Елохин Павел Владимирович. Стихи-76,77,78,79

* * *

В бессмысленном и странном,

как чайки крик над берегом пустынным,

порыве Матери-Природы,

вдруг Космос разодрав

тем, что сам назвал руками,

явился Человек.

С безмерным удивлением

Он оглядел вселенной кручи,

и страшно, грозно осознал Себя,

увидел всё — и понял всё.

И после этого погас. 12.3.76.

* * *

Всё бывало не раз,

и опять повторится с начала

спешка сборов, прощанье,

кружение пыльных колёс,

жадность глаз,

скамейка ночного вокзала,

пониманье того,

что останешься — и пропадёшь.

Всё знакомо — я думал, —

изведано, собрано, ясно,

но опять в дураках

оказавшись, идти я готов

не затем, чтоб быть умным,

а чтоб утром холодным ненастным,

кулаки в рукавах

пряча, в путь отправиться вновь.

Мне с тобой,

уходящая дальше дорога,

по пути.

Перепутались цель и исход.

Точно знаю одно:

от любого порога

надо идти

вперёд. 13.5.76.

* * *

Вот и всё, закрылись карусели,

остановился поезд с открытыми окнами,

машинист ушёл спать,

и на его руке тикали часы.

Зацепились, бедные, колёсиком за твёрдое время

и спешат за ним, прихрамывая.

Зелёный лист бьётся о дождь и дрожит от радости —

осенью он умрёт.

Сквозь его силуэт потянется на время новый.

А часы тикают.

Зачем? — кто их знает,

уж так они устроены, часы!

Время их ломает, и они отступают в прошлое,

накренившись, как скамейка под снегом.

Они что-то знают,

они молча исчезают сзади,

где темнота,

небритый мятый бродяга-сторож

и сны. 5.76.

* * *

Не надо молиться на образа,

они слепы как нищий на паперти псковской.

И, вытянув горло в тишину досковую,

с нездешним видом кривятся святые.

Народец своевременный!

Тихо лезут в щели Спаса на Крови

и топчут прах отцов своих

хорошими капроновыми подошвами,

но выходят наружу всегда те же,

своевременные,

только прах отцов своих затоптавшие.

Я, может, хочу волосатыми пятками

приделать запах ваших ног

к глупым вашим блестящим ровным лысинам!

Но вы отодвинетесь. 11.8.76.

* * *

Лупит шершавость косыми лучами,

кожа асфальта пошла пузырями.

Ноги босые примёрзли к огню,

острые пальцы грозили окну.

Дом покосился облезлой спиною,

в колокол звякнул такою рукою.

Тьма отдохнула и больше не спит,

вязкая влажность по лужам блестит.

Синие свечи от отблесков слепнут,

страхи ночные всё крепнут и крепнут.

Гаснут огни. Всё никак не уснуть.

Крик: отдохнуть, отдохнуть, отдохнуть. 21.9.76.

* * *

Ночь есть ночь.

Я выхожу из коробки дома,

и всё нереально:

как будто в стекло погружённые,

улица в перспективе, лохматое дерево, небо.

А в голове-то!

Там тихо, стеклянно и звонко.

И мысли застыли.

Я вижу их долго. Ах, как долго!

Я с хрустом иду, разрывая воздушную кашу,

густейшую, крепкую кашу.

Зачем я иду?

Зачем мне приятно и тихо?

Зачем темнота, зачем мне чудесно и дико?

И эта наивная мысль о «зачем»

зачем?

Ночь есть ночь. 11.10.76.

* * *

Дождь не идёт. Катаклизма не вышло.

Серый туманный холодный рассвет.

Я ведь хотел украсть этот день у всех! Не вышло.

Сил моих на красивые праздники нет.

Будничный праздник, день, мне пожалуй.

Я сделаю праздничный будень

для себя из него.

Внезапно ударило: за дверью, пожалуй?

Пошёл, дверь открыл, посмотрел. Никого.

Сегодня каждый трёхсот шестьдесят пятый,

летает в запомненном прошлом своём.

Сбитый с толку вежливостью понятной,

я за скрытость заботы отсутствие оной счёл. 25.10.76.

* * *

На стуле сидит мой прообраз.

Он заживо сгнил, он попутчик рабочего класса.

В карманах его — хлебные крошки в серой пыли.

