|
* * *
Хорошо дирижировать тыщей
хрипло-чёрных грачей!
Так взметнутся с деревьев, что тише
самолёт. Кто здесь чей?
Гроздья крыльев, носы. Дальше небо.
Не базар и не ад.
Теплота в январе так нелепа! —
я ей рад.
Здесь ведь юг, это непоправимо,
и вдоль речки — трава
по весеннему! Мне так грачино!
Что ли крикнуть «ура!»?
4.1.84.
* * *
Собака лаять перестала.
Она не выбилась из сил,
она существовать не стала.
Вот этот дядя попросил.
Вот этот дядя — он охотник.
Трудоучаствует он так.
хоть он и не большой охотник
бездомных убивать собак,
не норовит он на попятный,
ружьё ведь изобретено.
Сказали, долг. Пусть неприятный,
потом забудется оно.
Забудется, как кровь фонтаном,
и как с размаху головой,
как подранка добивал он,
и трудный тот предсмертный вой.
Придёт потом к жене, к детишкам,
смахнёт усталость, смоет грязь,
в окно не всматриваясь слишком,
всё непреложней становясь.
4.1.84.
* * *
Я заблудился в Ташкенте.
Он хаотичен как жизнь.
Вдумчивый дед мне дорогу
неправильную показал,
спутав левое с правым,
и долго, пока ждал трамвая,
рассказывал о былом
и о шестьдесят шестом.
Печально бренчали трамваи
и выпуклый свет фонаря
несли по маршрутному кругу.
О, как хаотична судьба!
Как было мне не заблудиться
среди родословных корней,
как улицы, переплетённых?
Я ехал, не зная куда,
покорно смотрел сквозь окно,
как всё незнакомо. Шло время,
а я всё по рельсам стучал
неправильно взятым трамваем,
и, если уж честно, не очень
хотел бы узнать, где же я,
и радостно вдруг отыскаться.
Да это же и невозможно.
Я вышел и остановился,
и выпал из общего круга
событий и коловращений.
Трамвай, проезжавший куда-то,
искру удивлённо зажёг:
мол, кто это там, возле рельсов?
И бок его мне сообщил:
«Ташкенту 2000 лет».
Да, я — только сороковая
частичка. Куда мне понять,
что он из себя представляет.
Блуждать, как иголка в кишках,—
не значит постичь, что к чему.
Будничный обуви стук
эхом домам рассказал,
что я вернулся в квартиру.
Что же поделать? Пришёл.
Буднично и деловито,
всё узнавая вокруг,
так и не разобравшись.
27.1.84. Ташкент
* * *
Стремления обуревают
по-прежнему. Отличье в том,
что результаты их бывают
ясней тотчас, а не потом.
Ещё не сделан шаг, а разум
его последствия учёл,
и шаг вдруг обессмыслен сразу,
и никуда я не пошёл.
А кто-то бегал и смеялся,
и что-то даже находил.
Он счастливо не сомневался,
и этим правильнее был.
27.2.84.
* * *
Под ветром судорожны ветви.
Ещё нет листьев, но весна.
По небу носит безответно
обрывки белые письма.
На небо, как со дна колодца,
гляжу в предчувствии чудес.
Сегодня что-нибудь начнётся
не где-нибудь, а прямо здесь,
не зря так много стало света,
так странно всё, и неспроста
под ветром судорожны ветви,
и листьев нет ещё. Весна.
30.3.84.
* * *
Гусар и барышня
Окончен вальс.
шампанского налей.
Осталась фальшь,
и всё подвластно ей.
Мизинец — от.
Коробит? Ерунда.
Который год
пусты твои года.
Корсет, и твой
усталый доломан.
Как пень не стой,
пусти в глаза туман,
закручивай роман,
ты ж признанный гурман!
Короче, всё шарман.
Господь с тобой.
11.4.84.
* * *
Памяти Басё
Дождь намекал, а не шёл.
На асфальте, где с каплями пыль,
я конфету «Школьная» нашёл.
Апрель!
14.4.84.
* * *
В нашем маленьком мире
все так жаждут любви.
Вы, конечно, любили,
но любили ли вы?
Удалось ли не сбиться
на расхожий мотив?
Очень страшно влюбиться,
так и не полюбив.
27.4.84.
* * *
Ловит листья лес.
Ломок лай собак.
Льют лучи с небес.
Осень тает так.
Заморозка звон.
Зябко и озноб.
Небо — старый зонт.
Так зима идёт.
30.4.84.
* * *
Кинопередвижка
В зале — кепки, польта,
кашель, дым и гам.
На экране — кольты,
драки, chewing-gum.
На экране — лошадь,
молодой ковбой.
В зале водку глушат,
затевают бой.
На экране режут
и вигвамы жгут.
В зале что-то брешут,
семечки жуют.
На экране — хитрый
Джон, и happy-end,
музыка и титры.
В зале — жёлтый свет.
Сквозняком завился
папиросный дым.
Кто-то спит, склонился.
Голые ряды.
30.4.84.
* * *
Волосы перебирает ветром,
стынет в лужах поздняя вода.
С этим разлетающимся летом
точно уж не слиться никогда.
С этими минутами на воле
не остаться, мимо пробегут.
Не угнаться, пробовать не стоит.
Лето всюду, а я только тут.
4.84.
* * *
Жизнь идёт, а мы не замечаем,
или не желаем замечать.
Старимся над кружкой с крепким чаем,
привыкаем горевать и ждать,
оставляем юные надежды,
окунаем разум в мир и тлен.
На душе безрадостно и снежно.
Безболезнен плен привычных стен.
И ни восхититься, ни заплакать —
ровно, как в пустыне. Благодать.
Окаменевает сердца мякоть.
Ближе то, чего не избежать.
3.5.84.
* * *
Я одинокий пилигрим,
ты неприкаянная дева.
Давай с тобой поговорим
под звуки старого напева.
Искал я счастья в красоте,
но правота была сильнее.
Не стало глаз в моей мечте,
ведь небеса любых синее.
Искала ты любви, но той —
воспетой, жертвенной, желанной.
Не посчитались и с тобой.
Теперь не выглядишь ты странной.
Я одинокий пилигрим,
ты неприкаянная дева.
|