Елохин Павел Владимирович
Стихи-1998

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

1998


комментарий


В этом году я познакомился с поэтами Евгением Бутенко, Ваней Дубягой, Пашей Павловым и Сашей Милькичёвым, и до моего отъезда в Россию мы тесно общались.
Помещаю книгу стихов Е.Бутенко «Дырявое Одеяло» и по нескольку стихотворений И.Дубяги, П.Павлова и А.Милькичёва. Саша Ваня Паша Женя

Евгений Бутенко (р. 1979 г.)

[]

Я живу в песочной крепости,
По утрам поднимая флаг,
А в подвале пьяный от ревности
Зарезался сказочный маг.

Он любил красноглазую деву,
Носил ей букеты чертополоха,
А затем они вместе грелись
У клокочущих серных истоков.

Помню, он приезжал на костлявой корове
С китайским зонтиком в руке,
И дева зынкала на домре,
Кружась в цветочном лепестке.

Но однажды, слеплённый из плова,
Тонкошеий пришёл Кавердиш,
Подскакал на протезе к розовеющей деве,
Неся на блюдечке поджаренный камыш.

Его профессия — чучельник-матрос.
Он Библию читает вверх ногами.
И тут же чрез ручей из спичек сделал мост
К новоявлённой сердца даме.

И только Солнце водки напилось,
Таким манером обозначив утро,
Они умчались в облачную высь,
Ногами дрыгая и завывая жутко.

Мы долго пили с магом скипидар
И кляли бриолиновых дебилов.
На утро нам не помогал отвар,
И нас рвало отчаянно и криво.

Прошло три дня, как муторный завал
После разрыва самолётной бомбы.
У тополя я мага закопал,
А крест сработал из девичьей домры. 1995
ш ш ш

ПУТЕШЕСТВИЕ В НУТРО



Рудольф Еландо, шуруп и ворона,
Живёт в кубке кофе у господаря.
Свои волосы называет эпигонами,
Знаменем из кафеля шумно временя.

Только пришёл домой, и кончилась неделя.
Снял с себя трубку и повесил на крючок,
Лёг на половое рядно постели
И в правую ноздрю стал запихивать носок.

Вокруг деревья громыхают листвой,
Сбрасывая обременительные гнёзда птиц,
И обоев полосеющий конвой
Под напором обрамлённых лиц.

Господарь подносит кубок к носу
И вдыхает ночеподобную жидкость.
Рудольф Еландо кривляется и задаёт вопросы,
Скользя червём по носоглотке.

Мимо зала с озёрами и зеркалами
Пролетает он в костюмном мешке,
И чтоб не оставаться с язвами и ранами,
Разбивает палатку в двенадцатиперстной кишке. 1995
ш ш ш

Разбивая замёрзший хруст настила,
Вспомни, что прохожие, как зрачки,
Скользили вдоль верхнего века каменноугольной витрины,
Губами из мыла прозрачно дыша на антенн реснички.

Сейчас, разбредаясь собачьими стаями шуб,
Люди служат верхней челюстью земле,
Пережёвывая зубами подошв сырой снег.
И обдают рыжими брызгами газовые каноэ.

Завтра недотрогами прозрачные троллейбусы
Расцарапают индевелое облако неба,
Медным взглядом над запотевшими очами
Зданий, стоящих на полках улиц брусками хлеба. 1996
ш ш ш

Кто там на облаке? Табуретка и Лось?
Или что-то похожее на разум?
Сегодня мне нарисовать не пришлось
Розовых слов экстазивный осадок.

Я — на куче пара и, нуждаясь в тебе,
Поскачу на упряжке крылатых улиток,
Поплыву сапогом в кишинёвской Неве,
Разлеплюсь у тебя в виде кухонных плиток.

Вот я в красных ботфортах, с сиреневой шашкой,
В разлетайском пальте из самолётных крыл.
Солнце-дурак оранжевым Чебурашкой
Держит сигарой мой деревянный автомобиль.

Достаточно слов о красивых стихах.
Наш путь — проза Чукотки, дикий и синий.
Захвати мандолину, банджо и альт —
Мы пьяные вылетим в тьму комариную.

Маши осторожно хрустальными ручками.
Я кручу философский бублик руля.
Наши лёгкие полны молоком и туманами.
Позади суета, полонез воронья.

Что наверху ж? Раздевайте незримое,
Старушечьи ангелы и дедушачьи черти.
Есть что-либо похожее на разум?
Дедуктивное вино небесной смерти. 1996
ш ш ш




ДЫРЯВОЕ ОДЕЯЛО (1997)


Дырявое одеяло — это облако с просветами. Дырки — это мы. Как бы ничего не означая, мы пропускаем свет. Облако загораживает Солнце. Облако гонит ветер. Теперь Солнце ничего не загораживает — попробуйте на него взглянуть.

1.

Вся живопись заключена в квадрат,
Быть может, оттого мне комната приятна,
Но их природа точно полумрак,
Звучащий отдалённо и невнятно.
Как ноты, в геометрии фигуры
В самих себя Творцом вовлечены.
Лишь указуя звук иль кубатуру,
Они — явление величины.
А тот, кто в слове ищет корень
И атом видит в крошке на полу,
Первопричину вдруг оспорит,
На «нет» сводя величину
В её самодовольном лёте,
Означенном не Автором, и вот,
Народы нотных грамот, рам, вы все умрёте,
А тот, кто в этой комнате живёт,
Пытаться будет наполнять пространство
Меж человеком и жилищем
Тем, что обычно в ветре странствий
Мы чувством родины зовём.
Как, чувствуя в архитектуре струн натяжку,
Мы зрим перед собой колонны гриф,
Так до начал дойти задача мнится важной,
Мол, там посмотрим, кто начало породил.
Положенья сочленений созвездий
Поменяют свой сгорбленный вид,
И этих величин изменчивую вечность
Движением пространств учёный объяснит.
И оттого мучительно легко
Сомненья совестью моей всечасно уязвимы,
И я гляжу в квадратный потолок,
На холст как будто ненаписанной картины...

2.
Пользоваться разговорами прекратить при общении надо.
Этот путь, подобно понятию истины ложной,
Являет собою безмысленность существования, то есть обратно
Гонит мысли ручей от истока молчания. Можно
Мыслью бумагу омыть двум пожелавшим общаться,
Но как потом показать друг другу прозрачные строчки?
Обоюдно равен объём и при разлитой, и влаге накапанной вкратце
И беспорядочна и непостижима прозрачность немого источника.
Если на пергамент молчания воспроизвесть себя проявление,
То рукопись эту не надо стараться кому-то и как-то читать,
Ибо её существо не открытие нового веяния,
А категория «свобода молчания» — её непонятная мать.
Составляющее её природу меняет отношение мысли и письма,
Изобретая для себя чтения некую форму,
Не обозначенную геометрией, а механические па,
Подобны сигналу бедствия во время шторма.
Если сказать, что она погибла от ошибки в исканьях,
То люди при общении вынуждены говорить,
Но потом неизбежно меж ними возникнет молчание,
И его характера придётся улавливать нить.

3.
О СМЕРТИ.