На водопой по утрам усталое стадо щетины тихо ползёт.

Утро бодрится, но ничего не даёт,

всё вчерашнее с ним остаётся.

Вечером лампы дневного света

гладят холодным, белым

зелёную шерсть деревьев,

и до утра ещё долго.

Со стула встаёт мой прообраз,

идёт прогуляться, мне некуда деться,

по шею стою в его скользких, как рыбы, глазах,

наблюдаю за всем.

Привычно хочется спать.

Под веками хруст песка,

и снится:

«И снег на чугунной макушке поэта

не тает,

как тает на мне».

Светает.

Встаёт, выползает скучное солнце.

Чего-то мне не хватает.

Наверно, себя самого. 17.12.76.

1977

* * *

От попа собачиной несёт —

поп собачку любимую съел.

Ржавым ножом распорол живот,

распотрошил как сумел,

шерсть волосатой рукой общипал

дребезжащим тенором запел —

«Ныне отпущаеши» он знал

и другой горланить не хотел.

Взял полузаржавленный котёл,

взял сутулый обшарпанный топор,

ухмыляясь в бороду, развёл

маленький серенький костёр,

поставил варить, сел и ждал.

А когда кусочки стали мягки,

сделались помышленья легки.

Благодарно бульон лил в рот,

в позвонки вгрызался, столь смел.

От попа собачиной несёт —

поп собачку любимую съел. 3.77.

* * *

Фарит.

Тариф на самолёт.

Полёт.

ДАС.

Зимний сад.

ДАС похож на пароход.

Подземный переход.

Дождь на Калининском.

Слякоть в ботинке.

Розов — розов,

а Кряжев — в раже,

бородатая рожа!

Назад.

Аэропорт.

Люди — первый сорт.

Бортпроводница.

Дома — яичница.

Меня

бросили

за

борт. 10.4.77.

* * *

Я ехал в троллейбусе городом тёмным.

Я был неподвижен, сидел у окна.

Салон отражался во мраке оконном,

была неуместна лица белизна.

Лицо проносилось по улице грязной,

и встречные фары гасили его,

и глаз отраженья в тревоге напрасной

смотрел сквозь стекло на себя самого.

Глаз был одинок. Безотчётно усталый,

не видящий, с тяжестью век, ничего,

он знал, что награда за труд запоздалый —

смотреть сквозь стекло на себя самого. 10.77.

* * *

Эй, вы! Чего вы, как рыба, ревёте?

Тут — ноты.

Но что это я? Ведь этого вы не поймёте.

Вам что, не досталось бензина сегодня?

Простите — у вас проездной из кармана торчит.

Никак не пойму, проездной или сотня?

Ну вот, успокоился. Вот он уже и молчит.

Но плакал-то, плакал — какого рожна?!

А, может, жена?

Прошу, не стесняйтесь!

Но на щеке у вас слёзы.

Весна. 29.12.77.

* * *

Огромное, сиреневое, тихое,

от тихости жалеющее всех

и от своей сиреневости дикое,

чернильной лужей втоптанное в снег. 77.

1978

* * *

Обычно кончался тот вечер,

необычайно спокойно

и отчуждённо. Безлично.

Для чего я согрел, приготовил,

как мальчишка — шпаргалку,

жалкую, лишнюю радость?

Рот раскрывал и смеялся.

В лицо заглянул,

её там уже не застал.

Стремительно уменьшаешься.

Последний час любви настал.

Глупо сглотнул.

Рот открывал — удивлялся.

Липкая чавкает слякоть.

Доставай ту шпаргалку,

что заранее грел и готовил!

Не увидимся больше. Отлично.

Слёзы ползут спокойно.

Вот и кончился вечер. 30.8.78.

* * *

Никогда не увижу,

как над полем восходит луна,

и как яростно лижет

ночью звёзды морская волна,

и как ветер уносит

городское тепло из окна,

как грохочут колёса

по тропе, где стояла она.

Я запомню, как вьётся

ручеёк на последнем снегу.

Я уйду, и вернуться

никогда, никогда не смогу,

и уйти мне помогут,

провожая меня навсегда,

только боль, и дорога,

и над нею чужая звезда. 1.9.78.

* * *

В бескрайней пустой долине

пути никуда не ведут.

В чёрный песок отныне

чёрные слёзы падут.

