|
* * *
Нет у нас идолов. Канули в ночь.
Эй, ты, пророк! — отойди, не пророчь!
Нет от пророка ни капельки прока —
только бессильная злость и морока.
Прежние наши кумиры — объекты сатиры.
Прежние наши задиры драят сортиры,
а диктовавшие моду фарцовки курьеры
заняты плотно выстраиванием карьеры.
Ведь восторгаться теперь неприлично:
возраст такой, что не аутентично.
«Слушанье магнитофона — не битва.
Если нет Бога — комична молитва.
Знай, что коварен ансамбль Pink Floyd:
он — буржуазности вязкий коллоид!
Вместо борений — трясины астральности,
галлюцинации вместо реальности!»
Если увидел за идолом Бога,
если поверил в чужого пророка,
если кумиров себе сотворил,—
значит, действительно молод я был.
18.1.81.
* * *
В дискотеке, в дискотеке
чёрный диск на вертаке
всем отвесит, как в аптеке,
горстку смеха на руке.
Группа, сплющенная в диске,
как в пластмассовой тюрьме,
словно суп в железной миске,
радость даст тебе и мне.
Цветомузыка мерцает,
разрывает темноту,
нитка ритма обмирает,
замирает на лету.
А мы топчемся у стоек,
обнимаясь и дыша.
Разговаривать не стоит,
пусть погреется душа.
Там, за стёклами салона,
липкий холод и туман,
боль, обиды, зло и стоны,
и взамен мечты обман.
Так смелее растворяйся
в этих ритмах без следа,
навсегда таким останься,
мимо пролетят года.
Утром солнце трезво выйдет,
бледно-синий диск-жокей
на крылечке грязном вынет
сигаретку поскорей.
Свежий воздух в дрожь бросает
и везде лишь серый цвет,
только улица листает
шорох брошенных газет.
Все расходятся уныло,
но придёт вечерний час,
снова весело и мило
дискотека встретит нас.
6.2.81.
* * *
Функция обратна аргументу.
Асимптоты ей не пересечь.
Здесь, согласно старым документам,
царь вогнал в сырую землю меч.
Здесь прошла граница-асимптота.
Ордината графика растёт,
а абсциссу будто держит кто-то
и значенье «ноль» не настаёт.
Аристократичным логарифмам
через ось абсциссы допуск есть,
но по всем законам и тарифам
ординаты им не пересечь.
Лучше строить график по таблице,
гнуть своё меж графиковых толп,
чтоб не упереться, как в границу,
в асимптоты полосатый столб.
9.2.81.
* * *
Торжествовал над Кишинёвом
казённый запах колбасы,
и даже уличные псы
язык присасывали нёбом,
ворча, топорщили усы.
Сновали люди, вечер был —
не выдающийся, а просто,
и только запах не по ГОСТу
над тротуарами всё плыл
и плыл, сгустив как будто воздух.
А люди как же? Что же люди?
А люди просто встали в ряд,
и до сих пор ещё стоят,
и долго после ещё будут,
и меж собою говорят:
«За дефицитом так всегда
в очередях народу масса!
А, помню, шёл на «Фантомаса»:
вот там толкались, это да!
Две тётки подрались у кассы.
— Куда без очереди прёшься?
— Ребёнку-то всего годок!
И тут вторая ей платок
стянула — стали за волосья
друг друга рвать они, браток!
А все, кто в очереди был,
что было силы, пёрли к кассе
и рвали, только зазевайся,
карманы, пуговицы — в дым!
И что им в этом «Фантомасе»?
Поближе я со всеми рвался,
кто лез без очереди — гнал,
и три билета всё же взял». —
«А три зачем?» — «Да, вишь, поддался
ажиотажу: два продал».
«Теперь и Запад позади!
Ты этот фильм наш видел свежий,
про то, как опий вёз наш «Нежин».
Не видел? Так скорей сходи!
Пираты там стреляют, режут». —
«Не говори! Наверно, ценно!
А крови много?» — «Будь здоров!
И каратист не ломит дров». —
«Схожу, конечно, непременно!
Купить говяжьих что ль мослов?»
Вот продавщица на весы
Кладёт на листике готовом
её куском полуметровым.
Казённый запах колбасы
Торжествовал над Кишинёвом.
15.2.81.
* * *
Я на озере гуляю,
и январь похож на зиму.
Дерева во мхе стволами
зеленеют вверх красиво.
Снег растрёпанный, лохматый
разметался на приволье —
только красный экскаватор
на снегу, как сгусток крови,
оттеняет снега прелесть,
занесённый по кабину.
И отрыл, пыхтя и греясь,
жёлтый чирей жидкой глины.
1.-16.2.81.
* * *
Строка на лестнице огреет,
и кинусь, недосняв пальто,
её записывать скорее,
а через час взгляну — не то.
Таким же точно оборотом
торговка шарик у ворот
надуть сулила водородом,
но пожалела водород.
И шарик тихо как-то сжался
и лёг бессильно на снегу.
Его до слёз мне было жалко,
и эту мёртвую строку.
27.2.81.
* * *
Стала пресна, как ревень,
собственная мечта:
это подходит время
качественного скачка.
В бешенстве свой окурок
о край стола не туши —
шкура, старая шкура
стала тесна для души.
Невыносимо тесно
в прежних стенах своих.
Крышку кастрюли тесто
поднимет — хоть навались!
Лезет из щёк бородка —
тесно внутри! Стена
и черепной коробки
тесна.
Наружу! От первых ударов —
вдребезги. Кость — не гранит.
Приветствую ломки старых,
хоть и обжитых, границ.
27.2.81.
* * *
Огромная божья коровка
наколота на иголку
бревна. Ей, конечно, неловко,
и больно, конечно, и колко.
В её тени дети в песочке
играют в весёлые игры.
Раз ты притворилась грибочком,
то будь неподвижна, не прыгай,
а то испугаются дети,
как лапками зашевелишь ты!
Любое страданье на свете,
когда рядом дети, не слишком.
15-17.3.81.
* * *
Если себе надоел —
мысли уже не подмога.
Не защитит груда дел
и удовольствий берлога.
Из головы своей
некуда деться больше.
Тело, тупой лакей,
рядом всегда, наморщась.
От этой самотоски
нет уголков укромных —
все бывшие закутки
до тошноты знакомы.
К тебе! Как к земле — листы.
Меня усталого лечишь,
сама не зная, что ты
спасительно бесконечна.
31.3.81.
* * *
В лучший мир отыдешь,
хоть и атеист.
Скажут там: «Вот видишь!
Заполняй-ка лист».
Лезешь машинально
внутрь, перо ища,—
только нет кармана,
лишь одна душа.
Ангел, сожалея,
скажет: «Очень рад»,
и листок твой вклеит
в общую тетрадь.
В той графе, где вера,
чёрточка твоя.
|