Как будто если б не было природы
И вещи все, родства не помня, к правде шли
И, чистые от смысла, становились
В моих глазах прозрачным чувством
Так человечьей жизни стены, своды
Порой незримыми мне чудятся. В дали,
За благовонной дымкой заблуждений,
Храм жизни мне покажет алтари
Всем нам предначертанного искусства.
Там, где обычно мнят могилу или гроб,
Я вижу меру всех вещей на свете,
Которая осветит душу, чтоб
Нас ослепить и с истиной пути оставить
В покорном спокойствии блаженства.

4.
К ПОЭЗИИ.

Инструмент содержится меж действующей моделью и отображеньем существа.
Он не звучит, как то, что мы знаем. Он — расстояние между фигурами чертежа.
Весит меньше необдуманной метафоры, и души молекулярная паства
С идущими к нему, выйдя на просцениум вдохновения, читает монолог сторожа.
Только моя мечта, становясь воплощением рук, взалкавших игры,
Одновременно создавая правила, чтобы ими любоваться, не соблюдая,
Может меня научить, как смотреть на необузданное слово,
Которым я сейчас как письменностью располагаю.

И за мой вандализм подвергнет святому невежеству,
Проведя картинными галереями снов, соединивших небо и почву.
И захочу от десницы воздушной избавиться, отмежеваться,
И желание это представлю в виде собственной жизни.

5.

Шум расстелен в четырёх благородных поленах медной рамы и
Кулак сердца вцепился в рёберную решётку, предвещая расстояние.
Кареглазая дриада с грязными ногтями
Точно туча, которую молния ставит на заклание.
Потому что взгляни за окно: все деревья растут вверх корнями,
Здесь же пол с потолком уравнялись в правах,
Не смотри вверх и вниз, чтоб увидеть траву с облаками,
А руками убегающее пространство лови, не боясь наткнуться на прах.
Дождь откуда-то ткаться начнёт, созидая нетленные стены,
И достаточно станет себя, чтобы тут разместиться.
За висящими, распахнутыми очами окон всё так беспощадно пропитано временем,
Что невольно поверишь, что лжёт ожившая во взгляде зеница.
Понимать значит быть бесполезным. Утешает не это,
А в забытьи размеренный топот веществ по организму,
И то, что не долетит до тебя его беспардонное гулкое эхо,
Которому внемлет природа беспокойно и истово.
Солнце, как надкушенное яблоко, ржаветь оставленное
На горизонте стола... Что-то проснётся, и ты захочешь лечь.
Сейчас я расскажу, как это выглядит.

6.

Говорят, что поверхность Земли — это стена,
А углубленья — попытки сделать окно.
И где в котловинах гигантских морская ходит волна,—
То это стремленье в проёмах создать стекло.
И звёзды с пристальным и трепетным вниманьем
Разглядывают нечто сквозь атмосферный сон.
Быть может тайну их в созвездья сочетанья
Или свой свет вплетают в темперу икон.
Цвета планет, легенд плющом опутаны,
Желают превратить окно в витраж.
Галактик коконов, комет — небесных струпьев,
Присохших к телескопам, ощущаем взгляд.
Как блаженный странник, шествуя деревней,
В резные ставни с занавесками взглянёт,
Но подвластно движимый неведомою целью,
С хозяином душистый чай не изопьёт.

7.

Храни страдание своё прекрасной жизни вопреки.
Росой посеребрённый стог вчерашних нег, подачек Музы,
Деревьев, единственных друзей, проросших в литосферную плиту.
Всегдашнее движение к тебе не та святая укоризна,
Существованье, что покоится внутри, ко сну бессилием взывая.

То века живут. Сквозь хохот их, бесхитростью пленённый,
Я погружаюсь в гул и темноту и, тыча пальцем, называю
Часы, недели бытия. Что осветить и как, лишь Солнце знает,
А человечий перст не луч и часто помогает делать книги,
Но книги это тени и они не в силах осветить то, как удары сердца раскалывают душу.

Привычки к летоисчисленью и чтенью книг, и простоте структур —
Лишь шрамы на моём лице. Когда ж струёй небесной естества
Мне заменяют пять чувств, то измерение вещей становится никчемным.
Так в первые мгновенья мирозданья всё равносильно совестью дышало,
Любовь дописывала строчку, а далее рождению принадлежало всё.

8.

Здание цвета топлёного молока,
Где лица дыр замазаны цементом.
Средь личностей, что ежедневно открываю я в себе,
Я прославился знанием предназначения комнат.
На крыше выставка была картин слепого живописца.
Дыша миазмом откровения, столпились знатоки.
И подходили к картинам, как подходят дикие птицы,
Спустившись с небес поглядеть первый раз на людей.
Вспотев от восклицаний, били дружно по плечу автора,
Который рассматривал отсутствие зрения.
Но тут пришёл одноокий отрок в седой власянице
И спросил, кто отдаст художнику один глаз.

9.

Когда б меня не завалили в глубокой яме валунами,
Христовым сёстрам и приходу не запретили бы молиться обо мне,
Тогда б я жил на дереве в дупле и разговаривал с ветвями,
Даря ночному облаку виденья, сочинённые во сне.

10.
О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ТЕЛЕ.

Однажды кусок земли полетел на небо.
Его там радушно встретили, так как там никого не было.
Зрение заменили видением и он принял всех за своих,
Стал нишей и прозван был Вниз.
Ему поручили слышать ход облаков,
Вместо ушей вручив ему пару лунных серпов.
Но закатного облака пламень и рассветного облака тень
Он вобрал в себя, чтобы обогреть несчастных людей.
Но уже не помнил ни озарения, ни книжный закал,
И ни небесных, ни земных начал.
Его на известковой стене изображают мелом,
А для удобства обозначают телом.

11.

Весь мир в одежде из глаз моих,
И я не знаю, кто заплакал первым.
Мы трепещущий отражениями хрустальный шар,
Породивший стекающую слезу Млечного Пути.
Поэмы, как тела деревьев по реке,
Застывшие куски движенья
В потоке межзвёздной любви.

12.

Цела ли человеческая жизнь как муравейник?
Отменит наше рабство жизни цель?
Быть живой соломинкой или внимая сердца пенью
Своею сущностью тень облака считать,
Опровергая этим всю жилища прель
И примеряя снов хрустальных стать?

Как в крепости, от натиска самих себя,
Мы прячемся в траве и на деревьях,
И оправданья ищем в облаках.
Но можем ли мы себя к всем ним причислить?
И что мы в этих всех прекрасных звеньях?
Быть может, наблюдатели за жизнью?..

13.

Я перестану жить в монастыре,
Когда толпа деревьев станет рощей,
И можно будет ей читать псалмы:
Пусть буквы будут листьями. Напрасное
Их сочетание в слова зашелестит,
А книги будут как стволы.
Все звери превратятся в облака,
Чтоб сквозь себя свет солнца пропустить
И человечий взгляд передвигать,
И это будут купола.
Монахи захотят стать почвой,
А их желанье станет полем.
В нём сочную, богатую траву
Косами крыльев птицы соберут,
Чтоб ветру песни подарить.
Иконостас отменит горизонт,
Объемля всё незримым шаром...
Волшебный колокольный звон
Прольётся трепетным дождём.

14.
ВОЗРАСТ.