Что толку кричать, метаться —

крик уйдёт в темноту.

Сколько мне здесь скитаться,

ёжиться на ветру?

Итак, оно, значит, вот как:

— Ты здесь ещё? — Так иди!

Однообразный грохот

сердца в плену груди. 5.9.78.

* * *

Чего б ни выпало достигнуть,

однажды к старости приду.

И вот, когда я буду гибнуть —

в сознании или в бреду, —

живые люди удалятся,

и темнота напьётся мной.

Воспоминанья зароятся

и приведут её с собой.

Вот и она. Ну, здравствуй, Юность.

Слезами простынь замочу,

всю стариковскую премудрость

забуду и захохочу,

засуечусь я, заволнуюсь,

себя пытаясь приподнять,

непонимающая Юность

присядет молча на кровать.

Под молодым и ясным взглядом

неловко скорчился старик.

Лежит, хрипит так близко, рядом.

И тут она поймёт на миг,

что вот и ей однажды так же,

наверно, выпадет лежать,

а чья-то Юность ясноглазая

присядет, чтоб жалеть и ждать.

И вот тогда она поверит,

что уж ничем мне не помочь,

закроет осторожно двери

и зашагает быстро прочь. 6.9.78.

* * *

Гурманы

На траве сидели гурманы —

оттопыренные карманы,

и трава зелена-зелена,

и гурманов держала она.

Языки гурманов шершавы,

а извилины мозга корявы,

как корява дуба кора,

под которым гурмана нора.

Восход плывёт по небу,

небо цвета промокашки.

Где бы гурман не был —

на траве каменеют какашки.

Споры гурманов научны,

они смакуют соперника.

Свора гурманов научена

ссылаться на Коперника.

Гурман усмехнётся устало:

«Нет, я отнюдь не маньяк,

но я очень люблю пить конъяк,

и пьяным залезть под одеяло,

и чтобы мягкое тело

меня под одеялом согрело». 11.9.78.

* * *

Две замарашки

играют в шашки.

Жокей и джокер

играют в покер.

Поляк и пилот

играют в белот.

Бальзак и Анатоль Франс

играют в преферанс.

Сапожник и конструктор межконтинентальных баллистических ракет

играют в крикет.

Посол Иордании и кузнец из Вятки

играют в «девятку».

Алкоголики

играют в крестики-нолики.

Министр просвещения и глухонемой кузнец Агафон

играют в испорченный телефон.

Витторио де Сика и Ватто

играют в «секу» и «Спортлото».

Играют и взрослые, и детвора,

всегда для новенького есть игра,

и в ожидании той поры,

когда попросят вон из игры,

стремятся выиграть, урвать кусок,

а если что не так, стрельнуть в висок.

Ну, это редко, и, чтоб избежать,

играй по-маленькой, не пробуй жать

на жалость: всыпят здесь тебе ремня.

Но и не сетуй уж, когда, гремя,

ударит крик крупье, как под ребро:

— Все ставки сделаны! У нас зеро! 22.9.78.

* * *

Я не буду метаться.

Неба думе тать сам

позволил назваться Богом,

но звон лил о братце убогом.

По хребту разбуженных улиц

шуршал, топорща щетину лиц,

взлелеянный толпою ужас. Он

ревел: «Не вернётся к вам сон!»

И люди млели, извивались,

на тенях комнат оступались,

в осмысленности сомневались,

но наслаждались. Наслаждались. 2.10.78.

* * *

Туманный звук задумчиво родился,

поплыл, дрожа, над тихою рекой.

На церкви колокол так рано пробудился —

его задел нечаянно рукой

звонарь, когда поднялся на стропила.

чтоб оглядеть предутреннюю тишь,

споткнулся и схватился за перила,

и колоколу тихо: «Что, гудишь?..» 14.10.78.

* * *

Запертая комната, оставленные вещи.

Не вернётся человек, на войне убит,

но никто не знает, похоронки нет ещё,

у соседей всё обычно, ежедневный быт.

Серый кот, нахохлившись, старится на печке,

был котёнком он, когда хозяин уходил.

Взял его сосед к себе: что же, делать нечего,

не на улицу же гнать, лишь бы мышей ловил.

У соседей жизнь, заботы, тыловые сложности,

и на кухне в выходной общий сбор и чай.

Кто-нибудь обмолвится: «Ничего, уж вскорости

победим мы фрицев и вернётся Николай!»

