|
* * *
Ты играешь чёрными, дружок.
В миттельшпиле тесно. Будет эндшпиль —
никого. Простор. Мороза рашпиль.
На фигуры падает снежок.
Ты играешь чёрными, дружок.
25.1.16.
* * *
Перешёптываются невнятно
на обочине тени, как черти,
тянут в сторону смерти,
и никогда обратно.
Нарисованные графитом
уцелевшие от праздника ели,
изогнувшись под ветром фитой,
заткнуть за пояс сумели
компьютерные системы.
Владимир Андреевич Виттих
в джазе, не только в схеме,
способен был уловить их.
Маячат ели безгласно,
везёт им совсем не часто.
Они лишь с виду опасны,
на самом деле несчастны.
25.1.16.
* * *
Будь, Гамлет, будь!
А мы уж сходим на спектакль,
во тьме биноклем поблестим
и посмакуем реплики твои,
затем наш экипаж
умчит нас в дом.
26.2.16.
* * *
Зима на даче — грустная пора.
Вдруг март настал, а мегатонны снега
лежат и знать не знают, что пора
раскиснуть и убраться со двора.
Наивная весна здесь станет бегать.
Как правило, ширь побеждает высь,
здесь можно плакать, можно и смеяться.
Без режиссёра не у дел артист,
и вот не знаешь, от чего спастись,
неясно также, время ли спасаться.
Захочется порой не свежих ран —
уютной и насквозь понятной фальши.
Из марли бел в ночи киноэкран,
и разворачивается обман,
и нету сил не верить. Смотрим дальше.
1.3.16.
* * *
В провинции немного глухо,
немного пьяно, и утиль
банкует, и то штиль, то пыль,
и всюду царствует разруха.
4.3.16.
* * *
У эскулапов не в чести гомеопаты:
«Антинаучный впаривают бред!»
Что есть болезнь? Расплата? Ржа? Билет
из кассы, где не делают возврата?
А Ганеман сказал: «Болезни нет,
а есть лишь сон дурной, где брат на брата,
тем более, ведь плоть не виновата,
что внутрь себя не пропускает свет.
Подобное — подобным. Всем — привет!..»
Был прав ли он, знать никому не надо.
4.4.16.
* * *
Ревут в ковчеге зоотонны
и чистых, и нечистых:
тьма в трюме и мотанье качки
их делает покладистыми.
И рады бы тонуть —
длань замысла, вся в жилах,
и ясно, что и сам ей чёрт не брат,
за шкирку тащит всех на Арарат.
4.4.16.
* * *
Развалины снежныя бабы.
Где формы, что я так любил?
Вот «Нива», вот старенький «ЗиЛ»,
и будущие снегопады
не могут спасти этот тыл.
Я строил тебя, как умел,
я забывал об апреле.
Зимою мы были у цели,
и вдруг тихо рай наш просел.
Я вижу тебя еле-еле.
4.4.16.
* * *
В окне — сосновость. Крепкий кофеёк.
Как древоточцы, звёзды в высшей сфере.
Прикован к пониманья высшей мере,
Творец всё знает. Плата: одинок.
Он внутренне, возможно, шестирук,
и то не хватит пальцев всё закончить.
Меж тем надменно поливает солнце
толстенными лучами тихий пруд.
Творец куда ни кинь — нигде не клин,
два кубика кидает — две шестёрки.
Нелепы, как свинцовый цеппелин,
людей необязательные тёрки,
никак не согласованные с ним.
Как это ощущается, когда
становится каноном всё буквально!
Закон для всех — его любая тайна,
собой всё заполняет, как вода.
4.4.16.
* * *
Морозом крепко схвачен водоём,
в бинтах снегов и в коме его тело.
К нему пришёл я, вот мы здесь вдвоём.
Ему я говорю: мол, что за дело,
оттаивай скорее, и пойдём.
Мне не понять, чего зима хотела.
Рассказов долгих хватит у зимы.
Метель сегодня мне свивает эту.
Гусарит вьюга; ба, да это ж мы
снежинками прилипли к эполету!
Матросы дней по ручейкам весны
вот-вот, и поплывут скорее к лету.
Всё в прошлом побросав, идя вперёд,
чего хотели мы, скажи на милость?
Давай опять следить, как в свой черёд
всё наступает, что бы ни случилось,
и время — старый ржавый пароход,
и, в общем, ничего не изменилось.
4.4.16.
* * *
Паутина твёрже эбонита,
стихи твёрже пиита,
а он знай себе вопит:
«О, санта Санита!..»
Он терзает, любя,
ему не понять ни себя,
ни своих стихов, и запомни:
ему не понять тебя.
Волей чужой и трудом
он строит прекрасный дом,
в котором, как ни старайся,
тебе не быть с ним вдвоём.
Будет строить его весь свой век,
такой это человек,
и как только достроит,
сам исчезнет навек.
6.4.16.
* * *
Капитан поправляет нитяные перчатки.
Его судно, ржавое выше ватерлинии,
с грузом рапан, ксилофонов, взрывчатки
входит в Босфор под арию Ифигении.
Капитану плевать на везомый груз,
у него в каюте шквал и самум:
чёрная женщина, как крестовый туз.
А потом настанет Батум.
Капитан на пирс её выставит, пойдёт домой,
теплоходно попыхивая трубкой во рту.
Ей тут кроме него всякий — чужой.
Полиция отловит её в порту.
Она будет мыть пол в полицейском участке,
ждать своего сорвиголову-капитана
и с лицом бесстрастным африканской маски
ночевать клубком в уголке дивана.
20.6.16.
* * *
Отъездов, мнится, больше чем приездов.
Приезд опасен тем, что вдруг не ждёшь,
и не выглядываешь из подъезда
туда, под дождь.
Нет, всё же ждёшь. И только я приеду,
как на повестке дня опять отъезд.
Противнее и неотвязней нету
бродяжьей тяги к перемене мест.
5.7.16.
* * *
Остывающие высоты
призадумавшихся небес.
Наполняющиеся соты.
До костей облетевший лес.
Прогуляюсь после работы.
— Вам с сиропом? — Можно и без.
Разворачивается в марше
рота выветрившихся дней.
Воздух выстыл, он будто старше,
сквозь него всё окрест видней.
Колесована вереница
остывающих летних дел,
и наяривает возница,
и хрустальней небес предел.
|