На Земле есть восемнадцать континентов,
И ни один мне не известен до сих пор,
Являясь мне то вытянутой лентой,
То беспорядочным скопленьем островов.
Твой гроб стоит как размер стихотворный,
Конец рожденья суши в беспомощной воде,
Когда, сплотившись в новую Гондвану, чудотворный
Дух заселения объявится ко мне.
Не как сейчас ветром мысли неумелой
Свищу в руинах сомнений на убеждений плоскогорьях,
А наполнять той жизнью, о коей мечтать не смею,
Наблюдая ежедневную природную фантасмагорию.

15.

Я скорбь свою пытался излечить игрою тихой на свирели,
Но вспять струиться вскоре стало прожитое время.
Оранжевой пластмассы инструмент мной выкраден из школьного шкафа,
Источник хоть не чист, но всё-таки мелодия жива.
Слегка шипя прерывистым дыханием моим.
Не столь при помощи перстов застывших возникал созвучий нимб,
И не прочитанным движением души отяжелённой,
А сердца немолчным, остервенелым звоном.
И ветер в выбитых очах заброшенной часовни
Гудением свободным помогал, меня считая ровней.
Но я на свист и вопль, разрыв и хохот сбился
И предал звук, приютивший меня в тишине, и недолечился...

16.

Наши головы воздушные шары, всё остальное тело балласт.
Озарение горит в горле, и холодные пещеры мозга наполняет тёплый контраст.
В той пещере мысли-сталагмиты, сталактиты — их дела,
И в конце концов они в колонну слиты и получается догмат:
Одухотворённое движение к друг другу потолка и пола.
Меж тем в пещере спёртый воздух, капелью недожёванный.
Хорошо писать соплями. Эти прозрачные буквы говорят
О малозримости мысли.
Вот вам палец в роли слизня
Создаёт грамоту, видимую в луче,
Значит, сопли не скисли.

Мы все живём со стороны.
Плетём венки из проволки колючей
И под ноги себе бросаем, когда ребёнком босоногим топчем травы,
И восклицаем: «О времена! О нравы!»
Мы поклоняемся памяти. Её нетерпимость спасает нас.
Стыдно мальчикам своих седых влас —
Неокрашенной радости...

17.

Выучив все ветки на деревьях,
Солнце в листья обращает буквы,
И трава сжелтелая поверит
В эти поднебесные хоругви.
ш ш ш


СОНЕТЫ ДЛЯ НЕНАСТРОЕННОЙ ГИТАРЫ (1999)


I

На белом небе чуть заметно движенье светло-серых облаков.
Ветер качает поблеклые струи ивовых ветвей.
На скрипучей тележке коробку двое везут стариков.
Галка что-то клюёт в прозрачном кульке.

На пригорке с пожухлой травой обломок бетонной плиты,
Полузасохшая ель и ореховые кусты.
Ребёнок за кошкой бежит к заброшенной голубятне
По снегу, на котором виднеются проталин сырые пятна.

Ворона шагает по тонкому льду на луже.
Тополя постукивают и поскрипывают ветками.
На потрескавшемся асфальте обрывки бумаги кружатся.

Никого нет на песочном поле, окружённом проволочными сетками.
Мужчины в ватниках роют канаву, чтоб вода не затекала в подвал.
Еловый лес наполнили сумерки, и уже переходят дорогу, чтоб перебраться сюда.

II

Когда пристально смотришь на знакомые вещи, они кажутся незнакомыми.
Как будто ты ребёнком произносишь своё первое внятное слово.
Ты увидел его в зеркальной книге, где созвездия слов будут связаны всего лишь человечьими законами,
А почувствуешь время в последний раз здесь, то по-другому его скажешь, и уйдёт оно в детское лопотанье молчания снова.

Меж этими событиями будешь говорить, и ветер подымет прах с земли,
И люди из него присвоят то, что нужно им, а может, не присвоят ничего.
Иль дуновение мысли подымет опавшие чувства (так парусами снабжают корабли),
Или в ветрила войдёт ветр узкой дороги, и откроешь себя самого.

Даже если всё так, что теперь мне увидеть? Что произнесть иль кого?
Для чего и зачем так бренчат безыскусные струны,
Сквозь забытье и беспамятство тянут из начала в конечную сторону?

Ведь сейчас, стоя один перед зеркалом и глядя в явно чужое отражение,
Что остаётся говорить, дабы успокоить хотя бы трясущиеся руки? Разве только:
«Когда пристально смотришь на знакомые вещи, то они могут видеться незнакомыми...»
ш ш ш

Не опускайся до маразма,
Но в недрах сдержанной души
Порывов яркого сарказма
Не удержи.
Когда задушит непогода,
Проклятье вкрадчиво вверни
И бред родной любого рода
Проговори.
Согни себя в дугу тугую
И пальцами вспахав словарь,
Безоговорочно ликуя,
По клавишам ударь.
О сладость ранящего звука!
Ты ложная, не злато медь.
Но на искуснейшее ухо
Однажды наступил медведь.
Не пропадать таланту зря
Там, где сомненья просто скука
И «Гамлет» — просто болтовня,
И Дездемона просто сука.
1996 год
ш ш ш

Ехал на ослике Вельмус Второй
в шубе парчовой, с толстой сумой.
Следом за ним смоляные рабы
цепи златые несли для сумы.

Лес показался за синей горой,
и притомился Вельмус Второй,
рабы притомились, ослик издох,
Вельмус Второй продвигаться не смог.

Тысячи лет долгих спустя
два археолога, глину меся,
цепи нашли и златую суму.
Вельмусу нынче она ни к чему.
ш ш ш