Скоро, скоро прилетит похоронка по ветру,

скоро, скоро тихо уж не будет за стеной:

свои вещи занесут, обустроят комнату

и счастливо заживут молодые муж с женой. 19.10.78.

* * *

Вы не забыли поздний час,

тенями окруживший вас?

Как захотелось вам поверить

какой-нибудь из этих теней,

и вы метались среди них,

приняв их за друзей своих,

и это странное обличье

ещё странней казалось вам,

ведь было что-то человечье

в том, как они склонялись к вам.

Невольным светом за спиною

бросалась тень на полстены.

Стояли вы перед стеною,

бесплотным призракам верны,

но вот светильник за спиною

заколебался и погас,

и вы остались с темнотою

наедине в тот поздний час. 23.10.78.

* * *

Ты недоступна как природа.

В тебе есть что-то от ручья.

Скала в любое время года

стоит ничья. И ты — ничья.

Я мельтешу, передвигаюсь,

кручу, как белка, колесо.

Ты навсегда. Нелепа зависть.

Я был — ты будешь. Вот и всё.

Тебя нельзя привлечь руками.

Холодной гордостью звучит

твой взгляд. Ты будешь жить веками,

а я исчезну, твой гранит. 10.78.

* * *

Мать Тьма

Мать минут одиночества.

Обрамление творчества.

Переходы трюкачества

из количества в качество.

Она ниоткуда,

Она не приходит.

Она всюду всегда,

и одета по моде.

Жечь не вечно огню.

Пепел искры задавит.

Если жизнь на кону,

то на чёрное ставят.

Мы заходим в кино,

и вовсю из экрана

хлещет тьма. Всё темно.

Тьмы разверстая рана.

Но она не болит,

тьму мы не ощущаем,

темнотой свет прошит.

Ничего мы не знаем.

Облегченье — туман,

вроде свет, но не видно

сквозь него ни хрена.

Хорошо, не обидно.

Ничего, не беда.

Мы пойдём вальс-бостоном.

Тьма повсюду, всегда,

только не до неё нам.

Ни покрышки, ни дна.

Молвить нечего богу.

Не темни-ка, мать-тьма,

принимай понемногу. 11.11.78.

* * *

Будь тихою и робкой,

как той весной в саду,

и снова я по тропке,

быть может, на беду,

от памяти подальше,

туда, где небо наше,

туда я уведу.

Ты веришь, что бывает

всё кончено вот так?

А небо выцветает,

и облетает мак.

Я вижу, как в оконце

ты щуришься на солнце.

Не крикнуть мне никак. 11.11.78.

* * *

Мягкий шелест, рождённый толпою,

тёк, мерцая, ступенями вниз,

и его ощутил я собою,

как спиной ощущается бриз.

Разве есть провожатые ночью?

Все прохожие влезли в себя

и пускали табачные кольца,

ни о ком, ни о чём не скорбя.

Быстроглазой толпа не казалась,

нет, скорее ленивой была,

и на дне этой лени старалась

выжить ночь, не имея угла.

Тени кланяются и троятся,

обмирщают шаги темноту.

Тени листьев уснувших роятся,

улетая с трудом в высоту.

«Ты занятный» — жеманно сказала.

Кто сказал, что я ею любим?

Лишь малиновый огнь стоп-сигнала

собеседником станет моим. 12.78.

* * *

Звук молчал. Он в туман углубился,

как мулат в жёлтом сонме монет.

Карп внутри чешуи завозился —

захотелось пробраться на свет.

Желтопёрые смутно качались

камыши над упругой водой.

Блики вёсел и отблесков мчались,

как быки на весёлый убой.

Выше было опять желтовато,

воздух брёл за огромностью волн.

Только рыба во всём виновата,

ей и мстит браконьеровский тол.

Обессмыслились жёлтые реки,

захолустье схлестнулось с хулой.

Человеков ловцы, человеки

собирали свой тайный улов. 12.78.

1979

* * *

Я тебя не покину. Пусть я буду стоять здесь всегда,

на седом берегу, у покрытой ветрами равнины.

Это трудно понять. А тебе не понять никогда.

Ты озябшие руки на мне отогрела наивно.

Я стою на огромном и чёрном и злом валуне,

он устал от прибоя, от вечного лепета чаек.

