|
* * *
Тает снег, сигают капли,
веселятся, как и я,
а сосульки, словно цапли,
на одной ноге стоят.
Мокрый жёлоб. Кучи снега
приседают от тепла.
Солнце спряталось за небо,
свора серых туч светла.
Всё наступит слишком быстро,
почки лопнут, и вперёд.
А пока что серебристо.
Сырость, ветер: их черёд.
12.1.87.
* * *
Всё сущее вокруг меня,
но то ли вижу я?
Внутри меня Вселенная,
но я ли этот «я»?
А вдруг потёмки — это свет,
а лампочка — темна?
Грохочет «да» — я слышу «нет»?
И в Африке — зима?
Живу, красивый, как урод,
живу, тупой, как нож,
но это всё — наоборот,
и в этом тоже ложь.
Нашёл в бессмыслице намёк,
а в смысле ерунду,
и по узлам прямых дорог,
запутавшись, иду.
12.1.87.
* * *
Рифмуется такая ахинея,
что гениальной кажется она.
Ощерилась ущербная Луна.
Как видно, мне не стать уже умнее.
Блажен неуправляемый поэт!
Безвольно повинуясь чувств избытку,
нанизывает на живую нитку
за полутенью — полусвет.
Причудливых аллюзий пётрый ряд,
мельчайшие намёки ощущений,
следы неуловимых изменений
неслышимо, но верно говорят.
Всего делов-то, что в крови весна,
а за окошком стало чуть светлее.
Рифмуется такая ахинея,
что гениальной кажется она.
1.87.
* * *
Зачем он, этот путь?
Инерция — и всё?
Попробую свернуть,
и лбом — под колесо!
Перекроит мозги
протектора пята.
И в будущем ни зги,
и в прошлом ни черта.
А настоящий миг
опять неуловим.
Хоть это я постиг,
рассеиваясь в дым.
Дружище! Бог с тобой!
Пойдём гулять и петь!
В час ночи наш отбой,
и спать пока не сметь!
Объятия земли
неумолимы? Что ж!
Покорно мы не шли,
но шли, раз не свернёшь.
Мы все идём туда.
Так дай же руку мне!
Мы через все года
обнимемся во сне.
И я был человек,
и вот моя рука.
В полёте твоих век
я жив наверняка.
12.2.87
* * *
В бесстрастной скуке насыщенья
гляжу, поэт, я на тебя:
ты, видно, мастер вдохновенья,
в себе не знающий раба.
Как будто свыше диктовали
слова, прекрасные в тиши,
и жизни грубые детали
твоей не трогали души.
Тебе хватало вместо хлеба
крупинки смеха, капли слёз,
под чернотой холодной неба
вещали ты и твой Христос.
Ты возносился в эмпиреи,
в трёх измерениях витал,
а мы питались и старели,
и кто жевал, тот уж молчал.
Так что же, мастер вдохновений,
в себе не знающий раба:
вот я гляжу сквозь насыщенье
в бесстрастной скуке на тебя.
25.2.87.
* * *
Я валяюсь в горячей воде,
сотрясаюсь в приятном ознобе.
Я на время забыл — кто и где,
о врагах и о праведной злобе.
Я здесь спрятался, как от беды.
Капли падают, словно орешки.
На стеклянной глади воды
возникают прозрачные пешки.
Как я за зиму круто промёрз!
Март не может изгнать этот холод.
Только совесть — перечливый ворс,
и в груди неотвязчивый молот.
«Ты размякнешь в преступном тепле,
превратишься в ничтожество слизи,
и тебя породившей земле
не поможешь в отпущенной жизни.
Ты приладишься тихо к вранью,
приспособишься к подлости мирно,
душу в драку швырнёшь воронью,
будешь жить благодушно и жирно».
И не знаю я, чем возразить,
и не хочется мне возражений.
Малодушно хочу просто жить
и не делать рисковых движений.
Что ты скалишься, друг? Да, я слаб,
и с грехами соседствует совесть,
и до капли не выцежен раб,
и ещё не дописана повесть.
3.87.
* * *
Невзирая на стужу,
смеркалось.
Баба пьяная в лужу
сморкалась.
Где весна потерялась,
не знаю.
Всё опять повторялось.
Зеваю.
Выбивалки коврами
стучали.
Вы с собою не брали
печали?
Запишите мой адрес
весенний,
напишите мой абрис
осенний.
3.87.
* * *
Мы шли по городу. Вокруг пылала ночь.
Огни бесстрастные терзали тлен асфальта.
Машины шелестели мимо — прочь
из-под неона мёртвого кобальта.
Дома присели, съёжились, уснув,
покрытые пупырышками руста.
Кварталы, как квадратности основ,
пытались выдать ширь за признак роста.
Чешуйки эха слипшихся шагов
лепились к стенам крашеным киоска.
Мы шли туда, где на церковный зов
пылали огоньки в ладонях воска.
Пройдя заслон дружинников немых,
хватающих за рукава несмело,
мы оказались во дворе средь них,
собравшихся кропить Христово тело.
Внутри был бас. Трещали свечки. Свет
лампад шатал бескостные иконы.
Поп службу вёл, торжествен был и сед,
и вызывал всеобщие поклоны.
А у ограды, сумрачный как лес,
в коляске грел в руках свечу калека.
«Христос воскрес... Воистину воскрес...» —
шептали губы в жёлтом клине света.
Мы вышли в настороженную тишь,
где интересовались плоско нами,
где лейтенант, обиженный малыш,
смотрел на нас с надутыми губами.
20.4.87.
* * *
Выздоравливай поскорее.
Я тебя в ладонях согрею,
я тебя от боли укрою,
только не расставайся со мною —
выздоравливай поскорее.
Красной боли жадная птица
закрывает крыльями лица,
но мы ей не позволим остаться,
может даже и не пытаться
красной боли жадная птица.
Приходи, дверь всегда открыта.
Будь болезни напасть забыта.
Хоть во сне, если так не можешь,
а потом и сама чуть позже
приходи, дверь всегда открыта.
20.4.87.
* * *
В ненастной воле упражнений
ко мне приходит мастерство
не в виде неких одолжений,
а как природы торжество.
Я — средство мастера к отваге,
в руке точимый карандаш.
И грифель тянется к бумаге,
и за строку всю жизнь отдашь.
6.5.87.
* * *
Рифма — пуля — висок.
Больше так не могу.
Дай же песни кусок —
в душу уволоку.
Пальцы прижми к ладам,
веер аккордов брось.
Возьму и больше не дам,
обгладывать буду кость.
На слёзы, друг, не гляди.
По струнам, по струнам бей.
Лопату звука всади
в землю души моей.
|