Августовский дневник.
21 августа 1997 года.
Я сижу на ветке молодого дуба. Я, как и дуб, молод, но иной молодостью, и всё потому, что деревья живут дольше по времени, чем люди. А я, памятуя о том, что все люди, с которыми я общался, считали меня человеком, интуитивно считаю себя таковым. Хотя, по правде говоря, всё может быть гораздо сложнее. Если бы я отучился от вредной привычки читать книги и не знал бы, что такое логика, то наверняка стал бы не думать и рассуждать, как люди, а стал бы существовать. Вот я и существую, и мне не требуется ничего, чтобы наполнить это понятие, наподобие того, как поэты наполняют себя ощущениями. Я существую, и дуб, на ветке которого я сижу, существует, и существует взаимосвязь между нами. Но она не нужна ни мне, ни дубу, ни людям, с которыми я общался, ни даже молодости, которая упрямо твердит о нашем с дубом сходстве.
22 августа 1997 года.
Кроме всего прочего, я люблю рассказы о том, что ничего не произошло, или ничего не происходит, или ничего не произойдёт. Ибо всё это проникнуто временем. Я, правда, не знаю, каким образом, но всё равно становится легче. Кроме образа есть ещё «не образ» или «нет образа». Я обозначаю его «бюмъ». Бюмъ — это то, что не произошло, не происходит и не произойдёт. Если бы бюмъ воплотился в рассказ, то сомневаюсь, что кто-либо из него что-то понял или даже увидел его. Кабы бюмъ стал человеком, то покончил бы с собой, утопившись во времени, так как ни один предмет, насыщенный живым духом, не смог бы ни воспринять, ни прочувствовать его. Так что его материя подарена пространству, о котором можно лишь сказать, что оно легко, а сам он, бюмъ непосредственно, странствует. Думаю, бюмъ смог бы дружить с поэзией. О ней тоже ничего не известно, хотя её самой написано много. Я написал слово «бюмъ» на стене в подъезде.
23 августа 1997 года.
Дождь это загадочное явление, связанное с небом. Есть глупые высказывания в учебниках о том, что дождь проникает на землю из каких-то атмосферных слоёв. Конечно же это бессовестные враки, которыми забивают головы и без того несчастных детей. Дождь берётся не из атмосферы, а из неба. Описание, тем более осмысление, этих волнительных процессов ни при чём, ибо кощунственно — подражать природе. Последней, и в самих себе, и вокруг нас, мы нанесли столь много увечий, что говорить, что природа, как таковая вообще, красива, и умнее даже самой себя, всё равно что тыкать пальцем в одинокого горбуна и рассуждать, что он был замечательным человеком, до тех пор, как я не дал ему ломом по хребту и не отпилил ножовкой ногу, но он и сегодня ходит, и у него остались прекрасные голубые глаза и русые кудри. Глядите на небо, а не на атмосферу, а круговорот воды в природе — это всего-навсего стихотворение.
24 августа 1997 года.
Меня занимает явление изменения. Я слышал, как говорили, что их не существует. А вот я в них верю. Вне всякого сомнения, духовная история людей походит на бесконечно длинное бревно: каждая отпиленная, обструганная и вырезанная часть называется новой и присовокупляется к уже имеющимся, становясь составной того, что каждый человек осознаёт в себе: столп, колонну, крест, дровяной сарай. Меж тем, все части уже были новыми и в общечеловеческом и в частных случаях, а бревно одно и то же самое. Поэтому я понимаю, что это чрезвычайно по-человечьи — верить в изменения, но продолжаю делать это. Может быть, дело в противоречиях. Известно, что ежели человек, когда говорит, противоречит сам себе, то может родиться правда. Если случится, что два человека произнесут такую правду, то третьему, запомнив эти драгоценные речи, следует распространяться собой по поводу выводов. Если он меж двух правд выскажет себя как взаимодействие, то возможно рождение звука истины. Этот звук будет едва различим, его дыхание будет плохим, ибо отравленный, спёртый воздух здравомыслия исказит первые минуты его существования, но звук жив. Из таких звуков можно будет лепить буквы алфавита. Алфавит этот будет годен один день. Завтра будет совсем другой подход, другое запечатлевание речи.
25 августа 1997 года.
Существует множество цветов. Конечно, приятнее было бы осознавать, что цвет один. Именно один, а не един. Именно он, а не анатомические палочки в глазах, говорит мне о том, что происходит в стране, которую люди обзывают полем зрения. Это удивительная страна, о которой практически ничего не известно. Загадкой является её значение. Из тех ежедневных летописей цвет-один доносит до нас лишь слабые отблески вида и значения, а палочки — лишь предчувствия. Я ни за что не захотел бы ослепнуть, но слепые — святые люди, ибо, поставленные в условия лицезрения местности обитания мысли о пространстве или воспоминаний о тех отблесках или предчувствиях, которые мы пытаемся разгадывать каждый день, они становятся обладателями опыта и знания, недоступного нам, и говорят на языке той страны, что ежедневно для нас непостижима. Быть может, что там, где мы видим фабричную стену и запылённые каштаны и противные автомобили, укающие и рычащие, скрывается то, что в вечно нескучном воздухе посредством энергии вечного вдохновения плывут квадраты из молекул искусства грядущего. А под ними мудрецы, нищие, писатели, странники, философы создают небоземельные дворцы. Между прочим, в окне сквозь воздух протянут кабельный провод и горлицы, когда поют на нём, мокнут под дождём.
26 августа 1997 года.
Ходил по свету человек, который всегда имел при себе икону творившего чудеса старца, как носит кто-либо с собой фотографию родственника. Он жил бумажным табаком, осенней листвой и крупой небесной. За свою жизнь он не склеил ни единого крыла, не помнил многого в своей жизни: деревянных мечей, родителей, разбитых коленей, удилищ и карандашей. Подходя каждый раз к давно высохшему от пролитых слёз, мёртвому телу часовни, он замечал, что перекладина упала с креста и небеса посажены на кол.
27 августа 1997 года.
Мне чувствуется, что меня считают любовью. Жизнь это учитель, а бытие ученик. Я — взаимоотношенье меж ними. Бытие нерадиво (поначалу) чувствовало знание из-за прекрасных построек из меня. Довольно теперь засорять восприятие одного другим движениями личности. Пусть не будет каких-либо отношений, пусть царствует понимание, и то — как основа того, чем меня (мне чувствуется) считают. Это необходимо для существования личности на роли книжной мудрости.
28 августа 1997 года.
Рай — это град, заселённый несчётным множеством людей, каждый из которых говорит и общается только с собой и не испытывает одиночества. Так грустно, что я ни чуточки не понимаю разговоров в троллейбусе. Я давно заметил, что троллейбус — самая прозрачная в мире вещь. Похожа на крыло у ветряной мельницы. Вот вращаются мысли, а в наступленье на них скачут, как Дон-Кихот на Росинанте, троллейбусные разговоры, и социум становится святым страдальцем, вращаясь уже на них самих, а закат в свою очередь превращает всех в флаг, чтобы после размашистого полукруга бросить его к ногам праматери земли. Так кто-нибудь из нас бросает последние деньги бродячим музыкантам, чувствуя, что этого достаточно, чтоб они нас поблагодарили, и ничтожно мало, чтоб заглушить удушья совести.
29 августа 1997 года.
Трепетное ощущение программы настырно прячется в стихи. Вычёркивая их из памяти, кинуться к книгам, чья медленность втягивает в эпоху. Чем более чувствуешь эпоху, тем ближе становишься к пенатам своих ранних идей. Выделив из бесконечного дробления личности два наиболее приближённых и поставив им задачу: на топливе взаимопроникновения и чрез тройной путь (упражнение руки — упражнение мозга — упражнение себя) слиться с хрустальным естеством человечества и прикоснуться правильным дыханием к смысловым атомам бытия (засор длань основы). Затем появится молекула вечно грядущего искусства, то есть отсутствие скуки и неповторяющиеся циклы вдохов-выдохов. Подверженная беспорядочному движению вечно рождаемого нового бытия, она обусловлена душой. Вот, что я считал первым делом, началом, экспериментом над собой, так я ощущал эпоху. Эпоха вечная тема для любого человека, и поэтому сейчас о ней чувством радеть не следует, ибо подвергать неразвитому рациональный ход некрасиво. Оттого и прячется трепетное ощущение программы в стихи.
10 сентября 1997 года.
Я заметил на стене своей квартиры зелёного кузнечика. Я очень люблю и очень боюсь животных. Поэтому, опасаясь нападения со стороны загадочного существа с двигающимися прозрачными конечностями и тёмно-зелёным рогом в конце туловища, я встал на табурет из дерева и пластмассы с синтетическим ковриком и сбросил кузнечика лупой в белую кепочку от жары. Путём каких-то малопонятных мне самому и бестолковых манипуляций я поместил эту личность на подоконник и нахлобучил стаканом. Тут я отдышался, умерил дрожь в коленных суставах и принялся жадно смотреть. Всё получилось очень красиво и трагично, как жизнь и существование. Кузнечик, лишённый свободы, наверно, страшно недоволен был ещё тем, что в его судьбу, начертанную прожилками на крыльях, проникает взгляд субъекта с урчащим от волненья желудком. Отняв у жителя травы минуту его жизни, я, наполненный бесполезным умилением и раскаянием, отворил окно и предоставил его новорождённой его свободе. Но тут неожиданно невольник недавний стакана не пожелал предаться прыжкам по виноградной лозе, опутавшей мой дом. Наоборот, стал передвигать свои ходули, украшенные суставами, походящими на капли росы, таким образом, что пересёк границу окна, вернувшись на подоконник. Тут я стал недоволен поведением этого живого образа, ибо почитал недостойным убегать от суровой действительности в моём грёзоизготовительном храме. Надо просто существовать, а не бороться за существование. Твори в условиях осени свои скачки, играй неслышную мелодию своего пищеварения или на худой конец стрекочи, достигая грубого человечьего уха, но не прячься, коль лето унёс северный ветер. Хотя, может, он-то и занёс тебя ко мне. Поймав себя на этой мысли, я уже хотел было приютить, оставить его на роли последней части его скрипичной полугодовой жизни, но вдруг неожиданно кузнечик скакнул в обратном направлении и скрылся навсегда. Набегали порывы ветра, в квартире начали хлопать двери, и я закрыл окно и взял со стола тёмно-зелёную тетрадь.