Я стою на сутулой холодной унылой спине,

и последняя боль, как остатки тепла, улетает. 16.1.79.

* * *

Своих поступков чёрных гроздь

я уносил от покаяний,

и каждый шаг вбивал свой гвоздь

в огромный гроб из расстояний. 6.2.79.

* * *

Ты всё забыла. Ты забыла,

как мы по щиколотки шли

по лужам зябко и уныло.

Мы в пригороде. Гул вдали.

Я клоунствовал, ты смеялась.

Я с мокрой мелочью в горсти.

Всё отчего-то мне казалось,

что мы должны с тобой идти.

От водянисто-кислой вишни

во рту оскомина и сок.

и вот уже мы неподвижны

и молча смотрим, как растёт

в кривом заросшем переулке

густой боярышника куст.

Души своей я закоулки

заполнил смехом. Я боюсь. 18.2.79

* * *

Теперь один. Как гулко в этом городе!

Я чувствую тебя на расстоянии.

Но слаб мой вздох, и дух блуждает мой.

Хочу увидеть. Знаю, что нельзя,

что невозможно.

Поэтому стою на тихой улице.

Я — дерево, которое встречается

тебе всё время на пути домой.

Хочу увидеть. Знаю, что нельзя,

что невозможно. 18.2.79

* * *

Зачем я смотрю на тебя?

Я этим себя убиваю,

душу зря теребя.

Лучше скажу «Ну, желаю...»,

выпью, заем огурцом,

занюхаю сломанной спичкой,

буду совсем молодцом,

поеду в Москву электричкой,

на «Войковской» сяду в метро.

Сердце вдребезги. Жизнь прекрасна.

Вопрос бередит нутро:

— Ужели была напрасна

вся цепь поколений до нас

включительно от Amniota? —

И вот я в столице. Пью квас.

Тебя увидеть охота.

И ты до меня снизошла:

когда я допил свою жижу,

ты мимо, скучая, прошла.

Теперь я тебя ненавижу. 9.3.79

* * *

Злости яростные волки

по степи бегут ко мне,

по коричневой и колкой

по степи бегут ко мне.

Я стою не шелохнувшись,

встретив стаи цепкий взгляд,

и вожак, от бега вздувшись,

озирается назад.

Вот подпрыгнул и понёсся

он по воздуху ко мне.

Прохрипел я: «Улыбнёшься

в моей крови, как в вине!»

Он летел, а пасть сверкала,

отражали блеск клыки,

и вишнёвого накала

развевались языки. 26.4.79.

* * *

Я буду жить, а ты не будешь

меня по-прежнему пленять.

Ты очень скоро позабудешь

меня. И снова, и опять.

Твои зрачки глухи и немы,

как чёрный космос Бытия.

Аккумуляторною клеммой

вцепилась молодость в тебя. 4.79.

* * *

Блок шёл по мостовой,

гул, ритм и музыка мучительно яснее.

Увидел дверь перед собой.

Что там, за нею?

Что там? Заботы, сутолока, дни

сквозят по анфиладе лет, как комнат,

в которых люди встретились с людьми

и сплетничают, если помнят.

Стучит, не слыша стука своего.

Цепочка. И за щелью:

— Вам кого?

— Простите, я ошибся дверью.

Нет, дальше, надо музыку понять,

и записать, хотя б словами.

Всё громче, и не страшно остывать

под музыкой и превращаться в камень. 5.79.

* * *

Рычит рояль. Раскаты грома

ворочаются за окном.

Белеют пальцы. Тень огромна,

а музыка вся не о том.

Не надо посылать за ночью,

она — свечою на столе.

А вот и коды троеточье,

и поздно возражать вослед.

Сегодня день её рожденья.

Рояль закрыт. Свеча горит.

Отец не просит утешенья —

глотает слёзы и молчит. 5.79.

* * *

По вершинам деревьев ветер.

За душою нет ни рубля.

Провести надо как-то вечер.

Я решил повидать тебя.

Небо вспыхнуло, потемнело,

и запахла острей трава.

Ты не так чтобы уж хотела

этой встречи. И ты права.

Стали гуще, погасли краски.

Мы гуляем. Совсем темно.

Прижимаешься без опаски.

Как и мне, тебе всё равно. 5.79.

* * *

С неба падают дикие птицы,

лунный свет затмевая ночью.

