|
* * *
Когда устаёшь грустить по ушедшим,
качается голова, как пустая сума.
Чтобы понять многое, надо стать чуть-чуть сумасшедшим,
и тогда поймёшь, наконец, всё, и тут же сойдёшь с ума.
15.1.99.
* * *
Жене Бутенко на 20-летие
Облетел 20 раз вокруг звезды, но ещё не покрылся загаром,
и хотя ощутил, что в тебе есть Бог и природа,
не настраивается гитара,
и мелодии толпятся у закрытого входа.
Это — ветер навстречу, это — ещё один искус.
Движение узнаётся по сопротивлению материала.
У тьмы отвоёваны «Механизмы Искусств»,
«Новая Геометрия», «Дырявое Одеяло».
Бытие ждёт новых мыслей и строк.
И гитару настроишь, мелодиям вход отворяя.
Пусть не старик, не Державин, и не сходя в гроб,
но — благословляю.
15.1.99.
* * *
Вот жил такой товарищ-домнул Быску.
И вот он умер. Сердце.
Остановилась кровь.
Мозг перестал работать.
А я дней сорок и не знал об этом,
и для меня он вроде был живой.
Но мне сказали.
А если б я уехал?
Внезапно и надолго? Навсегда?
Он для меня остался бы живым.
А где теперь товарищ-домнул Быску?
Одни ответят: его просто нет,
ведь не было его, пока он не родился,
так и теперь.
Другие скажут про Петра с ключами,
про Страшный Суд, про божий рай, про ад.
Но я б спросить хотел его:
Где ты?
Слышишь ли?
Я не спрошу.
Что толку шевелить губами в пустоте,
произносить слова, которые распались для него
в бессмысленный набор ушедших звуков?
«Да здравствует товарищ-домнул Быску!» —
вдруг крикнул я и вздрогнул.
Слова прозвучали, и вот их уж нет.
Они там же, где теперь и он,
но он прекратился раньше,
и они его вряд ли догонят.
Они были, и теперь их нет.
Или, если перестановка что-то меняет,
их нет, но они были.
28.3.99.
* * *
Цикады и жабы — и вот начинается ночь.
Слегка холодает, становится сыро, туманно.
Дрова отсырели, костёр будет трудно разжечь.
Но будут ли звёзды? Далёкие жаркие страны?
И про Аргентину, наверное, лучше забыть.
Газеты кусок, и ещё, и дрова задымились,
и я начинаю всё явственнее понимать:
на свете Австралии нет, просто все сговорились.
3.5.99.
* * *
На что похоже солнце?
На этот вопрос следовало бы
(после долгого взгляда)
поправить ворот, чтобы не так дуло,
повернуться спиной и уйти.
Но как уйдёшь,
если понял иллюзорность движения.
3.5.99.
* * *
Филипп Гефсиманский вынимает
красивых жужелиц мысли
из двустворчатых книг бытия.
Он сидит на террасе,
и зной так тяжёл,
что отмахиваться бесполезно.
Здесь раньше город шумел,
жили люди, рожали детей
и по праздникам пели.
А теперь на долгих бульварах
и на улицах
меж покинутых белых домов
разрастаются джунгли.
Колонны террасы покрылись тёмно-зелёным плющом,
виноградом и вьющейся зеленью
с большими сиреневыми цветами звездой.
Идти никуда не надо.
Вокруг — ни души и разноцветные птицы.
Чем птица ярче, тем громче кричит.
Филипп понимает:
как бы они ни кричали,
ничего измениться не может.
Взломав асфальт,
на перекрёстке растёт
молодое дерево неизвестной породы.
Кто-то написал на стене
белой краской из баллончика:
«Всё к лучшему в этом лучшем из миров».
По штукатурке забора
и по надписи
прошло несколько трещин.
Один Филипп теперь может понять
смысл полускрытых лишайниками и мхом
белых значков.
Потом,
когда он исчезнет,
останется ли смысл в значках?
Вот о чём думает иногда
у двустворчатых книг Бытия
на увитой цветами террасе
под тяжёлым зноем
последний человек на Земле.