Иван Дубяга (р. 1980 г.)

[]

Н.В.
В листьях опавших сегодня прибавилось пепла.
Дождь сидит и вишнёвый чай свой медленно лижет.
Он наблюдал за паром, я наблюдал за светом
Огня, который сжигал сложенные пополам листья.

Все знают одну вещь, и забыли, что это тайна,
И поэтому прячут её, кроша и сминая, как хлеб.
Если в приступе свадьбы люди возлагают цветы к Штефану чел Маре,
То улетевшим осенью птицам они даже не подумают смотреть вслед.

Уползут быстро змеи, убегая от сброшенных панцирей.
Увлечение лужей надоест вскоре лёгкой воде.
В этом городе только вороны на зиму каркать останутся,
Как было уже замечено, не помню, где.

Если всё совпадает, то прошёл ровно год.
Разве можно за такое время думать о расставании?
И когда тебе скажет он же «не кури», то наоборот
Будет долго пружинить от стен моё тебе пожелание.
ш ш ш

Ночью я выпиваю кружку воды.
Я просыпаюсь в три дня, у меня нет еды.
Если есть сигарета, я курю её лёжа,
если нет, я иду её стрелять у прохожих.
Я сплю на кухне и мне не нужно ничего.
У меня есть место где спать, но может не быть и его.
Если придут друзья, то может принесут с собой есть.
С меня падают штаны, в которые я не мог раньше влезть.
День мой проходит под потолком на диване.
Я не интересуюсь тем, что вижу в оконной раме.
Мне неинтересен снег, к чёрту людей и машины.
Но если меня выгонят, я не задумываясь куда-нибудь двину.
Я не ел весь день, мне вправду не нужно ничего.
У меня есть плита и одежда, но я не знаю, что такое тепло.
Ничего меня не держит здесь, и вряд ли меня тянет туда.
Я лежу у стены на кухне и не тороплюсь никуда.
И диван отвезёт меня туда, куда мне будет надо,
а пока он стоит на одном месте и даже не дышит.
Если я что-нибудь говорю, меня обязательно кто-нибудь слышит.
Если я кого-нибудь вижу, то мне обязательно рады.
Вот уже скоро полночь, скоро все в округе закроют глаза и будут спать,
и за углом могут кого-то побить, а я могу об этом не узнать.
Я не смотрю телевизор, поэтому не в курсе никаких событий нигде.
Единственное, что я хотел бы, единственное, о ком я хотел бы знать —
это, конечно, о тебе.

Павел Павлов (р. 1980 г.)

[]

Я хочу сидеть в какой-нибудь тесной и грязной забегаловке,
Кушать чай, слабый и невкусный, но горячий,
Испытывать чувство не очень сильного голода,
Курить противную сигарету,
Зажимаясь в углу, смотреть на хохочущих и стыдливо прикрывающих безобразные рты размалёванных девиц,
Делать свои неспешные выводы о прохожих,
Спешащих никуда не спешить,
Вспоминать слова об отсутствии радости.
А оно опять пришло, село рядом, прищурилось и сильно ткнуло пальцем в грудь,
А я, как всегда, слишком тяжёл, чтобы остаться на месте:
Упал со стула на спину и даже не встал.
Зачем? Ведь на него всё равно нельзя обидеться.
И, лёжа на холодном цементном полу,
Я закуриваю новую сигарету,
И последней отгоняю мысль о тебе.
ш ш ш

Тёмная кухня.
Лица горят.
Тёмная кухня.
Свечи горят.
Тарелки звенят.
Тарелки звенят.
Нету чая.

Кто-то ходит по тёмной квартире
Кто-то ищет что-то в сортире.
Идут разговоры о мире.
Идут разговоры о мире.
Нету чая.

За окном темно.
За окном светло.
Бабочки с глазами.
Мухи с хоботками.
Нету чая.

Хмурые соседи
Увели медведя.
В кухне тараканы.
На столе стаканы.
Нету чая.
ш ш ш

Я лежу на снегу и гляжу в небеса.
Я лежу и гляжу и снег идёт полчаса.
На ветвях застыли птицы в форме колеса.
Под землёю кроты обрели голоса.

Александр Милькичёв (р. 1980 г.)

[]

Середина лета

Устав от жары, решил я поспать,
Но часы завопили «встать!»
Ну что ж, если я ещё жив,
Пойду вынесу мусорное ведро.
Подъезд встречает нечищенными зубами и цингой.
Вокруг приятная сырость и жирные мухи, кружащие над трупом бродячего пса.
На лестнице встретил соседа-старика с истлевшими руками.
Крыши пестрят обнажёнными телами.
Сотни людей охотятся за холодным пивом.
Морг работает без перерыва.
Такая дрянь: сердечно-сосудистые заболевания.
Вот замедляет бег медная ночь.
Птицы готовятся улететь прочь.
Всё чаще на ногах моих плед.
Упали первые листья с деревьев.
Что случилось?
Мне в ответ:
Лето кончилось.

