой счёт, да и доехать оттуда не так просто. Чувство вины тяготит. Никак не уходит. А когда удаётся убедить себя в том, что оно ушло, наваливается мысль: это я виноват в том, что всё моё нутро заполонило чувство вины. * * * Врач сказал: месяц, а лучше два, щадящего режима. Сказал, что я удачно проскочил. Наверное, лукавит. Хотя, кто знает… Неделю уже я в обычной палате, перевели из реанимации. Там я пробыл две недели. Жена принесла мне папку с бланками учёта. – Пиши, может, тебя отвлечёт, – сказала она. Бедная жена моя. Устроил я ей. * * * Как это невыносимо: щадящий режим! * * * На этом записки обрываются. |
|