|
Ночные люди продолжают спать,
в окне сиреневый рассвет.
Их не разбудят утром, им не встать,
им снятся сны, и смерти нет.
Скалы обросли кустами, в их чащобе змеи, мыши, муравьи.
Нет воды, земля засохла, сучья лезут из пожухлых листьев и травы,
а на камне ящерица, щерясь, греется на солнце,
перепонки между пальцев, белый раскалённый камень,
и над этим всем в огромной капле неба
плавает и неотрывно смотрит, как нарыв из гнева,
набухающий несносным жаром ослепительный зрачок.
Ночные люди продолжают спать,
в окне сиреневый рассвет.
Их не разбудят утром, им не встать,
им снятся сны, и смерти нет.
22.2.1.
* * *
Дети Мух
Сизый шершавый шум
родительских крыльев двух.
Сквозь сыроватый мох
вышли на свет Дети Мух.
Никто им нигде не рад,
любимыми им не быть.
Пора учиться летать,
раз довелось жить.
Летать над ковром травы.
Звон крыльев настойчив и глух.
Но хочу, чтобы знали вы:
я вас люблю, Дети Мух.
Я не люблю пустоту,
вижу ногти маленьких рук,
и ещё я увидел ту,
что увидела вас, Дети Мух.
Когда-нибудь мы умрём
и перестанем быть.
Пока на свете живём,
давайте друг друга любить.
5-6.5.1.
* * *
Она зашла лишь на полчаса,
собрала вещи свои и ушла навсегда,
а он стоял, как дурак, и смотрел на неё.
Её стеклянная пепельница.
В ней дотлевал её последний бычок.
Но вот и он догорел.
Он подошёл тогда к зеркалу,
хотел увидеть её,
но там стоял какой-то небритый мужик,
и на неё был совсем-совсем не похож.
И захотелось на улицу.
Но в лифте долго, в окно гораздо быстрей,
и он летел, как дурак, и думал о ней.
13.5.1.
* * *
На закате влажный песок.
Шелест волн у наших ног.
Мы идём вдоль прибоя.
Мы идём с тобою.
Мы видим, как чёрное небо на горизонте
переходит в Чёрное море.
Мы будем идти целую ночь,
мы будем купаться целую ночь,
мы будем любить целую ночь,
и увидим, как синее море на горизонте
переходит в синее небо.
12.6.1.
* * *
Плыл за окном речной наш водоём.
В одиннадцать часов светлело небо.
Мы в буриме напыжились втроём,
Но с нами смысл не ночевал и не был.
Мы врозь торчим как прутья из куста.
Мы антивзрыв за миг до поджиганья,
и чья ладонь предательски пуста,
того пусты его все начинанья.
А в три часа опять вернётся свет
и, осветив всё то, чего уж нет,
пойдёт гулять, плюясь, по небосклону.
Гармошка, скрипка. Тот ещё дуэт.
Спешит кондуктор. И его совет
в сонете этом явно не затрону.
19.6.1.
* * *
Прощайте, банки с соком!
Разорванная обезьяна
сидит на люстре, читает Маркса.
Ещё немного, и она устроит революцию
в этой странной квартире,
где английские фразы нанизываются на рэп,
пепельница полна, а холодильник пуст,
телевизор показывает старые фильмы,
магнитофон глотает Гребенщикова и Dead Can Dance,
матрос разыскивает радиограмму
с давно затонувшего корабля,
старший научный сотрудник разучивает алфавит,
глядя на буквы вверх ногами,
а прекрасная незнакомка кажется идеальной сферой
ярко-белого цвета, парящей всегда позади глаз.
Время оставило попытки ворваться сюда,
и умерло,
заслав лазутчиков со стрелками,
которые по привычке идут и показывают смену чего-то,
но это давно всем надоело,
и никто не глядит на них.
Кругом валяются книги,
внутри вместо слов — муравьи,
у которых вот-вот вырастут крылья,
и они улетят строить библиотеку.
На кухне не едят.
В комнатах не спят.
Банки с соком, с которыми я попрощался,
в сущности, не существуют,
и им от этого легче,
ведь они могут стать всем, чем захотят,
а люди внутри настолько определённы,
что перестали видеть друг друга,
хотя и знают, что все, кто вошёл, пока ещё здесь,
но радиограмма так и не пришла,
перевёрнутые буквы непонятны,
и только идеально белая сфера
продолжает парить за глазами —
это она, прекрасная незнакомка.
А это — последняя строчка.
20.6.1.
* * *
Слежалась бумага и пеплом подёрнулась краем.
Ну что, догораем?
Сидим вечерами, давно ничего не теряем.
Чадим, догораем.
А было ли что? или это нам только казалось?
Хоть самая малость?
А если всё так, почему ничего не осталось?
Судьба обозналась?
24.11.1.
* * *
Когда это всё закончится тем, чем кончается всё — ничем, —
а сбывшееся не будет отличаться от несбывшегося,
ибо не останется ни того, ни другого,
и не надо будет притворяться, что мне всё равно,
ибо это станет правдой,
и кубики нашего «Лего» лягут в коробку,
тогда распадётся смысл этих строк,
которые я пишу, не знаю, зачем,
и их никто никогда не прочтёт.
Но если ты всё же читаешь это —
подумай, быть может, ты только снишься комару,
дожившему до зимы за батареей центрального отопления?
2001.
|
|