Абсурдное сказание о сказках, или Мирская жизнь братьев наших меньших

Это были времена золотые
Что ни сказки, то шедевры мировые
Буратино, Руслан и Людмила,
Синяя Борода, Красная Шапочка,
Винни Пух и все-все-все
Эти сказки знают все
От Фиджи до Улан-Удэ
Шли года, менялись лица
Но сказочники не могли остановиться
Они стирали все границы
И в потолок могли мочиться
А вы представьте, что бы было
Если б Пушкин вдыхал «Момент»
Если б Линдгрен ела мыла
А Перро месил цемент
Если б это всё случилось
Мы б не знали ничего,
Классика б пошла на дно
Но что случилось бы тогда
Когда б сбылась вся чепуха
Об этом расскажу вам я
В сказке без начала и конца

Жил да был не знаю кто
Говорят что Дед Пихто
Слышал я, что было деду
Лет примерно так под сто
Жил, играя на трубе,
Гуслях и роялях
Но на флейте не играл
Карты, жаль, сползали
А однажды, вот беда
На него упал комод
Ну и заорал же он, как в лесу удод
И от крика от того
Зубы выпали у нeгo
Челюсть набок повело
Глаза в стороны развело
A тем временем на улице стало темно
И стали казаться ему страшные образа
Самым жутким видением была его жена
Ей уж точно больше ста
К тому ж она пьяна
Да я ж убил её вчера часов примерно в восемь
Носками, которые не стирал лет 88
И подумал он: она
Отомстить ко мне пришла
Так и съехал дед с ума
Что ни просишь — всё «ха-ха»
Он теперь Наполеона
Видит в день раза по два
Скажете, эта история грустна?
Нy что же, перенесёмся в странные леса
И проведём опись населения
Представляю вам Кощея
Ярого борца за идею
Он одобрял любую глупую затею
А теперь он висит на цепях, коченея
Но вскоре он будет повешен на рее
Возле шпиона-брадобрея
Вот Водяной
Торговец огненной водой
Он ненавидит сухой закон и людей с кобурой
У него была куча друзей,
Многие из которых сейчас, увы, кормят червей
И ещё Водяной знаком с Бабой Ягой
У которой нелады с головой
Баба Яга старая карга
Она наставляла мужу рога
А теперь ей не светит ни хрена,
Так как отсутствует одна нога
Но она переправляет героин с юга
И это она отравила маленького Мука
Кого мы видим возле нор?
А, это Леший, профессиональный вор
Он недавно украл у медведя топор
У белок — таз и патефон
Он наносит моральный урон
И пьёт тройной одеколон
Вот Кот Учёный, известный профессор,
Изобретатель машинных рессор
Он против власти попёр
Променял цепь на ковёр
И пошёл штурмовать Гостиный двор
А теперь на зоне создаёт божественный хор
Синяя Борода — сексуальный маньяк
Его страсть — французский коньяк
Он самый опасный преступник леса
Он стреляет по комарам из обреза
И режет своих жён звездой от погон
Кто занимает в центре столик?
Это контрабандист Кролик
Он провозит всё от золота до носков
И не боится тюремных оков
Ведь он купил всех государственных дельцов
В списке которых — Черномор, глава таможни
Он прёт всё что можно и не можно
Чтоб отмыть деньги и спасти самого себя,
Он создал фирму «Черномор и сыновья»
Вот Винни Пух, толстый банкир
У него денег полный сортир
Он любит мёд и ненавидит рыбий жир
Он Пятачка кумир
Пятачок — водопроводчик. Он вечно пьян
Каждый вечер он падает на облёванный диван
Ещё Пятачок надувает шарики
Особенно если в них клей
Он часто останавливает Ослика
И, наливая, говорит «пей»
Ослик — вялый интеллигент
Он дико ненавидит суету
Все думают, что он секретный агент
А он всего лишь грузчик в порту
Кто там по рельсам ползёт
И ищет на перроне теплоход?
Кто, разбивая бутылку о самолёт,
Говорит «плыви, пароход»?
Его не принимает множество стран
Будем знакомы — Ёжик, местный наркоман
у него в башке изъян
Он сожрал вчера Коран
И принял духовный сан
Вот Руслан и Людмила
Бонни и Клайд этого мира
Они грабят все банки подряд
А недавно они ограбили охотный ряд
Они любят друг друга больше денег
Их мечта — купить золотой веник
Кто ездит на «Форде» в столь поздний час?
Узнаёте? — Карабас-Барабас
Владелец казино
Предпочитает преферанс, иногда играет в очко
Самая глупая игра, по его мнению, домино
Вот шеф полиции нравов Буратино
Его длинный нос редко отказывается от кокаина
Его знакомая проститутка Мальвина
Которая совратила Пьеро и Арлекина
Здесь Крыса Шушера содержит публичный дом
Каждый мужчина этого леса с нею знаком
Буратино за нею давно следил
Пока триппер из подхватил
Вот Доктор Айболит
Он под деревом сидит
Почему же он сидит?
Да параличом разбит
Просто у него конъюнктивит
Простата, оспа и бронхит
Здесь пучеглазая Сова
Занимает должность Фармацевта
Она выписывает всё
Включая клизму и вино
В тот день, когда Сова зла,
Она выписывает полоску мышьяка
Оттого численность населения так мала
Словно прошла чума
Кто ищет по кладбищу гида?
Это Мальчик-с-пальчик, переносчик СПИДа
Он болеет, но не показывает вида
Его подвели грязная игла и пьяная уборщица
Красная Шапочка — королева подиума
Она собой хороша
Но вот беда — недостаток ума
Оттого она молчит почти всегда
Но когда она говорит
Такое впечатление, что перед тобой троглодит
Она прекрасна, когда спит
Кто вылетает в окно, козла забив?
Для кого варенье аперитив?
Вы правы, это Карлсон, частный детектив
Он следит за всеми, как евнух в гареме
Он информацию продаёт
И, кстати, неплохо живёт
Вот лиса Алиса, местная певица
Она очень часто матерится
Её интервью с трудом терпят журналов страницы
Bсe с нетерпением ждут, когда она со сценой простится
Кот Базилио, её импресарио
Любит футбол и бразильца Ромарио
Каждый вечер он считает доход
Но вообще он моральный урод
В каморке — папа Карло, опальный генерал
Он часто выходил в астрал
А теперь он в телогрейке едет на лесоповал
И его путь лежит далеко за Урал
Серый Волк — балтийский рыбак
Он продавал кильку и хотел купить барак
Но ударил мороз и бизнес зачах
И теперь он ищет пиво в калмыкских степях
Я мог бы долго продолжать
Пить аспирин и не чихать
Но нужно ли вам обо всех всё знать?
Ведь ещё немного, и вы будете блевать
Ещё запачкаете кровать
Или, того хуже, ляжете спать
Ну ладно, хватит лгать
На самом деле я устал писать
Итак, конец. Иду бухать.


Дальше мои стихи 98 года.


* * *

Раз ты решил, что ты поэт,
то рано поутру вставай
и зарифмовывай, мой свет,
порок и подвиг, ад и рай.

Я в детстве не любил стихов.
За ними чувствовал обман.
Потом в отрочестве засов
открылся. Смысла океан

я вдруг прозрел — и был спасён,
или напротив — я пропал,
и сквозь сиюминутный сон
к себе дорогу отыскал.

А, кстати, как-то Лев Толстой
заметил, что стихи писать —
это как будто, за сохой
идя, при этом танцевать.

Так кто же прав? И понял я,
что тот и прав, кто смысл открыл,
кто свет бессмысленного дня
собою одухотворил.

Нас всех бессмыслица, как рысь,
всегда лениво стережёт,
и от неё нас только мысль,
пока живая, бережёт. 30.3.98.
* * *

У меня от тебя перелом глаз.
Я сжёг всё внутри, но я помню тебя.
Я готов умереть, но прошу, не сейчас,
когда я отмечаю День твоего дня.

Это не вопрос ума или глупости,
это не вопрос уродства или красоты.
Ты держишь меня за руки над пропастью — не отпусти,
но если отпустишь, всё, что я буду видеть,— это только ты.

Как в океане корабль всегда в середине пространства,
так и я — и вокруг ничего, кроме тебя.
Я заглядываю в лицо собственного постоянства
и отмечаю Ночь твоего дня. 6.98.
* * *

В благоуханных тех садах любви
все быстро превращаются в скелеты,
и на бумаге вдруг слова мои
выстраиваются порой в сонеты.

