|
Откроется небо,
и мы, в изумленьи застыв,
сжимая в руках наши буквы,
не нужные больше,
уставимся слепо,
а сбоку попсовый мотив
развесит нелепые звуки —
то толще, то тоньше.
Привычные вещи,
привычная всем суета
столпятся у входа в ту бездну
сдавать свои смыслы.
Закутаться нечем.
Безмысленная пустота
в себе растворит всё. Исчезнут
последними числа.
27.5.4.
* * *
Пространства слишком много,
а время убывает.
Куда ведёт дорога,
никто, видать, не знает.
И размышлять об этом
бессмысленно, пожалуй.
Хватало б только света,
да обувь бы не жала,
не ныла бы печёнка,
душа бы не остыла,
да эта вот девчонка
недолго, но любила.
4.6.4.
* * *
Стоял перед Страстным монастырём,
и вот теперь за ним «Россия».
Мы на рассвете здесь вдвоём.
Квадраты окон тёмные, пустые.
Вокруг полёты голубей,
на бронзе белые потёки.
С рассветом небо голубей.
Людей потоки.
Кумира голубей помёт
не оскорбляет.
Легко он примет и поймёт,
что здесь бывает.
Застыл в раздумье его рот,
не в укоризне.
И мы вокруг, и птиц помёт —
касанье жизни.
12.6.4.
* * *
Хочу хотеть, но больше не хочу.
Деревьев жёлтых ряд предснежно сужен.
Замок не затоскует по ключу:
уют внутри не больше, чем снаружи,
и дама пик приглашена на ужин.
Раздали карты и зажгли свечу,
мне выигрыш по сути и не нужен,
выигрывая, тоже я плачу,
и глупо будет предлагать ничью.
Под утро провожая, промолчу.
Всё так, как надо: лучше или хуже.
Я эти гаммы снова разучу,
я рад теплу, но буду рад и стуже,
придуманный и добрый Пикачу.
13-16.10.4.
* * *
Поезд едет только вперёд.
Поборы начинаются на вокзале.
Пассажиры беспечны, и анекдот
смешнее, пока его не рассказали.
Время есть, но нет ничего в горсти.
Сумкой брезгует даже Михайловский хутор.
Ничего уже не спасти,
всё мне кажется почему-то.
Ещё одного человека
вбирает Москва, гремя.
Зрачок пожилого узбека
в метро муссолинит меня.
16.12.4.
* * *
Сквозь вихрь людей, вещей и чисел
порядок проступает, вечен.
Я знаю: существует смысл,
но ощутить его мне нечем.
12.4
|
|