27.5.99.
* * *
Я протягиваю за кофе стебель руки.
Рядом поют, блуждают в трёх соснах мелодии.
Я знаю: это друзья, я помню — они не враги.
Мы шагали след в след, те тропы давно заболотились,
и к коже прилипли чешуйки прожитых лет,
будто чистил рыбу, но рыбы нет.
Здесь не так уж душно,
есть о чём говорить,
но лучше не нужно.
Буду спокойно плыть,
равномерно дышать,
просовывать руки в упругую мокрую воду.
Ничего вокруг не видать.
Опять обещают жаркую погоду.
Я вплываю в камыш гостиной.
Чернота тишины подёрнута рябью цикад-голосов.
Дотлели угли экрана: он победил, вздымает два пальца антенны.
Дрейфую в спальню, закрываю глаза на засов.
Уползает в болото сна
жаба сердца в бородавках холестерина.
Цветёт за стеклом окна
рассветная скарлатина.
7.6.99.
* * *
Среди пальм среднерусской полосы
выгуливают бультерьеров.
В обёртке от "Bounty" одноразовые шприцы
со следами крови когда-то крутых кавалеров.
Из окон — позывные «Вестей» — политического сериала.
Пенсионеры отдыхают после посадки картофеля.
Дети сбрасывают одеяла.
Комары кусают статую Аристотеля.
Аристотель подозрительно лыс,
на нём большевистский пиджак.
Выигрывая попеременно, играют в очко ширь и высь.
После самогона язык как наждак.
Мясорубка дороги цедит фарш пешеходов.
Чирей солнца зашёл за рёбра берёз.
Из мозгов, как из огородов,
лезут ростки «Барбаросс»
в виде листовок на столбах с буквами «РНЕ».
Надо запомнить: начинается с петард.
Блохи живут и в золотом руне.
По-украински «байстрюк», по-английски «бастард».
По-русски много коротких энергичных слов.
Маленькие моногорода
некому и некогда пустить на слом.
Вокруг фабрики крапива и лебеда.
На ж/д вокзальчике закрыта касса.
С востока цистерны тащит локомотив.
На каждом живущем здесь — надпись
«нет перспектив».
8.6.99.
* * *
Ты похожа на горсть песка
в жаркий летний день, когда хочется пить.
Ты так светла, твоя совесть чиста,
я так хочу тебя забыть.
Тёплый мягкий асфальт,
очень много травы,
раскалённый шар над головой.
Мы идём к воде,
мы ныряем и хохочем,
а потом ты загораешь, а я лежу рядом с тобой.
Ты так бесхитростна и так проста,
и я часто боюсь, что ты можешь пропасть,
и я всё время хочу спасти тебя,
но я не знаю, от чего тебя спасать.
Вечер с неба упал,
ты что-то прячешь в руке,
я стою, как дурак, мне ни за что не угадать.
Так и не угадал.
Я просто — ящер на поводке,
и этот ящер боится поводок потерять.
15.6.99.
* * *
Бегут, тащат вещи, садятся
в вагоны. Да, это — вокзал.
Сподобил же Бог так забраться!
Никто здесь меня не узнал.
Есть время — могу оглянуться,
но времени, кажется, нет.
К вагонам толпою все рвутся,
готовя измятый билет.
Никто никого здесь не знает,
но чем-то похожи они:
от прошлого всех отсекает
один отправления миг.
Как птиц перелётная россыпь,—
но здесь не считают ворон:
тележки с колёсами вносят,
от веса пригнувшись, в вагон.
Чем ближе момент отправленья,
тем явственнее суета,
решительней передвиженье.
Они занимают места.
Захвачен горячкой посадки,
иду — и всё ближе вагон.
«Не надо, пустите, ребятки!»
Пустили. Пустеет перрон.
А вот опоздавшие мчатся,
толпятся, толкают опять,
шумят, тянут вещи, садятся,
торопятся что-то узнать.
Объявлено уж отправленье.
Всё сделано. Можно присесть.
В купе начинают движенье
|