Когда слова мелодией одеты,
для всех тогда понятнее они,
а у меня для вас стихи одни
и не услышаны, коль не пропеты.

Как чётки, пробегают в пальцах дни,
никчемные, ни мыслью не задеты,
вопросов нет, кругом одни ответы,

и ясно всё, куда ни поверни.
Не верю в нехорошие приметы,
пусть даже и сбываются они. 5.8.98.
* * *


посвящается Евгению Бутенко

Встреча у коряги
Мистерия
====================
Действующие лица:
—Отшельник
—Дева
—Трое Калек
====================
—Отшельник:
По сумрачным лесам я проскитался половину жизни,
и многих знал, не встретив никого,
и вот настало время укоризны,
поляна оправданья моего.

Сейчас туда, под корни и коряги,
испуганно Калеки пробежали.
Их трое, и они меня узнали:
я их переводил через овраги.

Один — с тремя глазами, но без рук,
он непрерывно изрыгал проклятья,
записочек полно в карманах его платья,
а в волосах живёт тысячелетний жук.

И даже тёмной ночью не всегда он затихает,
сопровождая крики пляскою бровей:
без передышки мысли оглашает,
которые в моей родятся голове.

Все слышат, все хохочут, плачут и икают.
Хотел заткнуть его я, но не по силам это мне.
И вот теперь в лесу все мысли мои знают,
и взгляды любопытных виснут бахромою на спине.

Второй — других презрительней и выше,
в ушах трепещет волосатый мох.
Он приспособлен, чтобы вечно слышать
всё то, чего я вымолвить не смог.

Кисель его мозгов насыщен для меня желанным,
но даже если б он хотел про всё мне рассказать —
он безо рта. И как он ест, не знаю,
да, в общем-то, и не желаю знать.

Зажал фломастер он в единственной ручище,
которая растёт там, где пупок бывает,
но никогда и ничего не пишет,
пока его никто не истязает.

К нему я приставал, я бил его по узловатым ляжкам,
тянул за нос, давал под дых и перцем дул в глаза,
а он, противный, как полночная затяжка,
одно лишь слово рисовал: «Нельзя».

А третий — на одной ноге и с десятью руками,
в коляске детской с автоматическим устройством для перемещенья,
пестрят в коляске мыши, упыри и тараканы.
Я до сих пор не понял его предназначенья.

Не знаю, почему они меня боятся.
Затихли там, в земле, и притаились, нахлеставшись браги.
Я чувствую, что должен с ними разобраться,
но я боюсь залезть под корни и коряги.

—Дева:
Быть может, я не всем придусь по вкусу:
коры во мне излишек, листьев и репьёв,
медведем правый бок искусан,
под мышкой — гнёзда воробьёв,

уста сладки, как выстрел из крапивы,
я притягательна, как чаща,
как облака, нетороплива,
и пристают ко мне отшельники всё чаще.

—Отшельник:
Вот вышла на полночную поляну
и разлилась повсюду лунным светом.
Я развалюсь, как куча глины, если гляну,
но гляну всё равно, я знаю это.

Не потому ли Дева нам приятна,
что позволяет нам забыть себя,
зарыться в летаргические пятна
придуманного радостного дня.

Я чувствую, что понят этим взглядом,
и в этом оправдание моё.
Уже неважно, что коряга рядом,
и залезать не нужно под неё

—Дева:
Я помнила тебя, когда ты был пострел,
а я старушкой побиралась и болела.
Теперь ты стал развесистый и поскучнел,
а я, как водится, помолодела.

—Отшельник:
Наверно, между нами надо уменьшить расстоянье,
тогда достигнешь ты любимых угловых размеров,
и прозмеится замыканье,
возникнет карстовая пещера, загадка для землемеров.

—Дева:
Прошу тебя, не приближайся ближе!
Ты болен — это мозговая грыжа.
И даже, вижу я, твой посох заболел:
покрылся паутиною, потрескался и побелел!

—Отшельник:
Что посох! Посмотри-ка лучше на меня:
во всём лесу не сыщешь ты алканней!
Но что это? Из-под коряги светят три огня!
Сейчас Калека вылезет! Хана мне!

Тряся жуком тысячелетним,
все мои мысли Деве разболтает.
Нет, не могу я примириться с этим!
Сейчас он у меня узнает!
(залезает под корягу)

—Дева:
Ну вот и скрылся он, и я опять одна,
как озеро, прозрачное до дна.

Я слышу звуки битвы: под корягой
с калеками своими он затеял потасовку.
Они сильны, опившиеся брагой,
у них я видела замшелую верёвку.

Но и Отшельник зол, он просто им не дастся:
жука тысячелетнего он топчет и курочит механизм коляски,
за руку из пупка хватает святотатца...
Кипит борьба. А я хотела ласки.

Ну, ничего. Травой я разбросаюсь
и муравейной кучей прорасту,
а сердце станет — старый одинокий заяц,
и я покрою не одну версту

невзрачными цветами ожиданья.
Прощай, Отшельник! До нескорого свиданья!
конец 7.9.98.
* * *

Две ладони


(пока не оконченная диалогия)
====================
Действующие лица:
—Женя Бутенко—
—Владик Переверзев—
—Автор—
====================
—Женя Бутенко:
На днях я нёс на свалку вентилятор,
который отказался мельтешить
и создавать пародию на ветер.
Согбенный механизм с тремя ушами
я нёс в руке, и с каждым новым шагом
противней мне казалась эта куча
металла, гаек, шайб и проводков.
Я, наконец, не вынес, и с размаху
на существо сей пасквиль шандарахнул
об железобетонную плиту.
Как радостно колёсики взлетели,
высвобождаясь из кошмара схемы
и уходя от грубого соседства,
к какому их принудил человек!

—Владик Переверзев:
Как видно, ты не любишь механизмов?

—Женя Бутенко:
Не то что не люблю, а — не приемлю!

—Владик Переверзев:
Но что без механизмов человек?
Мы в школе по истории учили,
как утром из пещеры древний житель,
преследуемый голодом, выходит,
и ну копать коренья! До обеда —
глядишь — наковыряет с полкило.
И вот помалу принялся смекать он,
что голова сильна не челюстями:
порой соображает, что к чему.
Он начал землю взбадривать сохою...

—Женя Бутенко:
И гордый конь тогда стал — просто лошадь.

—Владик Переверзев:
Не отвлекайся...

—Женя Бутенко:
Хватит, надоело!

—Владик Переверзев:
Ты, стало быть, считаешь, что прогресс...

—Женя Бутенко:
Весь твой прогресс — всего лишь облегченье
процесса перевариванья пищи.
Ради чего корпит изобретатель?
Чтоб люди меньше двигали руками,
да и мозгами чтоб не напрягались,
лишь кнопки чтобы сонно нажимали.
Вот для чего хвалёный твой прогресс.

—Владик Переверзев:
А ты хотел бы снова жить в пещере?

