|
* * *
Из горизонта шар
вылупился, полез
двигаться и дышать
зимней зарёй небес.
Ломкие иглы звёзд
в синюю акварель
канули, и мороз
бережнее теперь.
Будто из древнего сна
падая, так нежна
манная белизна,
и никому не нужна.
4.1.13.
* * *
Деньки былые фанфаронства,
пир плоти, царство естества!
Что ж ныне? — дзен, Гоа, толстовство,
уныло-зимняя Москва.
И думаешь меж медитаций:
туда бы мудрость, а сюда
ту ночь, когда она остаться
решила у меня. О, да!
Ту ночь сюда б! Но что с ней делать?
Взять в круг сегодняшних потуг?
Зачем же память уцелела?
Для назидания, мой друг.
4.1.13.
* * *
Владимирский жив овраг,
наполнен он до краёв,
на дне не сдаётся мрак
предутренних страшных снов.
Врастопырку ветки растут —
кровеносная кутерьма! —
и сваливаться начнут
на днях с крутизны дома.
Я с псом посреди зимы,
овраг, снег, из печек дым,
и, как у Брейгеля, мы
стоим и туда глядим.
6.1.13.
* * *
В шутовском колпаке убеждений
в тот момент, когда жизнь истекла,
восходить стану я по ступеням
из надежды, любви и тепла.
И чем выше, ясней и понятней
видны суетность мыслей и дел,
их ненужность. Всего вероятней,
по-другому бы я не сумел.
Вспомню: мал был я; лето, деревья,
солнцем косо бликует окно,
жмурюсь, и понимаю теперь я:
что-то главное спасено.
Вот всё выше, всё ярче, теплее,
я иду, а усталости нет,
и понятнее мне, и милее
вереница бессмысленных лет.
И последнее из наваждений:
миновала ступеней верста,
шутовской колпак убеждений
я снимаю — под ним пустота.
7.1.13.
* * *
Рождественского снега белизна.
Всё сыплет сверху, словно из кармана.
Снег шёл всю ночь, и нам подумать странно,
что где-то не случается зима.
Приливы океана, пыль песка,
бананы, свиньи, хижины на сваях,
тепло на островах, и там не знают,
что в эту ночь Спаситель родился.
7.1.13.
* * *
Под берёзами холод и сырость,
ноздреват раскисающий снег.
Здесь дорога застыла,
и домов больше нет.
За дорогой заборчик ветхий
и участок саженей в сто,
и сидят воробьи на ветках
непонятно каких кустов.
И гудит, как будто тоскует,
поезд с фонарём на хвосту.
Одна ветка ж/д на Тумскую,
а чуть севернее — на Москву.
За рекой, за долиной широкой
начинается серый лес,
и я думаю: так далёко
для чего я сюда залез?
7.1.13.
* * *
Восемь сонетов о любви
Ты говоришь, что терциум нон датур,
что хватит с нас кругов и квадратур,
а я лишь вижу, злой и бородатый,
живот твой впалый, грудь и от кутюр,
разбросанный по креслу в беспорядке,
цитируешь ты Хайдеггера мне,
а я ору, мол, собирай манатки,
лекало шеи гладя, как во сне.
Движенья оттесняют тлен вопросов,
и виден, виден путь на Ханаан!
Зачем-то эта женщина — философ,
к тому же стерва. В общем, мне хана,
и, выдержав разлуку небольшую,
опять её, конечно, приглашу я.
8.1.13.
* * *
Для Рубенса натура пропадает,
но Рубенс в нашем граде не живёт,
лишь я слежу мучительно, как тает
варенья капля, пав ей на живот.
Моих усилий ни к чему расход,
без КПД, без толка и отдачи.
Вот лето. Вот шезлонг. Мы с ней на даче.
В стакане свежесваренный компот.
Неумолимо вечер наползает,
душа моя трепещет, словно заяц,
в её руке я вижу новый кекс,
я выгляжу, как дохлая ворона.
Возьму сейчас Брокгауза-Евфрона,
найду и зачеркну там слово «секс»!
10.1.13.
* * *
Едва открылся утром магазин,
как ты, спеша, ведёшь меня в подсобку,
среди коробок, ящиков, корзин
из запахов продуктов грех наш соткан.
Вот ты легла — пахнуло иваси,
вот сверху я — и портятся бананы.
Вот лук загнил — мы в клинче, как борцы,
и воблою несёт благоуханно!
Вот-вот достигнем перевала мы,
в подсобке, как всегда, одновременны,
вскричим под сладкий аромат халвы
и запашок морожено-пельменный!
Всё это кроя въедливо-мужским,
фальшивят в хоре запахов носки.
10.1.13.
* * *
Свой жизненный оберегая тыл,
во мне ты склонна видеть лишь паяца.
Барометр на «пасмурно» застыл.
Давно уже пора себе признаться,
я инициативу упустил.
Ты нехотя приходишь на свиданье,
и, сколько бы о том я ни просил,
на поцелуй бесплодно упованье.
Непостоянство — вечный твой обычай.
Мобильник ноготком, как клювом, тыча,
не новому ли пишешь смс?
Добьюсь ещё я меньше, негодуя.
И взгляд твой на себе порой ловлю я,
он говорит: «А ты ещё всё здесь?»
10.1.13.
* * *
Когда я вижу снова этот клип —
прошло уж больше двух десятилетий, —
я ощущаю, как тогда я влип!
К тебе тянулся, как малец — к конфете,
боготворил я каждый твой изгиб,
и ты пришла, и пали все преграды,
я возродился, то есть, я погиб,
и изнывал под тяжестью награды.
В тебя, как в жбан колодезной воды
изжаждавшийся путник, я впивался
всем существом, не видя в том беды,
и вот, с воспоминаньями остался...
Да, этот клип... Мучителен разлад...
Все годы без тебя — кромешный ад.
10.1.13.
* * *
Сонет женский
Хожу я на балет из-за тебя.
Когда несёшь ты в пачке балерину,
я не гляжу на сцену. Мысль, свербя,
покоя не даёт: ужель отрину
восторг любви из ревности слепой?
Ужель не позвоню, не повстречаю,
и утром не скажу: «Проснись и пой!»?
Нет, не отринуть мне, я точно знаю,
и утончённой мукою бешусь
в кромешном мраке нашего театра:
ты выполнил поддержку, полон чувств
балетных, наносных. Вихрь па-де-катра
тебя и балерин твоих несёт.
Гляди, я отомщу тебе, урод!
|