|
* * *
Я не хочу от жизни уставать,
пусть даже пожалеть потом придётся.
Хочу одновременно узнавать,
как медленно и быстро сердце бьётся.
Я все дороги торные пройду,
проникну в полутьму всех коридоров,
вот только жаль, нельзя побыть в аду
и откусить от райских помидоров.
Как жаль, что мудрецы уже ушли
за тот предел, откуда нет возврата!
Но с вами всё же мы поговорим —
вы подождите там ещё, ребята!
Да что ж такого я хочу,
чего никак не получу?
11.2.85.
* * *
Стояла тень от швабры косо,
пол пылью солнечной кипел.
Забытый абрис абрикоса
на сохлом блюдечке терпел.
Художник, что же ты наделал.
Внимательна и не видна,
снаружи истина глядела
палитрой белого окна.
26.2.85.
* * *
Месяц за окошком.
Небо всё темней.
Как глаза у кошки,
зелень фонарей.
Куклы утонули
в завитушках туч,
ленточки на стуле
ловят лунный луч.
Снег белее ваты,
воздух невесом.
Девочка в кровати
видит первый сон.
Звуки нарастают.
В этот поздний час
стены исчезают.
Сказка началась.
Кубиковый город
приютил зверей,
с батарейкой робот
вышел из дверей.
Плюшевые мишки
в ёлочном лесу
собирают шишки
и для всех несут.
Куклы в танце вьются
змейкой и кольцом,
а на кухне блюдца
с кукольным тортом.
Радуются краски
радугой весны.
Весело и ясно
дети видят сны.
Фонари потухли,
тихий ветерок.
В волосах у куклы
солнца жёлтый клок.
Ласково коснулось
утро стен и крыш.
Девочка проснулась.
Добрый день, малыш!
12.3.85.
* * *
В узорчатом платке на двери
я вижу лица и людей,
исполненных значенья, веры,
идей.
В бессмысленной толпе проспекта
я вижу лица и людей,
сумятицу страстишек, смеха,
затей.
Живые люди — Божьи твари,
а на платке — плод моих сил.
Так кто ж из нас двоих бездарней,
и кто кого опередил?
31.3.85.
* * *
Никому ничего не надо.
Каждый знает только себя.
Никого никогда нет рядом,
лишь бессмысленная судьба.
Краткий проблеск, момент единства,
и опять тишина и мрак.
Никого на пушечный выстрел.
Улыбайся скорей, дурак.
Подморозило. Завтра снова
будет таять, и вновь замрёт
завтра вечером. Капнет слово,
а сосулька словес живёт.
Изузорило окна белым,
как при холоде надлежит.
У бездомной болонки смело
язычок до весны дрожит.
3.85.
* * *
Словно по Бергсону,
гиль за годом год.
Тщишься, невесомо
перейдя в излёт.
Невидим, как Китеж,
муторен, как ложь,
смотришь, а не видишь,
помнишь, а не ждёшь.
Под неоном, ноя,
крыльями сучишь.
Пламя ледяное:
даже не сгоришь.
7.4.85.
* * *
За всепрощение нельзя благодарить,
нельзя корить за преждевременность ухода.
Пусть разгорается, и пусть потом сгорит,
но как смириться мне с весной твоей, природа?
Вставало солнце из-за спутанных дерев,
в лесу парное тихо озеро парило,
и я был принят в круг возвышенных существ,
ради которых это всё происходило.
Сбежали мальчики из школы на горе,
они кричали, бодро дрались и ругались
и ржаво-рыжей банкой, погремев,
в ненарушимость глади озера бросались.
Негармоничен был бросок, но тихий всплеск
принадлежал уже природе, а не крикам,
и плавно волнами пошёл ломаться лес,
а ржавь ушла на дно с согласным тихим всхлипом.
7.4.85.
* * *
Мне хочется сегодня
блужданий и обмана.
Фонарь, дня с ночью сводня,
полн жёлтого тумана.
Не ловится попутка,
во тьме махать напрасно.
Фонарь, как незабудка,
на небе сине-красном.
В машинах веселятся,
в них музыка грохочет,
в тумане фары мчатся,
никто везти не хочет.
Кафешка. Песни, крики,
табак, вино, танцуют.
Фонарь бросает блики
на вывеску цветную.
Вино, закуска, танцы,
смех, анекдот, знакомство.
Весёлые, засранцы.
Мне с ними очень просто.
Наружу по-английски.
Фонарь ждёт, как собака.
Обратный путь неблизкий.
Туман уютней мрака.
8.4.85.
* * *
Свеча
Пламя — оранжевый кокон.
Воска холодный лёд.
Узок фитиль. Вместо ног он,
и убежать не даёт.
Но пока он не весь,
ещё время сиять.
Останься здесь,
куда тебе бежать?
Продли свой свет,
и пусть слова не звучат,
и пусть ответа нет,
не догорай, свеча.
17.4.85.
* * *
В.Серов
Бежит под дождиком лошадка.
Ей что ни капля, то оса.
Дуга, как ворот полушубка,
торчит тоскливо в небеса.
Её никто не подгоняет,
возница мыслями, где дом.
Покуда ноги не сломает,
бежит лошадка под дождём.
6.85.
* * *
3-я горбольница, 1982, октябрь
Опять, как встарь, стою я в холле,
но этот холл — больничный холл,
и не по собственной я воле
в печальный этот холл пришёл.
Моё обследуют здоровье,
чтоб знать, насколько годен я,
и за анализами крови
уже видна судьба моя.
Вот быт размеренный больницы:
с восходом ждёт тебя укол.
Как буднично из рук сестрицы
под кожу луч стальной вошёл!
Обход, раздолье мизантропам
и мука мнительным. Врачи
молчат, припав к фонендоскопам,
и лишь интерн в тетрадь строчит.
Обед — насмешка над едою.
Тут гастрология. И вот —
протёртый скользкий суп с лапшою,
пюре комочек и компот.
Иду я в холл, там нет Фарита,
хоть холл и выше, и светлей.
Окошко наглухо закрыто.
Внизу — продольности аллей.
Бодры, ходячие гуляют.
Сквозь попрозрачневшую гладь
их всё яснее наблюдают
те, кто не может там гулять.
Не исчерпались процедуры,
а значит, выписать нельзя.
Минуты, пешечной фигуры,
беги, столетие ферзя!
Отпустят. Впрочем, надоело
|