—Женя Бутенко:
Что ты заладил со своей пещерой?
Да, я живу в пятиэтажном доме,
и этот человека гордый дом
нарезан весь на мелкие клетушки,
и надо мной горланят и топочут,
и подо мной шуршат и копошатся,
и справа, слева. Не могу икнуть,
чтоб дед соседский не припёрся с «Фантой».
Так чем же не пещера этот дом?
И лишь тогда приходит облегченье,
когда взгляну за окна на деревья.
Они одни меня не раздражают
в вонючих бестолковых городах. 8.9.98.
* * *

И когда отвалились ушастые ржавые двери,
и никто не трубил в золочёный торжественный рог,—
там стоял тихо Он, в Кого все мы так искренне верим,
он стоял и смотрел, но нас Он увидеть не мог.

Всюду были забытые жёлтые злые пространства,
и блестели три стрелки на циферблате часов.
Занавесила воздух домашняя тишь постоянства,
и напрасно привычный апостол смотрел на засов.

Он шагнул и вошёл в наши тесные милые дебри,
Он исчез в мельтешеньи освоенных нами минут,
Он остался надеждой на сон средь горячки и бреда.
Не горюй, что не видишь во тьме, ты же знаешь: Он тут. 10-20.10.98.
* * *

Катятся капли дождя.
Никогда не будет тепло.
Всюду серые спины людей
и лужи.
Скоро посыплется снег
и деревья уйдут в никуда,
и останется только уснуть
до лета.

Весна
отогревает стекло,
даже когда замело,
неуслышанным щебетом птиц,
неувиденным солнца лучом,
неугаданным знаком небес,
а ты
не слышишь, не видишь, не знаешь. 10.98.
* * *

За домом седлают коней,
всю ночь едут мимо меня.
Я с детства боюсь лошадей.
Купить бы живого коня. 10.98.
* * *

Они три друга с детских лет,
они как термос, где дружбы чай,
у них есть водка и печенье «Привет»,
есть дама налево и чей-то портрет,
есть низ, а верха нет.

И чем чаще встречаются, тем хуже видят друг друга,
пьют жёлтые виски под дохлые песни, подливая ушедшим дням.
У них есть всё, но их сближает лишь ругань.
Они не беседуют, каждый знает всё сам.

А вечером каждый из них закрывает свой дом
и долго жуёт, чтоб не зевать,
снимает уши в стакан со льдом
и начинает спать. 11.98.
* * *

Круговорот воды в природе



Тёплые воды Эгейского моря
омывали ступни Сократа.

Круговорот воды в природе.

Красивые резные снежинки
оседали на ушанку и ствол пулемёта
сержанта внутренних войск Иванова
на лагерной вышке.

Круговорот воды в природе.

Не знаю, о чём думал Сократ,
глядя на волны, омывающие его ступни,
а сержант внутренних войск Иванов,
глядя на ствол пулемёта, думал:
"------ снег!" 11.98.
* * *

В этой песне неясный мотив
и слов не разобрать.
Терпенье женщин и стуг мотыг
меня зовут воевать.

В карманах фиги — это теплей,
устали руки кричать.
Повсюду виден вечный выбор людей —
убить или зачать.

Вправо, влево и наоборот.
Неподвижны огни.
Я решаю, как кроссворд,
эти мёртвые дни.

Собака лает, а поезд идёт,
пересохший ручей,
влево, вправо и наоборот,
и бессмертный кащей.

Сколько можно в дверь неба стучать
в перерыв на обед?
В этих стенах нельзя дышать.
Этих стен больше нет. 11.98.
* * *

Длиннее ночи,
а дни короче.
Это всё, наверно, просто.
Называют это осень.
Мне всё равно.

Для чего тогда дожди и розы?
Ранняя черешня и бутоны розы?
А когда недоуменье устанет и уйдёт,
все умрут и встретят Новый год. 11.98.
* * *

От лампы остался
железный костяк.
Дом признался,
что я у него в гостях.

Но ветер вальса
троится в моих костях.
Моим оказался
простреленный небом стяг.

Под звуки вальса —
наше стадо во главе с козлом.
Я помню, раньше
это называлось злом,

и на каждой бомбе
висела икона с крестом.
Он очень добрый,
Он всех нас простит потом.

Заметает небо,
замерзает в снегу земля,
солнце смотрит слепо
из крылатого корабля.

В голом поле снежном
машут крыльями сто ворон:
«Будь с нами нежным,
а то мы тебя убьём». 11.98.
* * *

В этой комнате очень сложно жить.
Она безразлична к этому.
Но можно писать стихи и курить,
присматриваться и прислушиваться к незаметному.

О такой клетке для птиц внимательных
мечтает, наверное, любой птицелов.
Чернота за окнами очень старательна.
Она испытывает вес моих слов.

Но всё равно ведь есть мысли непроизнесённые,
кафель, линолеум и плита,
и снаружи прильнувшая заоконная
дымом подёрнутая чернота. 11.98.
* * *

Просцениум целительных трапеций,
предсердие, предчувствие тех специй,
каких полно в кастрюле бытия,
и где варился, стало быть, и я. 11.98.
* * *

Утром на небо возвращается свет, и я знаю,
как много вещей, которые мне не нужны,
как много людей, которых я не понимаю,
как холодно в тёмной подмышке синей зимы.

Забивают мне рот сказанные мною пустые слова,
и когда я иду, я иду не «куда», а «откуда»,
но и сзади, и спереди — одинаковая синева,
лишь чуть-чуть впереди, на востоке, светлеет как будто. 1.12.98.
* * *

Пелевин, «Омон Ра»



Горят лучи луны и света
поочерёдно над землёй.
Летит советская ракета
и посылает позывной.

В снопах лучей, как на копейке,
летит в пространстве шар земной,
весь в атмосферы телогрейке,
и посылает позывной.

Укутан в мякоть шлемофона,
летит советский космонавт.
Он на орбите, будто дома,
и Родину он не предаст.

А вот сидит начальник ЦУПа,
телеметрии слышит звон,
и по утрам «Подъём!» он грубо
кричит в свой чёрный микрофон.

У телека под вечер все мы,
устав от вахты трудовой,
сидим — и вот программа «Время»
свой посылает позывной.

А космонавт — он так устроен:
он просто подвиг совершит.
Ему дадут звезду Героя,
коль при посадке не сгорит.

А коль сгорит, — дадут посмертно,
сыграют си бемоль минор,
и глядь — другие беззаветно
штурмуют космоса простор. 6.12.98.
* * *

Блестели рельсы, как река.
Был впереди неясный путь.
И невдомёк нам всем пока,
что ничего нельзя вернуть.

Не спешите уходить,
не успев договорить!
Но время всё равно идёт.
Пора прощаться. Поезд ждёт.

Пришла пора, разорван круг,
и две ладони — над костром,
но до сих пор не умер звук,
когда мы пели вшестером.

Не спешите уходить —
надо нам договорить.
Но время всё равно идёт.
Пора прощаться. Сломан лёд. 8-14.12.98.
* * *

Зоопарк



1.

Рыба в аквариуме.
Она испытывает все возможные траектории.
Но и они однажды исчерпаются,
и рыба продолжит, уже повторяясь.
Прозрачная вода.


2.

К медведю разные чувства,
но главное: «Ай да Топтыгин!»
А вообще — обидно за юбку и самокат.
Этим доказывают, что он умный.
Да, это так.
И, наверное, ум — это и есть
умение понять связь между юбкой и самокатом
и вечерней едой. 30.12.98.

 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список