Деревенские отроковицы

это видели все воочию.

Уродилась она кобылой,

тонконогой, ледащей, сивой.

Сколько было — все были даром

и кнута, и руки удары.

Что стесняешься жалкой клячи?

Погоняй, чтобы с глаз долой!

Оступаясь, дрожа, артачась,

она тащит нас за собой.

Безобразна, грязна, жереба,

и звезда, как печать небес,

между глаз. Дайте кляче хлеба.

Не дадите — она и без. 5.79.

* * *

Поэты тоже стареют.

Седеют головы их.

Комнаты больше не греют,

нет никого из родных.

Сидит усталый, тревожный,

зачёркнуты строчки ночные.

Новый рассвет осторожно

коснётся его, как слепые.

Насквозь проходящее время.

Сколько ещё до ухода?

Будут земля и деревья,

его не запомнит природа.

Кто-то кого-то полюбит,

и новое что-то начнётся,

когда его больше не будет.

Что от него остаётся? 6.79.

* * *

Последний волк в Молдавии

Розовел закат над полем,

над синеющей землёй.

Я свободен, тих и волен,

но охотятся за мной.

У Страшен на лесосеке

я скрываюсь от людей.

Вертолёт окошком светит,

засекли. «Вон там, скорей!»

Всем известно: я опасен

и не нужен никому.

Только я вот не согласен,

неизвестно почему.

Обещали много денег

тем, кто выследит меня,

подкрадётся и застрелит.

Слышу крик: «Огня, огня!»

И машины показались,

до краёв людей полны.

Люди гневом наполнялись

цвета злой морской волны.

Из окон кусты торчали —

то стволы дробовиков.

Люди сытые кричали:

«А, вот, парень, ты каков!»

Я не двигался, и снизу

молча шли ко мне стрелки.

По оконному карнизу

хруст стекла — их башмаки.

Тишина, и пули рядом,

и вонзаются в меня.

Так отняли всем отрядом

у меня остаток дня. 19.7.79.

* * *

Ещё лето, но осень рождается,

и не снег — только ветер пока.

Лист единственный жёлтый теряется,

как слеза в бороде старика.

И берёза с листом этим мается,

и жалеет его, дурака,

словно что-то сказать порывается —

только нет у неё языка. 8.79.

* * *

Что жизнь? — пройдёт она, пройдёт,

как день проходит мимо.

И прячь, не прячь — судьба найдёт

твоих любимых.

Их жизнь — твой выход. Горлом ком

любви твоей сорвётся,

и в снег покатится потом,

и не вернётся.

Но, может, раз ко мне идут

те, кто и мной любимы,

все беды, что лишь часа ждут,

промчатся мимо? 8.79.

* * *

Я помню ту осень, и запах фломастера,

и губы твои в темноте, и искрились

магнитные ленты, и записи мастера

поп-музыки мрачной слегка серебрились.

Улыбка твоя — лишь одно настоящее,

а всё остальное — тяжёлая маска,

где люди молчат, и где всё говорящее

покрыла багровая душная краска.

Истомные тени и их совмещения

слонялись по стенам под рокот гитары,

и всюду — обнявшихся привидения,

а если всмотреться — танцующих пары.

И вот у окна ты. Глядишь, осторожная.

Пришедшая осень кидалась в фарватер.

Ты здесь, а она за окном. Невозможная

и ты, и она. У неё — твой характер. 19.10.79.

* * *

Алый стяг свободно реет

над Отчизною моей,

ветер дружбы братской веет

над великою землёй.

Путь пред нами прост и ясен:

мы — строители страны,

капитала лик ужасен,

мы же рвения полны.

Любим партию за то, что

нас везде с собой вела.

Передай генсеку, почта,

наши мысли и дела!

Передай отцу родному

пламень преданных сердец,

мы не можем по-иному,

мы — с тобой, КПСС!

Мы сливаемся в экстазе

и, для партии горя,

не забудем о наказе

нам родного Октября.

Трепещите, отщепенцы,

приговор народа строг:

живо вас под зад коленцем,

и — на Запад и Восток.

И в труде нелёгком нашем

как награда слово «съезд».

Мы куём, копаем, пашем,

кто не с нами — тот не ест.

Развернём же все знамёна,

и с весёлой песней — в цех!

