|
* * *
В миру бесконечных светил
побыть бы сегодня немного,
пока не совсем захватил
вертлявый порядок иного.
Терпенье, жестокий удел,
его никому не достанет.
Случись всё, чего так хотел, —
и тошно до одури станет.
Кликушествуй, бедствуй и злись,
терзай и терзайся, покуда
в душе тихо не занялись
неясные искорки чуда.
12.4.93.
* * *
— Свобода воли — это миф! —
вещал он, пальцы защемив.—
Но раз свободен ты, дружок,
надень испанский сапожок!
Что запоёшь, под дыбу встав?
Освободим-ка твой сустав!
Ты от свободы подустал,
твоим спасителем я стал,
чтоб голова смогла прилечь,
уже свободная от плеч.
12.4.93.
* * *
Былина героической эпохи
Как во стольном граде в годы красные,
в орденские годы, в позументные,
жил да был кагебешный полковничек,
удалой мужик, свет Передрягинов.
Он поглаживал свой маузер потомственный,
расправляя галифе, что шире небушка,
голоском своим начальственным покрикивал,
оглядая в шифоньере отражение.
Заправлял а и делами он немалыми:
изгонял-калил огнём скверну разную,
изводил своей рукою молодецкою
отщепенцев, пресмыкателей, последышей.
Не хватал умом Передрягинов,
не тянул он на контрразведчика,
оттого-то и познали его силушку
Шафаревичи да Ростроповичи.
И начальство на него не нарадовалось,
и ласкало за дела своей милостью:
спецпайком, жильём, машиной-дачею,
а к двум праздникам великим — вкусной сёмгою.
И была у полковника доченька,
словно ясная лесная ягодка,
словно быстрая птичка-пеночка,
девочка-кагебевочка.
Под портретом, где в горошек галстучек,
полюбились ей слаще музыки
барабанный бой, да блестящий горн,
да речёвки в строю задорные.
Ей в охотку шло гулянье-учение,
педагоги встречали улыбкою,
а тем летом она, как по маслицу,
поступила уже в школу высшую.
И казалось ему, всё путём идёт,
приготовлены стенки-комнатки,
а закончит вуз — и наукою
ей заняться всего будет правильней.
Только как-то раз Передрягинов
получил от начальства входящую,
с рукава, спеша, сдул пылиночку,
к генералу пошёл на густой ковёр.
Кабинет генеральский немереный,
в глубине стоит стол — что поле колхозное,
и пока дошёл коридорами,
передумал всю жизнь Передрягинов.
Дума думалась всё тяжёлая:
награждать зовут иль с дерьмом мешать?
Вдруг да вскрылись корни кулацкие
у тверской троюродной тётушки?
«А жена как раз прикупила бра —
ну красивая, югославская! —
аж темно в глазах от того добра,
замудохали бабы цацками!
Каб не слабый пол, не потеть сейчас,
не ломать башку незадачею.
Распустил я их, да и сам погряз:
ублажал тряпьём, тешил дачею.
Мне б до пенсии докарячиться,
не тужить-грести персональную...»
Секретарша: зырк! Пора, значитца,
На густой ковёр, да в дорогу дальнюю.
Генерал сидит, колдуна мрачней.
Лишь едва взглянул на вошедшего,
и без всяких там заорал: «Ты чей?
Подпустил к себе злого лешего!
Пока бегал ты за Войновичем,
через зонд кормил академика,
твоя доченька с кем спозналася?
Вот сигнал, садись, почитай пока».
Где стоял, там и сел Передрягинов,
разорвалось сердце солдатское,
и что сталось с его любимой доченькой,
наш герой, увы, не узнал уже.
6.-8.93.
* * *
Страшилки с хэппи-эндом
Авторитеты критично глядели.
Нож, словно бритва; впервые я в деле.
— Действуй, салага, решительней ножиком! —
Да, нелегко становиться сапожником.
* * *
В зарослях сына мать отыскала,
алая струйка по майке стекала.
Мать тормошит его. Бедный сынок!
Не отстирается клюквенный сок!
* * *
Воры вломились через окошко,
дома Маринка с двухлетним Антошкой.
Дикие крики раздались тотчас
после словечка короткого: — Фас!
8.93.
* * *
Из дома в полночь, за полночь.
Истома по углам.
Всё шито-крыто: заволочь
и галочий бедлам.
Постой, сосна с осиною,
с осиною сосна,
а с головой повинною
вина всегда одна.
Постой, закукарекаю,
забегаю в дыму.
Кумекаю, кумекаю,
а глаз не подыму.
13.11.93.
* * *
Мельчают деньги. Лёгкий алюминий
сменил союзный никелевый сплав.
Сближенье неизбежно двух Румыний.
Кто думает иначе, тот не прав.
Настанут эти сердца именины.
Товарищи отныне — господа,
и вот уж через Прут, задрав штанины,
отправились толпой туда-сюда.
Культура возродится, словно Феникс.
Названия все переназовут.
Чахоточный остробородый Феликс
не будет покушаться на уют.
Я тоже рад за них, но почему же
Они глядят так хмуро на меня?
Похоже, я тут лишний и не нужен,
меня зовут здесь «русская свинья».
Я оккупант, манкурт, большая бяка,
«Пошёл вон, мразь» — Виеру говорит.
О, христиане! Что ж вы. И, однако
любить Молдову кто мне запретит?
7.12.93.
|
|