|
Гитара ладит что-то полусонное,
огромный мир отходит в темноту.
В ряду столбов есть чуточку наклонные,
по ним забраться проще вверх коту.
Ребята снова чуточку кривляются,
и девочки кокетничают чуть,
но всё равно ведь поезд отправляется,
и всё равно его не повернуть.
Огни за окнами стремительно проносятся,
о прошлых станциях не думает никто,
и по дороге к нам в вагон никто не просится,
а рядом тихо говорят, что всё — не то.
3,4.2.80.
* * *
Разъярённость тайная коварства,
предвкушенье злого торжества
не приемлет мудрого лекарства
побеждать плодами мастерства.
Однобокость пышного гусарства,
пустота шального озорства.
На кон всё, за поцелуй полцарства,
неостановимость естества.
Брезжит сквозь задор и тяжесть плоти
неподкупность мудрая числа.
И Зенон увидел, как в полёте
неподвижна всякий миг стрела.
Но, однако, вряд ли б лучше было,
если, вкривь и вкось, в добре и зле,
вдруг бы вся вселенная застыла,
выразившись полностью в числе.
4.2.80.
* * *
Ты на пути, потомок мой,
и в наш неясный мир уж вскоре
войдёшь со свежей головой
и любопытством в чистом взоре.
3.80.
* * *
А дождик всё льётся, льётся.
Никто не жалеет куклу,
лежащую на дороге
от лужи всего на шаг.
На кукле платье помнётся,
намокнет, и волосы паклей
прилипнут к комочку грязи,
как будто и надо так.
Никто уже не нагнётся
и не возьмёт за руку
и не прижмёт, заплакав.
А, может, и надо так?
27.4.80.
* * *
Картины пылились
в убогом сарае.
Они позабылись,
их славу забрали
другие картины,
которые будут
пылиться в сарае,
когда их забудут.
27.4.80.
* * *
Неотдохнувший самолёт
ползёт по серому бетону,
идёт на взлёт и издаёт
тяжёлый звук, подобный стону.
Как много надо ему сил!
Мотор отчаянно грохочет.
И мой мотор меня носил,
да вот теперь уже не хочет.
Не дай нам, Боже, не взлететь
в последний рейс, такой не важный!
Останется ему ржаветь,
а мне ворочать хлам бумажный.
2.
Как тяжело и трудно!
Казалось же: вот-вот
разгонишься подспудно,
и вот он, твой полёт!
Разбег подзатянулся
и начал утомлять,
а если оглянулся,
то можешь не взлетать.
А если на исходе
колёса оторвал —
пора садиться, вроде.
Ты так и не узнал
высоты полёта
и не был удивлён,
услышав крик кого-то:
«Летит, смотрите, он!»
27.4.80.
* * *
«В начале было Слово». Но можно ли узнать,
что было до того, как не было и слова?
Идите же вперёд, стараясь мир познать,
и всё, что старым было, сделается новым.
Путь человека странен и всегда печален,
ничто он изменить не может, хоть кричи,
но верит, что найдёт лежащие в начале
не видимые глазу основы и ключи.
Пускай он шаг свой сделает поменьше,
по миллиметрам невозможен путь.
По силам ли познать текучее мгновенье,
остановиться и на суть вещей взглянуть?
А если миром случай слепо правит,
и в этом ветхость и величье бытия,
то никакой надежды нет поправить
природы вечность своим жалким «я».
Пусть так, но для чего-то нужен человек,
зачем-то ведь живёт он на планете,
и думаю, раз бел и свет, и снег,
ориентиры не во тьме, а в свете.
Уйду как все, не стану исключеньем,
и тело растворит в себе земля.
Но снова день, и с новым приключеньем
среди живых столкнётся мысль моя.
4.80.
* * *
Пожить бы лет через сто
на чистой Земле.
На чистой.
Сегодня она, как костёр,
сжигает природой своей непростой
прах тела и разум лучистый.
А, может быть, дети сжигают её —
стесняются матери неказистой.
4.80.
* * *
И каждый вечер дряхлые юнцы
расслабленно в квартирах засыпают,
и маленькие злые сорванцы
родителям усталым спать мешают,
но в ящике на дереве скворцы —
одни средь всего мира молодцы! —
своих скворчат, как могут, согревают.
Скворец глупей последнего глупца,
но я бы предпочёл, когда мне плохо,
залезть в жилище глупого скворца,
прижаться к его перьям, к его вздохам,
рассказывать от первого лица
сумбурно, без начала и конца,
о разных человеческих подвохах.
4.80.
* * *
Прошла тщета соревнований,
волнений крови молодой,
и на развалинах желаний
воздвиг свой памятник покой.
15.5.80.
* * *
Летит стремительно насквозь
то время, что дано на жизнь.
Скорей назад свой взгляд забрось,
за лучшее, что там, держись.
Потом гляди скорей вперёд
и ужасайся: как, уже? —
тебе остался, может, год,
а, может, ты уж на меже.
Всмотрись в минуты, что текут,
ведь их ничем не удержать,
и навсегда они уйдут.
Тебе придётся их отдать.
Ты бросишь всё, оторопев,
но время всё равно идёт,
и если бросил, недопев,
никто уже не допоёт.
Пока что жизнь твоя идёт,
потом исчезнет навсегда.
О, как недолог тот полёт,
разбег к которому — года!
А время как остановить?
Оно, как водится, не ждёт.
Как быть? Что делать? Что решить?
Решай скорее! Уж вот-вот.
16.5.80.
* * *
Сухонький дирижёр
в чёрном дедовом фраке
руки свои простёр.
Вены как буераки.
Морщины и седина,
и тонкая палочка,
и всё объясняет одна
скользнувшая мимо улыбочка.
Мол, нас не прими всерьёз,
да так, чтоб от скуки взвыть.
Я музыку вам принёс,
и можно её не хвалить.
Я вижу и так, что она
вам не нужна. Ничего.
Она всё равно годна:
дойдёт хоть до одного.
Кому непонятен фрак,
тот слушать не станет нас.
По-вашему, я дурак?
Значит, я вас не спас.
Точны взмахи руки
с лучиком палочки в ней.
Глаза далеки-далеки.
Нить музыки. Он на ней.
5.80.
* * *
Ветер времени наносит
сеть морщинок на лицо.
А вы пробовали поезд
удержать за колесо?
5.80.
* * *
Коридор пугливо жался
за моей спиной.
Ночь. Все спали. Я скитался
в темноте чужой.
Вот устал я и заплакал,
эхо разнеся.
Коридор смущённо дакал,
|