Наша партия ядрёна,

с нами — новый человек! 22.10.79.

(В соавторстве с Н.И.Нешевым.)

* * *

Лишь мудрая усмешка в темноте —

вот всё, на что я, в общем-то, способен.

Считая, что вокруг меня не те,

я острову пустынному подобен.

И жизнь моя идёт как светлый сон

за праздностью, за ленью, за насмешкой.

Мне всё казалось делать не резон,

так, глядя на меня, хоть ты не мешкай!

Что сделать надо — делай, не мельчи,

не жди, пока тебя другой обставит.

Узнай всё сам, потом других учи.

Что сделаешь, то даже смерть оставит.

Да, ты уйдёшь. Не сетуй, не бранись,

не трать на это время понапрасну.

К тому, что существует, повернись,

брось мысль о том: «когда же я угасну?»

Благодари материи разгул

за то, что есть и ты в его теченьи.

Вот всё, о чём тебе я намекнул,

свои черты теряя в отдаленьи. 10.79.

* * *

По прерии ехал весёлый ковбой,

и лошадь такую имел под собой,

которая все понимала слова,

и больше того, говорящей была.

Подъехал он к дому любимой своей

и лошадь свою привязал поскорей,

но, что-то придумав, её отвязал

и так лошадёнке своей наказал:

«Любимая спит на втором этаже.

Увидев, что муж возвратился уже

и в двери стучит, я к окну подскочу

и, прыгнув в седло, на тебе ускачу!»

Ещё полчаса не провёл с ней наш друг,

как слышит от двери настойчивый стук.

Ковбой в суматохе штаны натянул,

любимую чмок — и в окно сиганул.

Любимая дверь отворила, глядит:

в подъезде угрюмая лошадь стоит.

«На улице дождь, я промокла, дрожу.

Скажите ему, что в подъезде я жду!» 5.11.79.

* * *

Широкое дерево исшелестилось.

У боли корсет на висках синеватых.

Ударничья дробь в бас-гитару влюбилась,

даря ей букеты из сбивок лохматых. 9.11.79.

* * *

Три желания

Была жара. Была пустыня,

и ветер выл в сухих песках.

Барханы мучила гордыня,

а саксаул шуршал и чах.

Следы былого каравана

уже изгладились давно,

и только корка от банана

торчала глупо и смешно.

А чуть поодаль затерялась

фигура негра одного.

Над ним фортуна насмеялась,

хозяин бросил здесь его.

Он без воды три дня скитался,

и вот уже едва ползёт,

и от жары не разбирался,

где голова, а где живот.

Уж смерть бродила где-то рядом,

его усталости венец.

Он обратился к небу взглядом,

и увидал: летит гонец!

Был ангел послан негру свыше

за то, что он всю жизнь страдал.

И вот сиянье ярче, ближе,—

и Божий ангел оземь стал.

Он строен, светел, чист и ясен,

и за спиною два крыла,

и нимб горит, и лик прекрасен,

и голос как колокола.

Вещал посланец: «Ты сегодня

окончил путь грехов земных.

Твоих желаний власть Господня

исполнит три. Промолви их!»

Пустынник мрачный озарился

и слёзы радости явил,

потом подумал, и решился,

и так посланцу говорил:

«Я, как рояль у господина,

всю жизнь от роду чёрным был,

и потому я как скотина

своим хозяевам служил.

И вот, в награду за старанья,

на смерть в пустыне обречён.

Хочу быть белым! Вот желанье!»—

теряя силы, крикнул он. —

«В пустыне сухо и безлюдно,

так сделай, чтоб была вода,

и в окруженьи женщин чудных

чтоб был отныне я всегда!»

Чело у ангела прекрасно,

но почему на нём печаль?

Желанья высказаны ясно,

и Божий дух несётся вдаль.

Увы, печальна жизнь на свете,

взгрустнётся и на этот раз:

в каком-то женском туалете

бедняга — белый унитаз.

Вот вам, друзья, нравоученье,

хоть жанр того и не велит:

и всех желаний исполненье

порою счастья не сулит. 11.79.

* * *

Выйди навстречу и улыбнись,

на меня посмотри.

Тащит меня всё быстрее вниз.

Со мною поговори,

неважно, о чём. Рассмеши меня,

скажи, что это пройдёт.

У твоего я погреюсь огня,

слепой замороченный крот. 79.